Помоги проекту - поделись книгой:
Эмилиян Станев
Волчьи ночи
Весенние страсти
© Перевод Л. Лихачевой
Притаившийся в прибрежном ивняке селезень казался спящим.
Его темно-зеленая, с металлическим отливом головка, золотисто поблескивавшая под теплым апрельским солнцем, была наполовину спрятана под крыло, но и оттуда маленький, черный, как булавочная головка, глаз внимательно смотрел вокруг.
Время от времени селезень слегка поворачивал голову, и взгляд его то скользил по чистому светлому небу, где сияли пронизанные солнечными лучами легкие белые облачка, то опускался к воде. Там у самого берега беззаботно плескалась утка, то и дело выставляя над серебристой текучей гладью острый светло-коричневый хвостик. Разбегающиеся при каждом нырке волночки переливались всеми оттенками нежно-алых лапок, когда же она плыла, ритмичные покачивания длинной шеи плавно дробились в обтекающих ее тело струйках. Утка, видимо, целиком занятая поиском пищи, казалась спокойной. Она знала, что селезень охраняет и себя, и ее.
Но спокойствие это было обманчивым. Яйцо, оттягивающее плоское серое брюшко, напоминало, что пора как можно скорее вернуться в гнездо.
Притворяясь голодной, она усердно ныряла, надеясь улучить момент и ускользнуть от ревнивого возлюбленного. Равнодушная к его негромким нежным призывам: кря-а! кря-а! утка незаметно удалялась вниз по течению и наконец, воспользовавшись тем, что селезень на минутку отвел взгляд от реки, скрылась в густых зарослях прибрежного тростника. Покачивая отяжелевшим телом, она боязливо оглядела влажный луг, поросший молодой, еще не утратившей желтизны травкой, и дымящиеся вдалеке пары, где несколько пахарей размахивали стрекалами над белыми спинами волов.
Утка ловила каждый звук с чуткостью дикой птицы, охваченной жаждой материнства — тайну гнезда нужно было во что бы то ни стало уберечь от селезня. Стоило ему найти гнездо, охваченный гневом любовник перебил бы все яйца.
Утке нужно было пересечь луговину, спуститься к реке и, как можно ниже и незаметней пролетев над ивняком и водой, достичь островка, заросшего густым тростником.
Там она спрятала гнездо, сплетенное из сухих водорослей и устланное нащипанным с ее грудки пухом. Под ним уже лежали четыре зеленоватых яйца.
Но утка не успела добраться и до середины луга, как показался селезень. Встревоженный ее отсутствием, он сердито крякал, а утка старалась сделать вид, что просто захотела попастись на молодой травке. Но селезень, уже не раз обманутый таким образом, разгадал ее замысел и дал волю ревнивому гневу. Вцепившись ей в шею клювом, он яростно топтал ее, выдирая лапами перья. А потом погнал к реке, словно ревнивый муж, ведущий домой провинившуюся жену. Добравшись до реки, он несколько раз торопливо, словно кланяясь, покивал подруге, чувствуя, как в его маленьком птичьем сердце разгорается разбуженная ревностью страсть. Тихонько покрякивая, селезень оттеснил утку к воде и, опьяненный любовью, поплыл у нее на спине. Течение понесло их вниз…
За этой вспышкой страсти последовала вторая, еще более бурная — утка еле успела оправить помятые перья.
Потом птицы вышли на берег. Пригревало солнце. Текущие с гор вешние воды пахли свежестью и дикой геранью, их струи с тихим плеском набегали на камни, а с поля тянуло запахом разогретой земли. В зеленовато — голубой глади отражались покрытые молодой листвой ветви старых ив, белое брюшко хлопотавшей у гнезда сороки и пестрые фигурки утки и селезня.
Селезень дремал. Утка, словно собираясь взлететь, взмахивала крыльями — оправляла помятые перья. Помня о первой неудачной попытке, она терпеливо выжидала момент, удобный для нового бегства. Пристроившись рядом с усталым, но умиротворенным селезнем, она принялась пощипывать его темно-зеленую головку кончиком розоватого клюва. К этой коварной ласке утка обычно прибегала, когда хотела, чтобы селезень поскорее уснул, довольный и спокойный. Но на этот раз у нее ничего не вышло. Зрение и острый слух селезня были начеку — он слышал и протяжные крики пахарей, и далекое поскрипывание плугов* и глуховатое постукивание сукновальни, над почерневшей крышей которой вилась тонкая струйка дыма. Сквозь тихое журчание реки он различал любой грозящий опасностью шум: не только предупреждающее чириканье испуганного дрозда, но и гулко отдающиеся в размякшей земле шаги охотника Таке, вот уже два дня подстерегающего утиную пару.
Однажды Таке все же выследил их, укрывшись в ивняке на другом берегу реки. Селезень заметил его и стал звать подругу. «Кряк! Крякк!», тихо и отчаянно покрикивал он: улетай, улетай поскорее!
Дуло охотничьей одностволки было направлено прямо на него, но селезень скорее готов был погибнуть, чем спастись, бросив подругу. Утка взлетела вовремя — дробь дождем посыпалась в воду.
В другой раз на них напал ястреб. Птицы нырнули. Упрямый хищник кружил над рекой и бросался на уток, как только те показывались над водой. Лишь вконец обессилев от яростного преследования, он оставил их в покое, но и тогда продолжал следить за ними с верхушки высокого вяза.
Ласки утки становились все нежней и усердней. Селезень жмурился от удовольствия и покачивал острым хвостиком. И вдруг над ними засвистели крылья. Самец вскочил, тревожно вытянул шею и поднял голову к небу. Над ними вился крупный селезень. В воздухе явственно слышалось поскрипывание его маховых перьев. Этот овдовевший или покинутый самкой чужак хотел отбить у него подругу.
Селезень угрожающе крякнул, рванулся в воздух и, сделав над речкой круг, бросился на пришельца. Соперники взмыли в теплое синее небо, оглашая окрестности непрерывными криками. Крылья со свистом резали воздух. Каждый стремился подняться выше противника. Несколько пахарей, приставив ладони к глазам, следили за схваткой.
Селезни сошлись высоко над землей и вцепились друг другу в шеи. Сдавленно крякая, каждый изо всех сил хлестал противника крыльями. Перья и пух летели во все стороны. Свившись в клубок, птицы медленно падали на землю. Оказавшийся поблизости пахарь швырнул в них палкой, но промахнулся. Потерпевший поражение чужак вырвался и кинулся прочь, подгоняемый сердитыми криками.
Отогнав подальше незваного гостя, победитель гордо опустился на землю, но утки на месте не оказалось. Берег был пуст. Страстно призывая подругу, селезень беспокойно бегал по ивняку, кидался в воду и, забыв о всякой осторожности, описывал по ней широкие стремительные крути. Потом переплыл реку и принялся искать утку в залитом половодьем тростнике. Время от времени он останавливался и прислушивался. Может, отзовется? А вдруг ее унесло быстриной? Или просто затаилась где-нибудь и спокойно греется на солнышке? Опасаясь покинуть привычное место, он долго бегал вокруг и наконец решился подняться в воздух, чтобы взглянуть сверху. Далеко внизу осталось вспаханное поле, испещренное зелеными пятнами озими. Он видел далекие голубые горы, белую колокольню деревенской церкви, дорогу, упирающуюся прямо в горизонт, но утки не было и следа. Охваченный отчаяньем селезень спустился и медленно поплыл по реке. Утка появилась внезапно; бессильно свесив крылья, она камнем упала рядом с селезнем. Самец бросился к ней с радостным кряканьем, охваченный новым порывом страсти…
Под вечер, счастливые и спокойные, они полетели вниз по реке, чтобы провести ночь на полуразрушенной плотине давно покинутой мельницы.
Дни становились все теплее. Запестрели луга. По равнине плыл запах боярышника и полевых цветов. И вода, и небо отражали зеленую землю. Покрылись листвой подросшие молодые ивы. У старых повисли на ветвях мохнатые белые сережки.
Над подсохшей землей перестал куриться парок. Теперь от нее по ночам поднималась теплая волна, напоенная резким запахом молодой зелени. Громко и подолгу токовали перепела. Ссорились и гонялись друг за дружкой сороки. Серая цапля и длинноногий аист заняли свои прошлогодние места на берегу реки. Рыба метала икру, а кваканье лягушек не стихало до самого рассвета.
Утка снесла седьмое яйцо. Аппетит у нее не уменьшился, и все-таки она быстро худела. На безобразно выщипанной грудке не осталось ни единой пушинки, тело сделалось необычайно горячим. Селезень, распаленный запахами трав и нагретой солнцем воды, становился все более нетерпеливым и ненасытным. Неясное предчувствие потери беспокоило его, и он ни на шаг не отпускал от себя утку. Терзаемый подозрениями, он часто жестоко трепал ее и тут же переходил к самым горячим ласкам.
Вечерами они улетали к старой мельнице, а утром вновь возвращались на облюбованное место или паслись на нежной молодой травке заливного луга. Вдоль берега часто пробирался Таке. Гремели выстрелы, и по небу метались вспугнутые утиные пары.
Однажды вечером птицы готовились лететь к старой плотине. Солнце — громадное и жаркое — уже трепетало над дальним краем равнины. Косые лучи позолотили верхушки трав, заалела река, засеребрились плывущие в воздухе обрывки паутины. Весенний вечер вступал в свои права.
В этот день утка снесла свое последнее яйцо и в последний раз вернулась к другу.
Тело ее горело. Аппетит пропал. Изредка, больше по привычке, она лениво ныряла на дно, чтобы ухватить там улитку или несколько икринок, а потом подолгу оставалась на одном месте, неподвижная и задумчивая. Ласки селезня ее тяготили, нежность утомляла, и утка упорно и равнодушно сторонилась его. Птицы грелись на солнышке, молчаливо вслушиваясь в напевное журчанье реки. Весь этот день селезень не спускал с подруги глаз, следовал за ней повсюду, и ей ни разу не удалось его обмануть.
Выше по реке внезапно затрещала сорока. Селезень вскочил. Над ними, тяжело взмахивая крыльями, пролетела цапля. Приближалась какая-то опасность. Утка незаметно укрылась в ивняке. Селезень остался на месте и замер, весь обратившись в слух… Треснула сухая ветка, и на несколько секунд вновь воцарилась тишина. В зарослях показались высокая коричневая шапка Таке и еще что-то — длинное и блестящее…
Селезень все настойчивей звал подругу. Тревожно крякая, он бегал по берегу, предупреждал ее, умолял, но утки нигде не было видно… Что-то ослепительно сверкнуло, воздух дрогнул. Острая боль пронзила грудь селезня, он судорожно вскинул крылья и упал в воду…
Гром выстрела прокатился над рекой. Утка с шумом рванулась из
В небе угас последний луч солнца, только река еще поблескивала среди потемневшей равнины. Наступала ночь, встреченная меланхолическим кваканьем лягушек.
С тихим плеском набегали на берег волны. Утка, не шевелясь, сидела на яйцах. Ее маленькая головка неподвижно торчала над гнездом. Взгляд птицы, казалось, погрузился в созерцание таинственной силы, которая так властно захватила и оглушила ее. Словно бы размышляя об этом, она ловила таинственные шорохи весеннего вечера, слушала, как растут цветы и травы, и пыталась понять неуловимое кипение окружающей ее жизни.
У самой ее головы припозднившийся муравей силился утащить в муравейник пушинку, а далеко
Дамга
© Перевод А. Полякова
Дамга — старая волчица — употребила весь свой опыт и смекалку, выбрав себе логово именно здесь, в узкой расщелине между известняковыми скалами, почерневшими от времени, обросшими лишайником и мхом. Скалы образовывали сплошную стену, высотою в несколько метров, и постепенно уходили в землю, где росли дикая герань и папоротник. Густой лес надежно защищал этот уголок со всех сторон. Молодые жилистые побеги соснового стланика сплелись перед самым лазом в щель, а сразу под ним круто спускался обрыв, который издали казался мрачным и неприступным.
Напротив, меж стволов деревьев и сквозь тонкие веточки, проглядывала светло-зеленая плешинка пастбищ. Там не спеша бродили стада овец, лениво тащились за ними собаки и пастухи с толстыми палками на плечах.
Днем Дамга сидела столбиком перед входом в логовище или лежала на брюхе с вытянутыми перед собой лапами, положив на них свою массивную голову, и внимательно всматривалась в даль.
Как огромное белое пятно, перемещалось по пастбищу стадо. Дамга улавливала своим чутким слухом хруст сочной травы, пережевываемой сотнями челюстей, сопение и доханье овец. Желтые глаза волчицы с налитыми кровью зрачками жадно пожирали молоденьких ягнят, всю эту громаду живой плоти. При этом ее пасть сама по себе широко открывалась, исхудавшее тело охватывала дрожь, очи пламенели, а из зева по высунутому языку стекала тонкая струйка слюны. Дамга начинала глухо рычать, когда взгляд ее натыкался на собак. В ее груди ни на миг не затихала лютая ненависть к этим лающим существам. В этом бескрайнем жестоком мире еще сильнее их она ненавидела только двуногое животное, которое прострелило ей заднюю лапу два месяца тому назад. Рана до сих пор побаливала, и эта боль пробуждала жгучую звериную ненависть ко всем людям.
Тогда Дамга была матерью и жила не только для самой себя. Ей приходилось старательно скрывать свое логово, где копошились четыре волчонка, пока еще со светло-синими глазками, несмышлеными, тупыми взглядами. И когда она была вынуждена пробегать близ пасущегося стада, то из опасения за свой выводок постукивала зубами; за нею устремлялись с бешеным лаем огромные темно-серые псы; звонкие крики пастухов сотрясали воздух и ударялись об окрестные скалы, где эхо раскатисто повторяло их: те-у-у-у, дю, дю, ю! Караман!
Дамга добегала до леса и сбавляла ход. Она намеренно делала крюк по ложбине и пересекала пригорок в направлении, противоположном ее логовищу. Одна за другой отставали собаки, продолжая надрывно лаять и щетиниться. Она хорошо изучила каждую из них, узнавала их по голосу. И лишь когда за нею увязывалась беспородная зловредная собачонка, Дамга пыталась заманить ее в овраг, чтобы там разорвать на куски.
Кисловатое собачье мясо все же лучше, чем ничего, — это тоже свежая кровавая пища. Ведь Дамге требовалось теперь питаться за пятерых. Четыре сереньких живых комочка жадно впивались в ее отвисшие соски и, если молока не было, больно кусали их своими щенячьими зубками и сердито царапали лапками. А Дамге приходилось теперь часто голодать. Лишь изредка ей удавалось прихватить зайчишку или каменную куропатку, усевшуюся на яйца, но они не утоляли голода — наоборот, еще сильнее разжигали жажду свежего мяса. И тогда она, отгоняемая лаем собак и пастушьими криками, всю ночь носилась вокруг загона для овец, тщетно пытаясь хоть что-нибудь урвать. От бессилия и отчаяния волчица начинала выть, сидя на задних лапах, задрав высоко к небу морду, и ее жалобный стон постепенно переходам в крик ярости и злобы, которыми она, казалось, была готова затопить всю вселенную.
На высокой поляне, откуда хорошо просматривался весь этот девственный край — горный массив, покрытый похожим на вздыбленную шерсть лесом, глубокие овраги и речная долина, — Дамга останавливалась и оглядывалась по сторонам. Взгляд ее алчно ощупывал складки низин, поднимался к небу и устремлялся за горизонт, туда, где исчезала земля, необъятная, безграничная. Бывало, что она пускалась бежать без отдыха, все вперед и вперед — к солнцу, указывающему своим вечерним пожаром дорогу в забытый всеми мир, который ей так хотелось достичь. Она преодолевала бугор за бугром и выбегала на открытое поле. Тогда позади нее на небо выкатывался месяц. Волчица глядела на его окутанный тучками диск, останавливалась, чтобы повыть, и снова бросалась вперед, пока за ее спиной вновь не всплывало солнце.
Так она пробегала до шестидесяти километров за ночь, отсыпаясь днем в зарослях кустарника. Но, став матерью, Дамга прекратила свои ночные странствия. Какая-то неведомая сила упорно толкала ее назад, к логовищу, когда, промышляя по ночам возле сел, она вдруг оказывалась далеко от него. Охваченная приступом беспокойства и материнской нежности, Дамга едва ли не рысью с добычей в зубах, поскуливая, неслась к своему жилищу, сгорая от нетерпения поскорее увидеть своих детенышей.
Вся жизнь ее теперь протекала в постоянных хлопотах о пище, безрадостном одиночестве, вечном страхе и неудовлетворенности. Волчата быстро подрастали, теперь им требовалось больше материнской заботы и мяса. Дамга, как любящая мать, старалась обеспечить их в достатке и тем и другим. Долгими часами она лежала у опушки поляны, куда вечерами приходили пощипать траву косули. Волчица приобрела сноровку в охоте на молодняк: вместо того чтобы бросаться вдогонку за маткой, которая к тому же притворялась хромой, она сразу принималась отыскивать пятнистого козленка, притаившегося в кустах. Дамга убивала его одним шлепком лапы на глазах у жалобно верещащей матери, прежде чем затихал шумок от его попыток увернуться на своих слабых ножках от ее страшной пасти. Насколько с каждым днем подрастали волчата, настолько более жестокой и дерзкой становилась Дамга. Ее звериные инстинкты, коварство хищницы обострялись до крайности.
Она истребила почти весь молодняк в округе и принялась нападать на взрослых косуль, обычно поджидая их у родника, куда они приходили на водопой. Ей уже удалось задрать трех самцов, чьи покрытые еще весенним пушком рога потом нашли в лесу дровосеки. Дамга регулярно караулила возле источника, пока однажды случайно не столкнулась непредвиденно с опасным для себя врагом, о котором до тех пор имела в своем волчьем мозгу весьма смутное представление. Еще не зная всего, она вступила с ним в молчаливое, незримое противоборство. Это произошло как-то тихим августовским вечером.
Дамга осторожно ступала по тропинке, ведущей к роднику. Время от времени она замирала и поводила носом. Едва уловимый ветерок слегка колыхал воздух. Он шел из лощины, глубоко прорезавшей горы. На западе, за мохнатыми макушками холмов, догорал закат. Одинокое пурпурное облако, напоминавшее распростертые крылья птицы, зависло в прозрачном, с желтизною небе. Подсиненная мгла окутывала низины. Тени холмов огромными темными пледами ложились на их зеленые плечи. Лес стоял недвижим, лишь негромкое хлопанье крыльев доносилось из ложбины — это горлицы выискивали себе удобный сук для ночевки. Островерхие уши волчицы прядали, ноздри черного носа широко раздувались. Как и всегда, тут пахло сыростью и папоротником. Среди этих стойких запахов пробивалось еще и много других, но все они были хорошо знакомы ей, и поэтому она не обращала на них внимания.
Задрав морду, она сосредоточенно ловила легкую воздушную струю. До ее чуткого носа долетел слабый запах кожи и человека. Этот запах отдавал кислятинкой и напомнил Дамге те хомуты, которые она как-то сгрызла в заброшенной овчарне. Но от тех вдобавок еще сильно несло лошадью, а сейчас конский запах отсутствовал. Вместо него чуть припахивало железом и человеком.
Дамга сделала несколько осторожных шагов и застыла. Тропинка кончалась. От полянки ее отделяли только кусты. Волчица вползла в них на брюхе и сквозь зеленую листву просунула свою большую клинообразную голову. В тот же миг она ощутила опасность. Пока Дамга не догадывалась, что ей угрожает, но инстинкт подсказывал: надо немедленно удирать отсюда. На этот раз она несколько подзадержалась. Что-то несильно ударило ее в спину, ослепило, как молния, и пронеслось по оврагу раскатом грома. Резкая боль в правом бедре заставила ее взреветь. Волчица изо всех сил кинулась назад прямо через лес. В ушах ее стоял ужасный грохот, словно сами горы разверзлись. За ней тянулся алый след — это капли крови опрыскали землю. Перемахнув через гряду, она приостановилась и облизала рану. Одна дробинка содрала ей шкуру на спине, а другая насквозь пробила бедро.
В ту ночь Дамга не легла среди своих волчат в логове, а провела ее на обрыве, свившись среди каменьев, зализывая рану.
Рана скоро зажила, но ссадина на спине так и не заросла шерстью. Как приметное клеймо, эта бледная полоска кожи на ее хребте издали бросалась в глаза. После пережитого Дамга осторожничала и больше не решалась подстерегать косуль у источника. Она принялась рыскать возле овечьих загонов. Пастухи узнавали ее по белесому пятну и прозвали Дамгой — Меченая. Так она приобрела кличку и стала известна по всему нагорью как смелый и опасный хищник.
Волчата подросли. Днем они уже не спали в логове, а валялись возле него в лесочке. Дамга окрепла, поправилась, ее шкура загладилась, прекратилась линька.
Она не забыла того августовского вечера, но и не подозревала, что охотник продолжает настойчиво ее выслеживать.
Несколько ночей он подстерегал ее на подходах к кошарам и на горных полянах. Лишь убедившись, что она умеет беречь себя, он возвратился в село.
Лето прошло. Лес покраснел, как лисья шуба. Небо приблизилось к земле и как бы выцвело. Земля быстро выхолаживалась. Перезревшие травы и листья наполняли воздух тяжелым духом своей приближающейся смерти. Утра становились все прохладнее, а туманы в долине все гуще и белее.
В одно такое утро Дамга спала, свернувшись в клубок меж кореньев старого бука. Громкий собачий лай разбудил ее.
По верху холма бежал человек в зеленоватой одежке. Сыромятные ремни перетягивали крестом его грудь. На них держалась сумка и какая-то железная палка, поблескивающая на солнце. Человек пересек поляну и скрылся в лесу. Лай все усиливался, затем затих и снова раздался, но уже за пригорком. Дагма с тревогой следила за происходящим напротив. Не в первый раз она слышала подобный лай и знала, что он означает. Прежде чем волчица решила, в какую сторону ей лучше всего убегать, с холма прозвучал выстрел. За ним, как бы вдогонку эху — второй. Ударившись о горы, он разлетелся по речной долине. Дамга кинулась наверх, подгоняемая тем же страхом, который она пережила в тот злополучный августовский вечер. С тех пор она все чаще нападала в горах на след охотника, а ее уши нередко улавливали лай его собаки.
В конце октября Дамга обнаружила несколько капканов, поставленных на тропах, по которым она ходила к овчарне. Тогда волчица перестала пользоваться ими и проторила новые путики. Теперь она передвигалась крайне осторожно. Лишь в пасмурные, дождливые дни охотник не появлялся, и тогда она несколько дней проводила спокойно. К несчастью для нее, снег в тот год очень рано покрыл землю.
Голод сводил челюсти Дамге. Она снова принялась путешествовать: спускалась до самого поля, кружила возле селений и выбегала на проселки.
Однажды она встретила двух переярков — молодых волков. Это были ее сыновья. Дамга повела их за собой. Днем и ночью они скитались по белому покрову, следуя цепочкой друг за другом.
Густая пороша укрыла поле. Снежные бури замели следы диких животных. Напрасно Дамга пыталась отыскать убежища косуль. Вся возвышенность будто бы вымерла. Как-то метель продолжалась несколько суток. Наконец ночью небо продрало. В тучах проглянул мутный месяц в эту ночь матерой волчице удалось напасть на след косуль, но рыхлый глубокий снег позволил этим длинноногим животным благополучно скрыться от волчьей облавы. Дамга со своими сыновьями гнала их впустую до самой зари. Чуть не падая от усталости и голода, она повела свою небольшую стаю к старому логову.
Лес стоял весь в инее. Серебристые иглы на деревьях искрились в студеной синеве посветлевшего неба. Вершины гор набросили на себя розовые шали. Всходило солнце.
Неожиданно волчица, шедшая впереди, учуяла запах овцы. Она остановилась и прислушалась. Где-то тревожно затрещала сойка. Оба молодых волка навострили уши и, вытянув туловища, задрав кверху морды, ждали ее команды. Овечий дух становился все отчетливее. Он спускался с вершины холма. Дамга пошла прямо в том направлении. Переярки нетерпеливо напирали на нее сзади.
Вскоре стая вышла к опушке леса, откуда хорошо просматривалась небольшая полянка, засыпанная снегом. Следы человека описывали полукруг возле мертвой овцы. Следы были еще свежими, и Дамга узнала своего злейшего врага — охотника. Молодые волки бросились было к овце, но волчица свирепо залязгала зубами, загоняя их обратно в лес. Голод усилил ее злобу. Но ее сыновья не понимали грозящей им всем опасности и не желали слушаться ее. Сейчас она ничего не могла с ними поделать. В ответ на ее призывные взгляды поскорее убраться с этого подозрительного места переярки только скалили зубы. Целый день стая кружила вокруг трупа. Молодые волки хотя и подталкивали друг друга, но все еще не отваживались подойти вплотную к овечьей туше. Наступила ночь — морозная, ясная. Голод распалил очи хищников, и они сверкали в темноте, точно кошачьи.
Дамга самоотверженно боролась с соблазном. Стоя и сидя на снегу, она подолгу поводила носом. Своим красным языком все время облизывала острую морду. Ее сыновья рычали от нетерпения. Как тени, они мельтешили перед нею, перебегали друг другу дорогу и все ближе подступали к овце. Кроме запаха человека, волчица не ощущала никаких других признаков опасности, но вот и человечий дух пропал. Дамга медленно подступала к трупу. С вытянутой мордой, с поджатым хвостом, она была готова в любой момент отпрянуть назад. Обогнав мать, точно так же подходили к овце переярки, которых отделял от нее уже всего один прыжок.
Теперь запах мяса окончательно лишил ее сыновей рассудка. Оттирая друг друга* огрызаясь» они впились острыми клыками в овечью тушу. При этом каждый старался вырвать У другого из пасти уже оторванный шматок. Дамга наблюдала за ними с предчувствием, что все это плохо кончится. А переярки, совсем потерявшие головы от такого лакомства, продолжали жадно глотать свежее мясо. В темноте было слышно, как хрустят овечьи кости и урчат от удовольствия волки. Волчица вся тряслась, готовая вот-вот броситься вперед. Шаг за шагом она приближалась к трупу, рыча от страха и злости.
Затянувшаяся борьба с искушением озлобила ее до предела. Дольше Дамга не могла этого вынести. В прыжке она отхватила изрядный кусок мяса от туши, выдернула его из зубов своего сына и, давясь, с жадностью стала глотать уже подмерзшую свежатину. Ела волчица долго, не ощущая вкуса мяса, но когда острое чувство голода отступило, она почуяла необычную горечь в пасти. Тогда, прекратив жрать, она огляделась. Один из ее сыновей трясся всем телом рядом с нею. Дамга ткнулась в него мордой. Того повело в сторону. Его задние лапы подкосились, как перебитые. Он упал в снег и забился в конвульсиях. Чуть поодаль застыл на земле его брат.
Вздыбив шерсть от нахлынувшего на нее ужаса, Дамга собралась бежать. Вдруг сильная боль прорезала ей живот. Она сделала несколько прыжков, лапы ее заплетались. Ей хотелось бежать что есть мочи, но лапы, как чужие, не подчинялись. Зад заносило вбок, все мышцы сводило. Она кое-как дотащилась до леса и вошла в него, больно ударяясь о встречные стволы деревьев. Страшный огонь жег ей внутренности. Хватая пастью мягкий снег, она глотала его. Силы покидали волчицу. Ее крупное тело задергалось в судорогах, прежде чем беспомощно растянуться на снегу.
Светало. Сумерки в лесу рассеивались. В Дамге еще теплилась жизнь. Но своими желтыми угасающими очами она лишь смутно воспринимала окружающее — сливались в какую-то бесформенную массу деревья, размывалась граница между небом и землей. Мир, казалось, удалялся от нее и потихоньку исчезал из виду, хотя сама она пока оставалась на этом свете.
Сзади, из-за ветвей, показался человек в зеленой одежке. Его разрумянившееся от мороза лицо сияло торжеством. Солнечный зайчик запрыгал по нему. Подрагивающие от возбуждения ноздри глубоко втягивали студеный воздух.
Он встал над Дамгой и, увидев ее агонию, снял с широкого плеча ружье. Она неясно различала образ охотника, а через мгновение он совсем исчез во вспышке и грохоте, который подхватил ее и понес неведомо куда…
Над убитой косулей
© Перевод А. Полякова
..Лес плывет в предрассветном мареве. Иней тускло блестит, как старое серебро. Ночной мороз еще сковывает своим леденящим дыханием горы, в молчании и оцепенении ожидающие прихода нового дня.
Ни единый звук не тревожит этот студеный разреженный воздух. В ушах отдается только шум моих шагов, будто я все еще продолжаю идти. Такая мертвящая тишина ужасно действует на нервы. Я напрягаюсь от каждого шороха. Негромкий треск подгнившей веточки под ногами или глухие удары сердца заставляют меня замирать.
Я и не думаю про охоту — про собаку, которую старый путевой сторож, должно быть, уже спустил с поводка; я забыл, что там внизу, на равнине, где еще стелется мрак, остались города с близкими мне людьми — другой мир, который отсюда кажется мне суетным и странным. Величие гор заворожило меня. Заиндевелые ветви над моей головой сцепляются как руки, словно это деревья-великаны ведут меж собой вечную схватку. А над ними уже синеет небо — высокое и ясное, как исполинское око, которое созерцает пробуждающуюся землю. Оно поднимается все выше и голубеет. Звезды бледнеют и удаляются, как бы медленно возносясь ввысь, чтобы истаять в бездонной лазури.
На востоке, где склоны гор посветлели, сквозь дымящуюся мглу, словно из молока, показывается солнце, похожее на большой апельсин. Оно поднимается медленно, как будто покидая свое ложе на дне синих ущелий, которые курятся вулканами и исчезают, кутаясь в низких облаках.
Причудливые силуэты деревьев становятся все яснее — загадочные фигуры, только что казавшиеся живыми существами, открывают свои незамысловатые тайны в струях света, льющегося сверху. Вот воздушный океан прорезали первые лучи солнца. Лес радостно трепещет, разбуженный солнечным поцелуем. Деревья улыбаются. Тысячи неуловимых бликов начинают свою игру на их кронах. Каждое дерево становится похожим на огромную люстру.
Солнце разорвало свои утренние пушистые одежки. Все веселее и торжественней рассыпаются его лучи, точно звонкие золотистые трели.
Неожиданно откуда-то снизу, где на плечи гор уже накинуты пурпурные платки, доносится высокий, звонкий визг, который отдается стоном, прорезающим безмолвие леса. Звук делается все тоньше и вдруг обрывается, как перетянутая струна, затем снова рассыпается, словно тысячи колокольчиков расточают свой звон в морозном воздухе. Радостные нотки нарастают и берут верх в нем. Этот звук повторяется и раз, и два, а эхо разносит его по всем ложбинам. Теперь он превращается в низкий, бархатно — басовитый лай — спокойный, размеренный. Горы его подхватывают, делают мягче и гуще — он звучит то радостно, то как приглушенный вздох и разливается широким потоком, проникая во все складки их пурпурных тел.
Притаившись между двумя старыми буками, я чувствую, как что-то начинает распирать мне грудь и сжимать сердце. Радостью и бодростью наливается мое тело. Ноздри дрожат от возбуждения и жадно втягивают холодный воздух, насыщенный острым запахом плесени и влаги. Я ощущаю, как разгораются глаза и в их зрачках уже запрыгали лучезарные искорки, а губы сами собой растягиваются в улыбку. Собачий лай для меня что хорошая песня. Каждый мой нерв трепещет в ожидании. На отливающий синевой стальной ствол моего ружья наползает заблудившийся меж ветвями лучик, и тот краснеет, как от огня.
Сейчас косуля несется впереди собаки. Мысленно представляю себе ее черную мордочку, из которой вырываются на бегу клубочки пара. Она мчится с высоко поднятой головой, которая при каждом прыжке грациозно откидывается назад; тело ее напружинено, как натянутый лук, а темные острые копытца с хрустом вбиваются в смерзшуюся массу из листьев и травы и оставляют позади себя глубокий след. Изредка она останавливается и приседает, полусогнув ноги. Ее маленькая головка поворачивается назад. У самых рогов, напоминающих корону, нервно прядают острые уши. Ее сердечко заходится от страха. В больших глазах тревожно отражается каждый кустик и веточка. Она делает несколько прыжков и снова замирает. Так косуля очень похожа на балерину, которая исполняет свою партию под аккомпанемент собачьего лая. Какой-то миг она стоит неподвижно, удивленная настойчивостью и проворством своего преследователя. Совсем приблизившийся лай вновь вспугивает ее, и она несется дальше как сумасшедшая…
Подчиняясь инстинкту самосохранения, косуля бежит по озаренному наступающим утром лесу, в глубине которого ее коварно подстерегают два ружейных дула — это двое мужчин начеку с нетерпением ждут ее, подобно тому как игроки в рулетку следят за шариком, впившись глазами и затаив дыхание… Нас здесь только двое — я и мой товарищ, который затаился на противоположной седловине.
Лай собаки становится все отчетливее и громче. Вот он доносится уже с гребня холма, чьи покатые склоны напоминают опущенные плечи. Недвижный безмолвный лес, озаренный солнечными лучами, скрывает от меня переменчивый ход затеянной опасной игры. Я слышу, как собачий лай устремляется к седловине. Он пока далеко, но ведь косуля бежит впереди… Еще несколько минут она мчится навстречу своей смерти. Весь обратившись в слух, я ожидаю выстрела. Мое сердце отсчитывает мгновения. Дыхание спирает в груди. Я начинаю подрагивать от напряжения. Тявканье все громче… Вдруг я улавливаю растерянность в голосе собаки… Нет, она быстро возвращается на след. Значит, косуля только что свернула в сторону. Может быть, она учуяла моего товарища и сейчас направляется сюда, через овраг?.. Лай снова раздается совсем рядом с тем местом, где притаился в засаде мой приятель… Еще миг, и она ускачет… Что там происходит?.. Почему он медлит, почему?..
Наконец-то гремит выстрел. Он сотрясает лес — внезапный, подлый — а горы, похоже, опрокидываются и рушатся от этого грома. Эхо повторяет его и уносит вдаль. Собачье гавканье усиливается, нетерпеливо взбирается вверх по косогору, а затем неожиданно обрывается. В прозрачном, как хрусталь, воздухе отчетливо слышится радостное повизгивание гончей. Все закончено. Я глубоко вдыхаю. Дрожащими пальцами зажигаю сигарету. Где-то пронзительно пищит черный дятел. Крик этой траурной птицы напоминает плач… Снова наваливается тишина…
Еще издали я замечаю своего товарища. Он сидит на высохшем завалившемся буке и отсюда, с приличного расстояния, походит на гномика из детской сказки. Ствол его ружья, лежащего на коленях, кажется не толще спички. Возле него вертится собака, смахивающая на какую — то черную букашку. Она то появляется, то исчезает за деревьями… Я спешу увидеть косулю, которая-то, собственно, и собрала нас здесь.
Она лежит в нескольких шагах от поваленного бука, там, где ее сразил заряд. Повернув к нам голову, косуля смотрит своими застывшими очами. У основания ее изящной шеи, слегка изогнутой, как нос у старинной галеры, виднеется кровавое пятно, словно там расцвела алая роза. Сразу видно, что стреляли с близкого расстояния — крупные, с виноградные зерна дробины раскромсали ей мясо под белесой кожей. Это молоденькая косуля с черной, влажной и кроткой мордочкой.
— Тебе невероятно повезло, — говорю я своему напарнику. — Добыть косулю за такое короткое время. Верно, цыганка тебе наворожила.
Он продолжает молча покуривать, сидя на буковом стволе. В его серых глазах я замечаю радость, но почему-то пополам с печалью. Это меня несколько удивляет и разжигает мое любопытство.
— Как будто человека убил, — вдруг глухо произносит он, не глядя на меня.
— Ты не забыл, что мы не в театре? — усмехаюсь я. — Доставай-ка бутылку коньяка, и выпьем за здоровье твоей цыганки.
— Совсем близко подпустил ее к себе, — бормочет он, роясь в охотничьем ранце. — Уж лучше бы я промахнулся.
— Ты это серьезно? — спрашиваю я с недоумением, нахмурившись. Его причитания портят мне настроение. А мне сейчас легко и весело. Воздух пьянит. Солнце растапливает иней. С веток осыпаются ледяные хрусталики. Небо искрится свежестью.
— Охота, дорогой мой, это все равно что война. Там тоже никто сам по себе жестоким быть не хочет, но все становятся жестокими, — замечает мой товарищ, протягивая бутылку. Стаканов нет, и мы пьем прямо из горлышка.
Поделиться книгой: