Волчьи ночи

Мертвый филин остался лежать на дороге, похожий на кусок дивного узорчатого бархата, брошенного на песок. Рядом валялся раздавленный птенец.

Солнце стало припекать. Роса высохла. Скалы подтянули свои короткие тени к самому подножию, и дикие голуби перестали гулить в застывшем лесу.

Большая зеленая лягушка осторожно запрыгала по траве вдоль дороги. Ее золотистые глаза уставились на мертвого филина. Она задержалась на несколько секунд, словно желая увериться в том, что птица мертва, и испуганно плюхнулась в воду.

В далекий путь

© Перевод О. Кутасовой

С наступлением ночи снег, который пошел еще под вечер, когда стая диких гусей поднялась с тихой заводи большой реки, повалил гуще.

Низкое непроницаемое небо словно рассыпалось на миллиарды частиц, которые бешено кружились в воздухе и бесчисленными роями неслись к земле. Они налипали на крылья птиц и, ослепляя, били в глаза.

Молодые гуси, чьи жалобные крики раздавались в конце длинной клинообразной вереницы, теряли равновесие и, завороженные колдовским хороводом снежинок, то и дело отставали или совсем теряли строй. Вьюга тащила их вниз, в пропасть, на дне которой едва-едва различалась белая равнина. Сквозь снежные рои казалось, что она колеблется. Но тут строгий гогот четырех вожаков принуждал всю стаю замедлить лет. Подбадривающими криками старые гуси призывали отставших птиц снова занять свое место в строю. Вереница растягивалась, вбирала в себя уставших и, вслушиваясь в крики вожака, летевшего в острие клина, начинала ритмично взмахивать крыльями.

В темноте мглистой ночи спины птиц белели, покрытые мелким зернистым снегом. Снег тяжелым грузом давил на крылья, колол, точно ледяными иглами, вытянутые шеи, стремительно рвущиеся на юг, к невидимым горам, затерявшимся где-то во мраке и тумане. Монотонное шуршание крыльев мешалось с шумом ветра, и только оно и вливало в них надежду и отвагу. Тихие крики гусей, похожие на причитания, высоко разносились под черным небом.

Гуси старались лететь друг за другом, так, чтобы каждый из них рассекал воздух только одним крылом и таким образом облегчал полет своему товарищу. Кроме того, надо было лететь строго по горизонтали.

Однако вьюга ломала клин и разбивала строй. Гуси послабее теряли высоту и, оказавшись без поддержки товарищей, издавали отчаянные крики, словно просили их тоже снизиться.

Несколько раз вожак пытался поднять стаю повыше, где, как подсказывал ему инстинкт, скорость ветра меньше, но его уставшие сородичи не в состоянии были следовать за ним. Огоньки разбросанных по равнине сел тянули их вниз. Число отставших птиц все увеличивалось.

Когда их отчаянные крики стали слабеть, старый вожак отделился от острия клина, его место занял другой, сильный и опытный гусь, а он спустился ниже, собрал отставших птиц, выстроил их в короткую наклонную линию и встал впереди. Так позади и чуть ниже большого клина образовался другой, постоянно увеличивающийся.

Несколько минут гуси летели молча. Вожак удвоил бдительность. Стая входила в тесное ущелье. Гусак встревоженно поводил шеей. Его маленькие глазки то пристально вглядывались в небо, где наталкивались на густой рой снежинок, то устремлялись вниз, где черной густой лентой извивалась река. Время от времени он тихо, но строго гоготал, ему хором вторили старые гуси. Они уже видели заснеженный лес по сторонам ущелья и сквозь завывание вьюги слышали рев реки. Впереди смутно проступала первая цепь гор. За ними лежала небольшая равнина, где стая в случае нужды могла заночевать.

Вдруг раздался шум сильных крыльев» стремительно рассекавших воздух. Один из вожаков подал несколько предостерегающих криков.

В темноте белой ночи среди темнеющих снежных мух показались три лебедя. Вытянув длинные шеи, они летели безмолвно, похожие на три белые тени.

Стая громко загомонила, приветствуя их. Но лебеди пролетели в надменном молчании и скрылись в метели.

Долго гуси, взволнованные встречей, не могли успокоиться. Она напомнила им теплые летние вечера на большой реке, где выросли молодые гуси, зеркальную гладь ее вод, богатые зерном равнины, тихие багряные рассветы, когда они летели на жировку.

Радостно-возбужденный гогот усилился, когда стая миновала ущелье, в могучих стенах которого вьюга бесновалась с особой яростью. За ним среди равнины они увидели громадное светлое пятно, точно сияние. Оно походило на желтое утро, обагряющее небо теплым светом; оно манило и обещало убежище.

Однако строгие крики вожаков заставили молодежь замолкнуть. Их отрывистый гогот возвестил опасность. Сквозь мглу и снег неожиданно блеснули тысячи светлых точек. Огненное тело города выглядело точно жаровня, и его тихий рокот донесся до стаи, как ворчание.

Спустя несколько минут стая уже пролетала над улицами города. Сверху были видны черные фигуры людей, пестрые рекламы, автомобили, застревающие в снежных сугробах, чувствовался тяжелый запах дыма. Зрелище это одновременно и пугало гусей и притягивало. Посреди затерявшейся во тьме равнины город казался оазисом, где зима была не такой суровой.

Привлеченные светом, усталые птицы незаметно спустились ниже. Клин распался, строя как не бывало. Тщетно старые гуси издавали тревожные крики. Птицы отставали и блуждали в светящемся тумане.

Битых два часа вожаки бороздили небо над городом, собирая своих сородичей. Лишь к полуночи стая вырвалась из предательского света и опять полетела по течению реки.

Снова крики гусей наполняло отчаяние. Они звучали тихо, точно стоны. Гуси искали место для отдыха.

Далеко от города посреди реки они заметили маленький продолговатый островок. Сделав над ним несколько кругов, чтоб получше его рассмотреть, гуси сели возле низкого ивняка и разом замолкли.

Несколько минут они оцепенело стояли в снегу — видны были только их длинные шеи. Потом один за другим стали входить в черную воду реки, прожорливо обыскивая берега островка. Утолив голод, гуси легли в снег, сунули головы под крыло и тотчас заснули. Но вожаки остались бодрствовать, устроившись на самых высоких местах островка и вслушиваясь, безмолвно и немо, в плеск воды.

Вьюга улеглась. Кругозор расширился. Туман с полей начал подниматься вверх. Низкое тяжелое небо почернело, белая равнина на севере исчезла в желтом сиянии города, окрасившем горизонт, словно далекий пожар. Островок дважды со свистом пересекли небольшие стаи уток, они опустились на реке повыше. За ними прилетели черные лысухи, и тела их замелькали в темной воде.

Внезапно один из стражей громко закричал. Он заметил тень выдры, бесшумно плывущей к островку. Испуганно гогоча, птицы взмыли в воздух. Один гусь замешкался, и скоро все услышали его предсмертный крик.

Стая все же снова попыталась сесть, но жирные мышеловы, спавшие среди ив, вспугнули их и заставили подняться еще выше. Вожаки повели стаю к горам.

Несколько раз гуси пробовали преодолеть вершины, но в страшном темном море тумана сбивались с пути, и многие навсегда разлучились со стаей. Остальные возвращались назад, заново строились, набирали высоту и опять летели на юг.

Но вот наступило утро — серое, безнадежное и студеное, — свет, казалось, шел не с неба, а прямо от снега.

Утро застало стаю на земле, возле маленькой горной речушки, недалеко от колеса для поливки, огромные деревянные лопасти которого напоминали о людях и заставляли быть настороже. Стая наполовину уменьшилась. На груди гусей висели льдышки, усталые крылья поникли. Большинство лежало в снегу и спало.

Над ними зловещими спутниками вились болотные ястребы, терпеливо поджидали добычу крупные белые мышеловы, которых они подняли с ветвей ивняка.

Целый день гуси летели вниз и вверх по реке. Белая равнина таила в себе много опасностей. Гуси видели телега и людей, которые снова обозначили заметенные снегом дороги, паутиной сходившиеся к городу, видели заснеженные села, откуда их окликали домашние гуси, словно приглашая спуститься к людям, в теплые дворы.

Иногда с земли гремел выстрел, и что-то со свистом рассекало густой холодный воздух. Напуганные птицы бросались врассыпную, а потом поднимались еще выше над негостеприимной землей. Время от времени один из гусей отрывался от искривившейся вереницы, и стая видела, как он, бессильно упав посреди поля, зовет товарищей отчаянным криком.

Только к вечеру вожаки открыли большое незамерзшее болото, где изголодавшиеся и изнемогающие от усталости птицы нашли настоящее убежище. Там они застали много своих сородичей, а также трех лебедей, которых встретили ночью.

С радостным гоготаньем стая села на болото, встреченная громкими криками своих товарищей. Здесь, в безопасности, гуси целую ночь набивали пустые зобы, ныряя и весело хлопая крыльями.

Наутро погода прояснилась. Небо стало выше, тучи разошлись, горизонт на востоке загорелся и окрасил воду болота легким багрянцем. С радостными криками гуси готовились в далекий путь за синие горы, где их ждали теплые берега Эгейского моря и устья больших, полноводных, никогда не замерзающих рек.

Вот вперед вылетел старый вожак и ударил своими широкими крыльями звенящий от мороза воздух. За ним легко поднялся еще один, потом другой, третий, четвертый. Образовались две наклонные стороны клина — казалось, они выходили прямо из алых вод болота. Гуси ритмично взмахивали крыльями, вытянув вперед шеи. Стройно и бодро полетела стая над молочно-белой равниной.

Громадным сугробом лежала внизу равнина, затянутая дымкой. Синеватые пропасти дымились. Их студеное дыхание затягивало птиц. Но они смотрели вперед, в синюю лазурь горизонта, где уже чуть виднелась спокойная и теплая ширь моря.

Тяжелая жизнь

© Перевод О. Кутасовой

Пока лист не облетел, лиса жила в молодой роще, близ обросшей мохом и плющом скалы. Там была ее нора, сырая и грязная, с множеством входов и выходов. Но когда роща оголилась и землю устлали листья, лиса спустилась в овраг, нашла старую барсучью нору и переселилась в нее.

Лиса была совсем молодая, еще неопытная, но в ее желтых, как янтарь, глазах ярко пылал веселый и игривый огонь жизни, а под выпуклым лбом пряталась незаурядная смекалка и притворство. Когда она шла своей по-кошачьи бесшумной походкой, волоча за собой пушистый, похожий на кудель хвост, ее тонкое, длинное тело извивалось со змеиной и лукавой грацией. Следы ее выписывали замысловатые кривые по опушкам леса, где каждую ночь она мышковала.

Снега она никогда не видела и, когда низкое небо заметили снежные мухи, а лес побелел и покрылся изморозью, от удивления затявкала. Ее поразила глухая тишина, в которой каждый лесной звук отдавался четко и громка Белизна все открыла и сделала видимым, заснувший лес смолк, будто все живые существа из него исчезли.

Лиса забралась в свою теплую нору, свернулась калачиком, прикрыла голову хвостом и заснула. Так она провела день, а к вечеру вышла на охоту.

Однако на этот раз ничего не поймала. Снег продолжал падать. Из-за него она плохо видела. Кроме того, под лапами он скрипел, привычки же ходить по снегу у нее не было. Сырость раздражала, тихий, едва уловимый шепот, наполнявший воздух, и падавшая с веток снежная крупа мешали слышать.

Возле одного большого камня она подняла зайца, но догнать не сумела, потому что снег сразу замел его след. В другом месте наткнулась на спящего в кустах дрозда. Подкралась, но прыгнула неудачно. Черная птица вылетела из кустов с истошным писком. Спящая неподалеку сойка вскинулась и заверещала.

Тогда лиса снова спустилась в овраг, нашла засыпанную снегом дикую яблоню, порылась под ней и поела гнилых терпких паданцев. Затем встряхнула своей золотистой шкурой и юркнула в нору.

Когда она проснулась, снег перестал падать. Смеркалось. В воздухе пахло холодом. Склоненные ветки деревьев образовали снежные туннели. Лес казался новым и незнакомым. Изощренный слух лисы поймал далекие человеческие голоса.

Она хотела выйти на тропу, по которой всегда ходила на охоту, но увязла в глубоком снегу. Инстинкт заставил ее изменить путь, и она потрусила вверх через лес, где снега было меньше всего. Время от времени она замирала и прислушивалась. Затем снова тянулся ее нескончаемый нарыск — след за следом, будто бусины на четках.

Лису разбирал голод, и, перевалив через холм, она устремилась к полянам, где надеялась чем-нибудь поживиться. Но поляны оказались пустыми и словно бы стали меньше. Не слышно было мышиного писка, не видно было никаких следов. Будто убоявшись снега, зверье не отваживалось покидать свои убежища.

Вдруг раздался тихий жалобный гогот. Под низким потемневшим небом смутно обозначилась клинообразная вереница диких гусей. Спустя мгновенье птицы перелетели через холм и, точно тени, исчезли на равнине.

Лиса села, как бы раздумывая, идти ли за ними. На равнине она никогда не была. Ее пугал собачий брех, каждый вечер долетавший из деревни, пугали красные огоньки домов, синий дым из труб и человеческие голоса. Однако голод не тетка, и она решила спуститься к реке. Там всегда можно было найти поживу.

Вступив в ивняк у омута, она остановилась и наставила уши. На темной смолистой воде сидели, сбившись в кучку, дикие утки. Они замерли посреди омута, словно черные шарики на темной, чуть поблескивающей реке.

Изредка одна из уток, покачивая головой, темной тенью отплывала в сторону и тут же медленно и лениво возвращалась на свое место.

Лиса каталась по снегу, притворяясь, что не видит их и не хочет о них ничего знать. Потом ушла с деловым видом собаки, но, зайдя за ивняк, вернулась. Поняв, что все ее уловки ни к чему не приводят, она потеряла терпение и прыгнула на ближайшую утку. Та взлетела, и вслед за ней с испуганным кряканьем снялась вся стая.

Лиса выбралась из воды и отряхнулась. Потом обтерлась о снег и, чтобы согреться, затрусила вверх по реке. Незаметно она добежала до деревни, села и стала принюхиваться.

В ложбине, среди засыпанных снегом фруктовых деревьев, чернели плетни дворов. Из труб спящих домов поднимались султаны дыма, стройные, как тополя. Кругом ни одного огонька. Было так тихо, точно деревня от века спала под этим тяжелым хмурым небом. Лишь вода в реке плескалась о берег и тускло поблескивала в темноте.

Но вот раздался крик диких гусей, и из деревни им отозвались их домашние родичи. Какой-то петух забил крыльями и прокукарекал. За ним другой, третий…

Ночь, казалось, кишела добычей. С неба слышался свист сотен крыльев. Крестообразные тени диких гусей пронеслись над деревней. Скоро их тихий гогот растаял, удаляясь к окутанным туманом горам.

Лиса забеспокоилась. То пускалась в побежку, то замирала. И наконец решительно направилась к деревне. Тенью прошмыгнула под мостками, выскочила на берег и оказалась на деревенской улице.

Снег здесь был утоптан ногами людей и скотины. Отовсюду неслись запахи дыма и навоза. Из одного двора слышалось тяжелое сопение свиньи. С хрюканьем и хрустом она перемалывала корм. Лиса сунулась под стреху. Из низкого оконца, задернутого изнутри белой занавеской, повеяло теплом. Лиса услышала храп спящих людей. Он напомнил ей рычание собак, и она в испуге отпрянула. Петушиный крик сводил ее с ума. Совсем близко она слышала гортанные звуки, похожие на зевок, которым петухи завершали свой крик.

Пройдя улицу, лиса вернулась по берегу реки и очутилась на околице. Тут путь ей преградил колючий плетень, в котором была дыра. Собачьи следы вели внутрь двора.

Она осторожно прокралась, залегла в снег за плетнем и долгое время слушала.

Перед ней был низкий мазаный хлев. За ним высилась громада веток, заготовленных на корм. Вокруг курился свежий навоз, чернела колода с забитым в нее топором. Человеческие следы вели к новому неоштукатуренному дому, на каменных ступеньках которого был оставлен фонарь.

Лиса подошла к дверям хлева и потянула носом. Внутри кто-то вздохнул и тяжело ударил в стенку. Послышалось кудахтанье разбуженных кур. Петух успокаивающе пропел: «Коо-ко-ко!»

Лиса попробовала просунуть голову в щель между створками дверей, из которой тянуло теплым духом. Но щель была слишком узкой. Тогда она принялась рыть под дверями, но скоро поняла, что это бесполезно. Обойдя хлев со всех сторон, она забралась на кучу веток, а оттуда спрыгнула на крышу.

Тут снега было немного. Дыхание животных и теплые испарения навоза растопили снежный покров. В одном месте чернела небольшая дыра.

Лиса разрыла солому, перегрызла несколько сухих прутьев и, расширив дыру, сунула голову внутрь. Горящие как фосфор глаза ее в мгновенье ухватили сидящих на насесте кур и рядом двух волов, спокойно жующих в темноте жвачку.

Она прянула назад, побоялась прыгнуть. Тело ее задрожало от нерешительности. Но добыча была так близка, что она не выдержала, скользнула в дыру и исчезла.

Куры с оглушительным криком бросились врассыпную. В темноте полетели перья и солома. Петух бился в стену хлева и орал во все горло. Волы встали и неодобрительно замычали.

Лиса поняла, что попала в западню. Она заметалась из угла в угол в поисках выхода.

Во дворе залаяла собака. От дома донесся человеческий голос. Лиса кинулась под ясли и замерла в ожидании. В противоположном углу продолжали кудахтать куры. Только волы удивленно смотрели на нее своими большими глазами.

Снаружи заскрипел снег. Желтый свет закачался за дверями хлева и узкой полоской проник в щель. Глаза зверя на миг блеснули как изумительной красоты изумруды. Двери скрипнули и отворились. Облако пара обволокло человека. Он вошел, поднял перед собой фонарь и окинул взглядом хлев. Следом за ним шмыгнула огромная, лохматая собака и остановилась у его ног. Свет фонаря промелькнул над волами, как большая желтая бабочка, и осветил угол со сбившимися в кучу курами. Крестьянин пробурчал что-то, взглянул наверх и увидел дыру в свесившейся с крыши полове. Он выругался, заметил собаку и пнул ее.

В ту же секунду лиса выскочила из-под ясель и молнией метнулась к дверям, которые крестьянин оставил открытыми. Отброшенная пинком собака и вякнуть не успела. Из пасти ее мигом позже вырвался дикий рев. Она кинулась за лисой, уже добравшейся до плетня и змеей скользнувшей через него. Собака заливалась лаем, а крестьянин бежал с фонарем и громко ругался:

— А-ах, дьявол! А-ах, сучья дочь!..

Оказавшись далеко от деревни, лиса поняла, что никто за ней не гонится, но все равно бежала трусцой и поскуливала от страха. Только в ивняке у реки она остановилась и облизнула свою острую мордочку.

В деревне еще лаяли собаки и слышался крик человека. Лиса несколько раз обернулась назад, вышла из ивняка и побежала вверх, к лесу.

Близился рассвет. Все отчетливее чернели стволы деревьев. Вода в реке посинела. Горизонт стал шире. Показалось низкое свинцовое небо. В холодном воздухе кружились легкие снежинки. Туман навис над засыпанным снегом лесом.

Полянку крупными прыжками пересек заяц, стараясь оставлять как можно меньше следов. Но лиса не обратила на него внимания. Она бежала медленно и отрешенно. Спину ее покрыл иней. На опушке леса она вдруг остановилась, посмотрела на деревню и хрипло протявкала…

Потом пошла к дикой яблоне и, утолив голод, залезла в нору и заснула, свернувшись калачиком.

Время от времени она вздрагивала и тихонько скулила. Ей чудилось, что она в хлеву. Вот идет крестьянин с фонарем, гонится за ней огромный лохматый пес…

Косуля

© Перевод А. Полякова

Небольшая лошадка резво бежала по ровной дороге. Пофыркивая, она время от времени взмахивала головой, словно хотела чихнуть, и трясла своей лохматой гривой. Оттопыренные защитные крылья расшатавшегося фаэтончика хлопали в темноте, а старые рессоры жалобно поскрипывали.

Двое путников находились в веселом настроении, как обычно бывают веселы охотники после удачи. Сбоку козел висела крупная темно-коричневая косуля. Отброшенная назад ее головка задумчиво уставилась остекленевшими очами в навалившееся на землю небо, усеянное мелкими осенними звездами. Седоки то и дело поглядывали на нее, словно желая убедиться, что она надежно привязана, и жадно вдыхали влажный осенний воздух, пахнущий палым листом и конским потом, который сопровождал пролетку на всем пути.

По обе стороны дороги простирались голые, раскисшие поля. Там-сям темнели рощицы, сивый туман скопился в низине, где шумела река, а крохотная мутная луна все убегала назад и пряталась в безлистых ветвях вязов у дороги.

Путники оживленно обменивались воспоминаниями о необыкновенных происшествиях, случавшихся с ними на охоте, говорили о собаках, ружьях, подшучивали над обидчивым кучером, хозяином лошади, но вдруг один из них как-то сразу сник, умолк и спрятался в воротник своей шубы, будто намереваясь вздремнуть.

Другой посмотрел на него удивленно, поудобнее устроился на сиденье и тоже прикрыл глаза.

Осенняя ночь была прохладной и безмолвной, дорога — пустынной. Старая коляска скрипела и кряхтела. Одно ее колесо пискливо жаловалось на что-то, видно, сердилось на однообразное цоканье лошадиных копыт.

Так проехали с километр.

Зашипела зажженная спичка. Один из охотников закуривал.

— А я подумал, ты спишь.

— Свежо. Если засну, то уж по-настоящему. Нет. Дело не в этом.

— А что случилось?

— Да вспомнил кое-что, глядя на косулю, которую мы убили сегодня.

— Какое-нибудь занятное приключение?

— Так… воспоминание. Впрочем, давняя история. В то время я служил инженером в одном затерянном в горах городишке, примечательном старой турецкой башней с часами да скукой. Но окружавшие его леса поистине кишели дичью.

Он заметно взбодрился и взволнованно продолжал:

— Прекрасными были эти леса и тихие, ясные осенние дни, полные сладостного томления. Чудесная пора!.. Весь край объят удивительным спокойствием. Сам старинный городок — идиллический, умиротворенный. А окрест его — небольшие деревушки и поселки, укрывшиеся в пожелтевших, как лисья шуба, лесах; замолкнувшие водяные мельницы на берегах унылых речушек и опустевшие дороги, которые в это время года пахнут пылью и навозом.

Однажды подстрелил я годовалого детеныша косули. Собака погнала его мать. Та увела гончую далеко за гряду. Видимо, какое-то время и козленок бежал рядом с матерью, а затем отделился и повернул обратно. Я заприметил его, когда он осторожно спускался по глинистому склону. Ну точь-в-точь как испуганный ребенок! Он часто останавливался и, тяжело дыша, оглядывался назад. Там, за покрасневшими, застывшими лесами, все еще раздавался лай собаки.

Когда козленок добежал до опушки поляны и вышел на меня, я выстрелил. Он упал подогнув под себя ноги, как обыкновенно падает смертельно раненное животное.