Помоги проекту - поделись книгой:
— Значит, по-вашему, большевики не преступники? — воскликнул Ганси Робин.
— Большевики стремятся покончить с нищетой и войной — двумя величайшими проклятиями человеческого рода. Может ли это быть преступлением?
— Но ведь революционеры убивают людей!
— Оглянитесь на прошлое — вы увидите, что народ не раз восставал, и господствующие классы всегда топили эти восстания в море крови. Вы увидите, что вся кровь, пролитая восставшими, ничто по сравнению с тем, что делают их господа. Капиталистическая система, породившая современную войну, уничтожила тридцать миллионов человеческих жизней пушками, голодом, эпидемиями; о какой же морали смеют говорить эти палачи?
— Но разве нельзя убедить людей, что они должны быть добры друг к другу? — спросил кроткий Фредди.
— Никто не вправе сказать, что мы, трудящиеся, не делали этого. Мы доказывали, объясняли, мы несли в народ просвещение; на добытые кровью и потом рабочие гроши мы создали широкую систему кооперативов и рабочих школ. Но властители жизни, капиталисты, боятся и ненавидят нас и всеми силами стараются все это разрушить.
Так шла беседа, пока Ланни не подумал: «Мистеру Робину это едва ли понравится — не больше, чем моему отцу!» Он решил, что пора положить конец беседе и сказал — Ганси, не сыграете ли вы что-нибудь для товарища Барбары?
Ганси точно проснулся.
— Конечно! — ответил он. — Мы, евреи, — сказал он Барбаре, — долго были угнетенным народом. Я хочу сыграть вам произведение нашего современного композитора. — Он взял скрипку, а его брат сел за рояль. И вот уже два пастушка стоят у стены плача в священном городе — они играли вещь, неизвестную их друзьям, — «Кадиш» Равеля. Это была музыка скорби, музыка бурной печали, гнева, отчаяния; музыка народа, некогда избранного богом, но забытого им на долгие столетия и вопиющего к нему в неизбывной муке тела и духа. Барбара ГІульезе была глубоко взволнована. Она сказала:
— О, вы непременно должны приехать к нам и сыграть для наших рабочих!
— Мы будем очень рады! — ответили мальчики.
Перед уходом Барбара сказала Ланни — У нас в Каннах было нечто вроде конференции. Ваш дядя Джесс тоже приехал.
— В самом деле? — вежливо спросил Ланни. — Как он себя чувствует?
— Совсем замучен.
— Я думал, дядя Джесс железный, — улыбнулся Ланни.
— Ошибаетесь, — ответила Барбара. — Он очень тяжело переживал эту войну с Россией.
— Я скажу матери, — обещал Ланни. Он умолчал о том, что ему самому не разрешалось встречаться с этим художником-революционером. Возможно, впрочем, что дядя Джесс не скрыл этого от Барбары — он был не из тех людей, которые хранят семенные тайны.
Ланни рассказал об этом Бьюти, и она ответила:
— Да, я получила от него записку. Надо бы с ним повидаться. — Она собиралась сделать покупки в городе, а Ланни хотелось разыскать кое-какие ноты, о которых говорили его друзья, и он предложил ей поехать вместе с ним в город на следующее утро.
Волею судеб Джесс Блэклесс выбрал то же самое утро, чтобы навестить свою сестру. Он пришел пешком, так как любил ходить. Он избрал кратчайшую дорогу и разминулся с ними. Когда он позвонил у ворот, горничная сказала ему, что мать и сын уехали в Канны. Он ответил:
— Я подожду. — Подходя к дому, Джесс услышал громкую музыку, которая доносилась из новой пристройки, и спросил: — Кто это играет?
Горничная сказала:
— М-сье Курт и два молодых м-сье, они гостят у нас.
— М-сье Курт? — спросил Джесс. — Кто это?
— Швейцарец, Курт Далькроз, учитель музыки м-сье Ланни.
— О, — сказал Джесс. — Я пойду туда и послушаю их. — Он уселся на ступеньках студии и слушал, как Курт и Ганси играли полный страсти скрипичный концерт Мендельсона. Джесс нашел исполнение превосходным.
Художник знал, что его сестра долго пробыла в Испании, и не сомневался, что тут замешан мужчина; но ему не было дела до того, кто этот мужчина. Теперь он сидел на ступеньках, наблюдая высокого белокурого северянина, игравшего на дорогом новом рояле, и ему понадобилось не больше одной минуты, чтобы во всем разобраться. Конечно, это был друг детства Ланни из Силезии. Он, вероятно, встретил Бьюти в Париже и стал ее возлюбленным, а теперь его прячут в Бьенвеню. Все концы сходятся.
Джесс Блэклесс участвовал в тайном совещании, где собралось человек десять левых лидеров рабочего движения Италии и Франции. Он слышал рассказы о голоде и репрессиях, об арестах и ссылках, о замыслах реакции, собирающей и вооружающей свои силы для жестокой расправы с рабочим движением в этих странах.
Шла борьба не на жизнь, а на смерть, борьба, по большей части подпольная. Левая печать была полна ее отзвуками, но широкая публика не читала левой печати, а остальные газеты никогда не упоминали о ней, как если бы события происходили на Марсе.
Когда музыканты кончили играть, Джесс вошел, представился, и его познакомили с гостями. Джесс никогда не слыхал о семействе Робин из Роттердама; его интересовал Курт, но вышло так, что у красного дядюшки Ланни оказалось еще два других чутких и внимательных слушателя.
Добрых три часа революционер изливал душу перед впечатлительными мальчиками. У него был неисчерпаемый запас фактов, говоривших о преступлениях и кознях правящего класса, и он убедительно доказывал, что источник всех зол — безудержная алчность финансового капитала и крупной промышленности, стремление правящих классов удушить рабочее движение, связать его по рукам и ногам, сломать ему хребет. Ганси и Фредди, широко раскрыв глаза, смотрели на этого странного человека. Худой, морщинистый, он говорил эти страшные вещи чуть-чуть хриплым голосом, с кривой усмешкой, и трудно было понять, что в его словах было правдой и что злой шуткой.
Беседа продолжалась до тех пор, пока вернувшийся из города Ланни не вошел в студию. Он, как всегда, вежливо поздоровался с дядей, но, выполняя обещание, данное отцу, ограничился несколькими словами. Курт объявил Джессу, что порвал с политикой и всецело посвятил себя музыке. Джесс, слегка обескураженный, отправился на виллу повидать сестру.
Мальчики бросились к хозяину.
— О Ланни, какие интересные вещи рассказывал ваш дядя! Вот удивительный человек! — Они стали наперебой его расхваливать. Надо было что-нибудь ответить. Ланни ограничился короткой репликой: — Да, дядя Джесс многое знает.
— Никогда еще не видел я таких людей, — заявил Ганси. — Он объяснил все, что происходит в Европе. Все становится ясно, как на ладони, — будто впервые рассматриваешь карту.
— У него вполне определенные взгляды, — ответил Ланни. Не хотелось ему охлаждать их пыл, но необходимо было дать мальчикам какое-нибудь противоядие после проглоченной ими двойной дозы революционного яда.
— Надо вам знать, Ганси, что существуют и другие взгляды.
Отставной артиллерийский офицер пришел на помощь своему другу. Двое пресыщенных и презревших мир обитателей башни из слоновой кости пытались удержать двух новичков от рискованной попытки спуститься вниз, в туманную долину, где армии варваров сражаются во мраке ночи.
Курт сказал:
— Не забывайте, что мы артисты. Ваша задача — возвысить человечество духовно, а не растрачивать свои дарования в шуме и сутолоке политической борьбы. Если вы будете хорошими музыкантами, большего от вас человечество не может требовать.
— Но, — возразил Ганси, — не уйдет ли из нашей музыки живая жизнь, если мы замкнемся в себе и останемся глухи к страданиям народа?
«Бедный Робин! — подумал Ланни. — Какое будет волнение в доме, когда эти славные дети возвратятся в Роттердам и начнут сыпать революционными формулами. Хуже всего то, что в словах этих фанатиков так много правды; никто не может полностью опровергнуть их, и от этого в душе надолго остается чувство беспокойства. Вы желаете им провалиться в тартарары, и тут же вам становится стыдно своего желания».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Привычек почти не меняя
Летом 1920 года новое бедствие обрушилось на встревоженный мир. Началось с Соединенных Штатов Америки, казалось бы самой благополучной из стран земного шара. Наступил кризис — явление, которого никто, по-видимому, не мог удовлетворительным образом объяснить, таинственный недуг, поражающий мир через каждые несколько лет. Робби излагал свою версию событий: фермеры, обрадованные ростом спроса во время войны, вспахали миллионы акров нови и намного увеличили запасы зерна. Теперь вся эта масса продовольствия не находила сбыта, — то, что люди голодали, положения не меняло, раз им нечем было платить. Фермеры по уши влезли в долги, чтобы купить дорого стоившую землю, а теперь очутились на мели, и добрая половина их лишилась своих участков, которые забрали банки.
И, разумеется, раз фермеры не могли покупать, фабриканты не могли продавать. Фирма Бэдд, потратившая столько усилий, чтобы перековать мечи на плуги, сделала открытие, что людям нечем заплатить даже за лопату. В Аравии, где созданная Робби новая компания нашла месторождения нефти, пришлось прекратить бурение, так как заводы не работали, а фермеры сиднем сидели дома, вместо того чтобы разъезжать на машинах. Время нужды и лишений настало для всех и каждого, и Робби не будет теперь разъезжать по Европе, а останется дома и поможет отцу и братьям выдержать финансовый кризис. Ланни встревожился и написал отцу, что может обойтись пока без его помощи, но Робби возразил, что это сущие пустяки, ведь Ланни живет на доходы «Р и Р». Ловкий роттердамский коммерсант был, кажется, единственным, кто делал сейчас деньги, так как он строил свои расчеты на всеобщем разорении, и действительность показала, что он прав.
Робби, впрочем, не сомневался, что все придет в норму, и очень скоро, так как в Штатах складывается благоприятная политическая обстановка — именно такая, какой он желал. Съезд республиканской партии наметил в президенты человека как раз того сорта, какой им нужен: сенатора Гардинга из Огайо, на которого может положиться деловой мир. Его-то они и собираются провести в президенты, и отныне Америка будет заниматься собственными делами, «просперити» вернется к ней надолго. И Ланни незачем ломать голову над финансовыми и другими подобными проблемами, пусть продолжает заниматься музыкой, а остальной мир предоставит отцу. Робби не знал, что два красных змия недавно заползли в эдем на Ривьере и еще раз соблазнили Ланни отведать запрещенного плода с древа познания.
Об одной вещи Ланни ни словом не обмолвился даже Курту Мейснеру. Дело в том, что все три раза, когда он встречался с Барбарой Пульезе, эти встречи вызывали смятение в его душе и тревожили его совесть: неужто и в самом деле нищета порождается системой, основанной на погоне за прибылью? Тем, что владельцы земли и капиталов гноят свою продукцию и воздерживаются от производства новых товаров, пока не установятся выгодные для собственников цены? Ланни знал, конечно, что ответил бы его отец на такой довод: «Взгляни на предпринимателей, сейчас они разорены, они вынуждены продавать ниже себестоимости. Раз они несут теперь такие убытки, не дает ли это им права на будущие прибыли?» Все это было очень сложно, и Ланни, запутавшись в лабиринте противоречий, не знал, куда повернуть. Имеет ли он моральное право верить в то, что внушает ему отец, а не в то, что ему самому кажется правдой?
Срывайте розы, пока не поздно, ловите миг быстрей! Мари де Брюин сообщила день своего приезда, и мысль о ней изгнала из головы Ланни все другие мысли. Она мерещилась ему днем и снилась ему ночью; он считал дни и часы. Его музыка танцевала с ней или спускалась по сельской дороге, одетая в синее летнее платье и шляпу с широкими полями. Он написал ей: «Надень это платье, когда приедешь».
Наступило долгожданное утро, и Ланни вместе со старой дамой поехал на вокзал. Поезд подошел и остановился, и на Мари было платье, которое она носила в их медовый месяц. Приличия ради он чинно пожал ей руку, а когда багаж был благополучно погружен в машину, он отвез мадам Селль к сиротам, о которых она пеклась; она сказала, что дела у нее много и она не будет дома к завтраку. Она тактично позаботилась о том, чтобы и слуг не было дома; а Ланни сказал матери, что вернется не скоро.
Таким образом, в этот день в истерзанной войной Франции было по крайней мере два счастливых существа. Они немного требовали от мира: только чтобы их оставили наедине. Между ними было то полное понимание, без которого немыслима любовь. Его любовь была воплощением нежности и мягкости, а ее — радостной покорности. Они делили и будут делить друг с другом все, что у них есть. Если ему приходила в голову какая-нибудь мысль, величайшим наслаждением для него было поделиться ею с Мари; если с ним что-нибудь случалось, первым его движением было побежать и рассказать ей. Они могли подолгу молчать; быть вместе было уже достаточно. Она была для него воплощением мечты поэта о той,
И для влюбленной четы началась пора долгого безоблачного счастья. Все, даже самые обычные мелочи жизни озарялись ласкающим светом; любовь стала музыкой, она стала поэзией и искусством, танцами и плаванием, прогулкой и ездой в автомобиле, едой и сном и прежде всего — той легкой изящной беседой, которую Ланни, как житель Франции, научился высоко ценить. Все, что они делали, было вдвойне радостно потому, что они находили больше радости в счастье другого, чем в своем собственном.
Видя, что ее сын чувствует себя на седьмом небе, Бьюти принуждена была сдаться. В конце концов, Мари ведь была женщина из общества, она не эксплоатировала Ланни и не сорила его деньгами, не тратила их на драгоценности, меха и дорогие развлечения. Он привез Мари в Бьенвеню, и Бьюти, подвергнув ее осмотру, не могла не признать, что она красива — особенно сейчас, в золотом ореоле счастья. Обе женщины заключили перемирие; если они не могли быть матерью и дочерью или сестрами, то, по крайней мере, могли сотрудничать в сложном деле: удерживать мужчин дома. Кошачьи когти были спрятаны, осиное жало убрано, змеиные зубы не источали яда. Женщины не кололи друг друга намеками на взаимные слабости и недостатки, а помогали друг другу справляться с причудами и странностями этих опасных созданий — мужчин. Большего и нельзя было ожидать от женщин в этом мире ожесточенной конкуренции.
Выборы в Соединенных Штатах состоялись в ноябре и кончились избранием кандидата Робби — событие, столь важное, что он написал о нем специальное письмо сыну. Это был своего рода «танец диких» над телом поверженного «идеалиста» из Белого дома. Его личность и его идеи были окончательно скомпрометированы; больной Вудро Вильсон числился еще президентом, но никто уже не обращал на него ни малейшего внимания, если не считать того, что сенат с особым удовольствием отменял вое, что было сделано им, отклоняя всякое требование, исходящее из «детской», как выразился кто-то. Четвертого марта, писал Робби сыну, у кормила правления станут представители делового мира Соединенных Штатов, и уж они покажут, как править современной нацией, идущей в ногу со своей эпохой. Знай наших!
Робби не спрашивал сына, какого он мнения об этих делах; он считал, что сын, естественно, должен соглашаться с ним, и большей частью Ланни соглашался, так как не очень хорошо был осведомлен о положении в стране своих отцов. Робби посылал ему «Литерэри дайджест» — скучнейший еженедельник, заполненный рассуждениями о происходящих событиях. Но Ланни предпочитал раскрыть ноты и сыграть с Куртом какую-нибудь новую вещь.
Мнения о мировых событиях он черпал, главным образом, из английских еженедельников, где печатался Рик и которые тот никогда не забывал посылать в Бьенвеню своему другу.
Рик в ту зиму не приехал на Ривьеру по многим причинам. Во-первых, Ланни не считал себя вправе приглашать гостей в «трудное время»; во-вторых, Нина, согласно плану, родила второго ребенка и нуждалась в уходе, который она получала в семье мужа; в-третьих, здоровье Рика улучшилось, может быть, потому, что дела его пошли на лад. Работа подвигалась успешно, мужество восторжествовало над телесным недугом.
Рик все еще тяготел к театру. Он ездил в Лондон смотреть новую пьесу, а затем возвращался домой, писал о ней статью и посылал ее в какой-нибудь журнал. Найти туда доступ было нелегко. Рик писал Ланни: «Есть сотни людей не менее талантливых, чем я, и они торгуют спичками на Риджент-стрит». Такие замечания придавали письмам баронета ярко-розовую окраску. Все друзья Ланни, по видимому, тянули влево. Или весь мир левел? Если так, то одиноко будет в этом мире сыну коннектикутского оружейного фабриканта!
Пришло письмо от Ганси и Фредди Робинов. Они рассказывали о своих занятиях. Старший брат писал:
Итак, «красная чума» проникла и в Роттердам! Ланни любопытно было, как отнесется к этому мистер Робин и поднимет ли он такую же бучу, как Робби. И что скажет его любящий сын Ганси, если прочтет в одной из красных газет статью с изобличением нажившихся на войне спекулянтов?
Кризис охватил весь мир, и государственные деятели ничего не в состоянии были придумать. Правительства стран-победительниц, уверявшие свои народы, что скоро настанут хорошие времена, так как немцы заплатят за все, теперь, когда настали плохие времена, объясняли это тем, что немцы не хотят платить. Объяснение очень легкое, и стоило оно недорого.
В Париже состоялась еще одна конференция. Съехались представители правительств, у которых вся жизнь теперь превратилась в сплошную склоку из-за репараций. После совещания в Спа их специалисты только и делали, что совещались с немецкими специалистами о платежных возможностях Германии; было достигнуто соглашение, но союзные правительства остались недовольны установленными цифрами и требовали большего. Немцы твердили, что платить больше не могут; союзники уверяли, что могут, но не хотят.
Эта нескончаемая конференция была перенесена в Лондон. Тут Рик мог и сам проникнуть за кулисы; он делился своими сведениями с другом и посылал ему статьи из газет и журналов, и тот внимательно прочитывал их. Ведь этими вопросами Ланни был поглощен в течение шести наиболее волнующих месяцев его жизни, он думал и спорил о них. Теперь он находил грустное удовлетворение в мысли, что он был тогда прав и мир катится в пропасть — все именно так, как он предсказывал.
Мало было разума на бедной исстрадавшейся планете, мало государственной мудрости, мало обыкновенной порядочности. Люди не в состоянии были совладать с силами, которые вызвал к жизни современный индустриализм; у них даже не было возможности ознакомиться с фактами. Было несколько честных газет, но они находили доступ только к узкому кругу читателей; крупные же органы печати находились в руках капиталистов и внушали людям то, что было в интересах королей стали, оружия, нефти.
Взять хотя бы греко-турецкий конфликт — один из вопросов, о которых в начале 1921 года пререкались в Лондоне государственные деятели. Робби был в курсе дела, так как был кровно в нем заинтересован. И, по своему обыкновению, внезапно он сел на пароход и приехал в Лондон. Ланни он послал телеграмму, предлагая ему приехать туда же. Ланни не поехал: он был слишком счастлив с Мари и ничем не мог быть полезен отцу в нефтяных делах. Робби написал ему на своей портативной машинке несколько слов, которые не хотел доверить стенографистке: «3. здесь, как всегда, за кулисами, но все нити в его руках, — Ланни знал, кто такой «3.» и кто такой «Л. Дж.». — Л. Дж. окончательно ему запродался, и 3. вертит им как хочет. Тебе доставило бы удовольствие послушать, как он декламирует на тему о любви к своей родной стране, а ведь мне известно о концессиях, обещанных ему; он уже сколотил акционерную компанию. Разумеется, никому ни слова обо всем этом».
Ланни почувствовал некоторое смущение, так как рассказал Рику о связи между европейским королем вооружений и английским премьер-министром, а Рик как раз охотился за материалом об интригах вокруг захвата греками турецкой территории. Ланни написал об этом отцу, предлагая остановить Рика, если Робби сочтет это необходимым, но Робби ответил, что Рик не докопается до самых важных фактов, а если и докопается, то факты эти настолько потрясающи, что никто не решится огласить их.
Так и было. Рик добыл факты, но в редакции ему сказали, что издатели откажутся пустить это в набор. Разглашение в печати позорящих фактов карается в Англии очень сурово, и от кары не спасает даже представление данных, неопровержимо доказывающих, что все написанное правда. «А они еще хвастают, что у них свобода слова, — писал Робби. — По воскресеньям в Гайд-парке устраивают спектакль — каждый может влезть на скамью и говорить, что ему вздумается, ругать короля и королевскую фамилию в присутствии нескольких сот бедняков и одного-двух американских туристов. Пусть весь мир убедится, что Англия свободная страна!» Робби Бэдд не чувствовал расположения к правящему классу Англии даже тогда, когда вывозил аравийскую нефть под эскортом английских военных кораблей.
Пасхальные каникулы мальчики проводят дома, и долг матери — быть с ними. Не воспользуется ли Ланни этим случаем, чтобы познакомиться с детьми? Ланни понял: точно так же, как он хотел делить все свои переживания и мысли с Мари, так и ей хотелось, чтобы он полюбил ее дорогих мальчиков и понял благодарность и сострадание, которые она питает к мужу. Год прошел с тех пор, как она и Ланни открыли друг другу своя чувства, и их отношения можно было считать устойчивой связью. Ланни сказал: хорошо, превосходно. Они снова поедут гуда и обратно. Это будет повторением счастливой поры их первой близости.
Замок де Брюин носил свое внушительное название оттого, что в течение нескольких столетий принадлежал аристократическому семейству; на самом же деле это была лишь скромная вилла. Как рисовал в своем воображении Ланни, здесь действительно был прекрасный сад, огороженный с северной стороны стеной, по которой, точно виноградная лоза, раскинулись грушевые и абрикосовые деревья. Они теперь были в цвету; цвели также тюльпаны, гиацинты, лилии, крокусы, нарциссы. Все нарядилось для влюбленных, и в их распоряжении было два-три благословенных часа, так как хозяин дома был в городе, а мальчиков ждали только завтра.
Старый дом, построенный из красноватого камня, не лишен был современных удобств. Мари сказала, что семья ее мужа была разорена в дни Панамской аферы и потеряла родовой замок. Дени сам нажил свое состояние, выкупил дом и привел его в порядок для молодой жены.
Де Брюину было за пятьдесят. Это был хорошо сложенный, красивый, седоволосый господин, с темными меланхолическими глазами и бледным аристократическим лицом. Он был изысканно вежлив с Ланни, всем своим обращением показывая, что считает юношу почетным гостем, а не карой, ниспосланной ему за грехи. Они беседовали — это была чисто французская беседа, то есть никто не старался навязать другому свои мысли, но каждый проявлял отпущенную ему меру остроумия или житейской мудрости, и каждый со вниманием выслушивал своего собеседника. Они поговорили о международных событиях, о политике Франции по отношению к друзьям и врагам. Поговорили о крайней неустойчивости в делах, а также о последней выставке в Салоне, об опере и драме; то обстоятельство, что Дени де Брюин командовал огромной армией такси, не мешало ему понимать толк в искусстве. Ланни, если он был в курсе дела, высказывал свое мнение, если нет — слушал, и хозяин мог быть доволен: женщина, носившая его имя, сделала избранником своего сердца юношу скромного и тактичного.
Далее Ланни предстояло завоевать расположение двух мальчиков. Задача оказалась нетрудной: дети были приветливы, хорошо воспитаны. Дени-сыну минуло пятнадцать лет, а Шарль был на год моложе; темноглазые, красивые дети наружностью были в отца, а мягкостью характера — в мать. По французскому обыкновению, они носили чулки, не доходившие до колен, и панталоны, кончавшиеся выше колен, так что оставалась широкая обнаженная полоса, которую атаковали прожорливые комары.
Многие молодые американцы, которых Ланни встречал в Европе, казались ему плохо дисциплинированными и малоразвитыми. Эти два французских подростка были серьезные мальчики, труд они принимали, как свое назначение. Даже во время вакаций они играли на рояле по часу в день и еще час отдавался какому-нибудь полезному чтению. Таким образом, у них было о чем поговорить; а когда Ланни показал им далькрозовские танцы, они нашли его занимательным компаньоном-. Они играли с ним в теннис и однажды взяли его с собой на рыбную ловлю; его представление об этой стороне французской жизни подверглось полному пересмотру — они поймали не менее чем по пять маленьких рыбок.
Мальчики принимали Ланни за друга семьи, и в этом качестве он провел приятную неделю в атмосфере домашнего уюта. А потом Мари сказала ему, что муж ее получил письмо от своей сестры — вдовы, которая приезжает в Париж, и ее необходимо будет пригласить к ним. Дени не решался поделиться с ней своей семейной тайной, а она была особа очень набожная и очень наблюдательная; Мари просила Ланни провести несколько дней в Париже, а затем мальчики вернутся в школу, а Мари — в Канны. В «городе-светоче» никогда не бывает скучно, апрель там прелестный. Салон открыт, а в театрах идут пьесы, о которых Ланни сможет написать Рику. Искусство возрождается, его европейские любители снова становятся космополитами и целыми толпами кочуют из одной столицы в Другую, чтобы посмотреть, какие где есть новые чудеса.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Шаг за шагом
Счастье царило в Бьенвеню, в этом надежном убежище счастливы были все населявшие его создания. Птицы вили гнезда в виноградниках и кустах, воспитывали и кормили своих птенцов, а если они выпадали из гнезд, дружески настроенные человеческие существа водворяли их на место. Собаки лаяли на птиц, но это было лишь выражением радости жизни. Крошка Марселина с каждым днем бегала все проворней, болтала все живее и ловила на лету новые понятия. Бьюти, любящая мать, пеклась о всех своих баловнях и детищах разных видов и размеров, изучала их и в границах своего понимания делала что могла для удовлетворения их нужд.
Ланни привез из Парижа добрые вести: германский посол был, наконец, официально принят французским правительством, — значит, Германия опять стала дружественной нацией, и ее граждане могут свободно приезжать во Францию. Они будут продавать продукты своей страны, учиться в Сорбонне и в Консерватории и греть свои широкие жирные спины на пляже в Жуане — пусть народ и косится на них, но за полицией никто не пошлет. А это значит, что и Курту можно выйти на волю из его потайного убежища.
Пришло письмо от Рика; он сообщал, что издатель поручил ему побывать в Женеве и написать о развертывающейся работе Лиги наций, на которой сосредоточились теперь надежды многих либералов. «Вскоре, быть может, произойдут большие события, — писал сын баронета. — Мне надо повидаться с видными деятелями. Ты знаком со многими из них, и я на тебя рассчитываю».
Ланни вспомнил, что многие из сотрудников американской делегации в Париже работают теперь для Лиги наций в Женеве. Кроме того, в Женеве постоянно проживал д-р Геррон, с которым Ланни раз или два обменялся письмами. Интересно будет поговорить с ним, после того как они два года не виделись.
И Ланни протелеграфировал Рику, рассказал Бьюти и Курту о своих планах и поехал по обширной долине Роны, петляя среди холмов и постепенно поднимаясь в гору, пока не достиг высоты, где росли высокие сосны и даже в июне было свежо и прохладно. Река стала уже и быстрее, в отдалении громоздились горы с одетыми в снеговые шапки вершинами. Впереди была большая плотина, под которой река кипела потоками зеленой пены. И когда машина оказалась на уровне плотины, Ланни увидел длинное голубое озеро и на отдаленном краю его мощную вершину Монблана, а по обоим берегам — высокие дома сверкающего белого города, города часовщиков, менял и туристов.
На широкой набережной выстроились отели с зелеными жалюзи, они были окружены газонами, которые террасами спускались к улице, обсаженной каштанами; при каждом был ресторан с застекленной крышей и стенами. В летнее время кафе перебираются на тротуар, и курзал полон гостей; весело смотреть на озеро с плавающими по нему лебедями и утками, с вьющимися над ним чайками, на двухпалубные пароходы, выкрашенные в белую краску с золотом, на маленькие лодки с алыми треугольными парусами, скользящие по искристой от солнца воде. Но не очень-то доверяйте приальпийскому озеру: с гор вдруг налетит ураган, называемый здесь «биз», и все придет в смятение, — любителям музыки это хорошо известно по увертюре к «Вильгельму Теллю».
Это старый, несколько выцветший город, протестантский город, все еще протестующий против того же, что и четыре столетия тому назад. В нем есть несколько памятников Кальвину, и Ланни мог бы подолгу стоять и рассматривать их и докапываться до тех корней, от которых произошла религия его старого угрюмого деда. Здесь много церквей, и в любой из них Ланни мог бы услышать пастора, как две капли воды похожего на преподобного мистера Садлбека из Первой конгрегационалистской церкви в Ньюкасле, — но Ланни не осматривал памятников и не слушал проповедников; свои сведения о Женеве он черпал у наехавших сюда американских журналистов, а те говорили, что это тесное и старомодное захолустье, где верховодят дельцы и банкиры, которые проповедуют суровое благочестие, однако допускают в своем городе не меньше разврата, чем в прочих местах, — ради туристов. А сама Женева косо смотрела на Лигу, считая, что она привлекает в город нежелательные элементы, в том числе американских журналистов, которые распространяют по телеграфу предосудительные идеи и посылают в свои редакции дутые счета к выгоде местных boites de nuit[11].
Эрик Вивиан Помрой-Нилсон сразу взялся за работу. Ланни прежде всего навел справки об одном молодом человеке, который когда-то вместе с ним работал в «Крийоне», а потом стал одним из второстепенных должностных лиц Лиги; в те дни единомышленники Ланни строго осуждали Армстронга, говоря, что он продал свои убеждения за теплое местечко, но тот мало внимания обращал на их упреки; он отвечал только, что это нужная работа и что она его интересует.
У Сиднея Армстронга были светлые, как песок, волосы и круглое приветливое лицо, на котором сверкали очки в роговой оправе. По типу он очень напоминал какого-нибудь секретаря «Ассоциации христианской молодежи», и в Лиге наций он действительно занимался работой, связанной с вопросами международной охраны детства. Он охотно принял приглашение Ланни пообедать с ним и Риком: он был очень рад познакомиться с английским журналистом, который написал статьи об итогах конференций в Сан-Ремо и в Спа, и рассказать ему о том, что происходит. Между сотрудниками новорожденной Лиги наций и теми сановными лицами, которые участвовали в совещаниях союзных премьеров и в Верховном экономическом совете, втихомолку шла война. Сотрудники Лиги считали, что она должна поглотить эти два органа и, в конце концов, поглотит.
Версальский договор поставил перед Лигой разнообразные проблемы: проблему Саарской области и Данцига и всяческих «мандатов» — новое название для системы управления «отсталыми» народами земного шара; надо надеяться, что она будет не так плоха, как старая колониальная система и ее неизменные спутники — миссионеры с библиями и торговцы ромом и сифилисом. А Союзный верховный совет выдвинул еще и другие задачи, в которых у союзников не было такой острой заинтересованности и которые оказались весьма каверзными и сложными. Надо помогать голодающим, кормить беженцев, репатриировать военнопленных из России, Турции и других стран. А вопросы санитарии и транзита, культурных связей и охраны детства, а торговля опиумом и женщинами!
— В чем же, по-вашему, выход? — спросил Ланни.
— Если удастся уговорить союзников передать дело нам, мы создадим комиссию, и она выработает наилучшее из возможных решений. Мы, конечно, никого не можем принудить выполнять наши решения; для этого нужно, чтобы великие державы захотели нас поддержать.
— Выходит, — сказал Рик, — что Лига будет работать лишь постольку, поскольку она будет служить целям Англии и Франции?
Поделиться книгой: