Помоги проекту - поделись книгой:
Молодой чиновник не захотел ответить на этот прямой вопрос. — Мы попытаемся показать, чего мы можем добиться, и нации поддержат нас, если убедятся, что дело стоит того.
Этот усердный труженик, столь серьезно относившийся к своим трудам, познакомил их со своими товарищами, людьми того же склада, и вскоре они зажили, так сказать, одной жизнью с Лигой наций. Это была своеобразная колония дипломатов и секретарей, весьма пестрая по национальному составу, ибо они представляли добрых два десятка наций; они жили островком в этом старом городе, где местная чопорная буржуазия была занята главным образом наживой денег, а также спасением своих собственных душ путем неукоснительного соблюдения церковных уставов. Лига купила один из крупнейших женевских отелей — отель «Насиональ», при котором имелось сколько положено газонов и каштанов и, кроме того, еще статуя девушки-негритянки. Кровати и туалетные столики были вынесены, и комнаты наполнены шкафами, картотеками, пишущими машинками и множительными аппаратами. Служащие и секретари обедали в ресторанах и совершали моцион в тенистых аллеях, обсаженных платанами, но их редко приглашали в дома женевцев. По этому поводу Армстронг заметил:
— Насколько я понимаю, мы не много потеряли.
Главной нянькой «гадкого утенка» был шотландский джентльмен по имени сэр Эрик Друммонд. Это был бы клад для карикатуриста: воплощение английского бюрократа, высокий, худой, с длинной шеей и большим кадыком. Конечно, на нем был черный пиджак, часы с цепочкой и брюки в темную полоску, и он всегда носил с собой черный аккуратно сложенный зонт. Вначале ему приходилось туго, ибо денег ему никто не посылал; но он терпеливо делал свое дело, с необычайной проницательностью выбирая подходящих людей для управления предприятием, которое, быть может, окажется величайшим в истории человечества.
Невозможно не симпатизировать таким усилиям и не уважать людей, напрягающих всю свою энергию. Ланни вспомнил о жалком инвалиде, который теперь жил в качестве частного лица в Вашингтоне, — о том человеке, чьим духовным детищем была Лига. Ланни видел снимок, где он был изображен рядом со своим любезным и упитанным преемником в день вступления в должность нового президента. Лицо Вильсона, худое, изможденное, — маска страдания, лицо человека, переживающего не личное несчастье, но крушение всех своих надежд и мечтаний. Здесь, в Женеве, он посадил маленькое зернышко, которое дало живой росток. Выживет ли он, станет ли могучим дубом? Если да, имя Вудро Вильсона будет жить в веках, а имена его противников будут погребены в энциклопедиях.
Все это Ланни обсуждал со своими друзьями в промежутках между деловыми свиданиями и собиранием материалов. Ланни вспоминал, с каким презрением относились к Лиге его отец и дядя. Робби Бэдд и Джесс Блэклесс были единодушны в своей уверенности, что Лига обречена на провал и что сокрушит ее борьба за рынки и сырье, торговое соперничество между крупными державами. Джесс ненавидел эту слепую алчность и людей, ее олицетворявших; Робби, сам принадлежавший к их числу, принимал ее, как естественный закон природы, как основное начало жизни. Возможно ли, что оба они неправы, что человеческая алчность будет мало-помалу обуздана и подчинена закону; что свобода постепенно, шаг за шагом, придет к победе?
Ланни навестил Джорджа Д. Геррона и получил приглашение на чай вместе со своим другом. Изгнанный социалист жил в красивой вилле, носившей название «Le Retour»[12], но он был одним из самых несчастных людей на свете, к тому же очень больным, как было хорошо известно Ланни. Лицо у него было белое, как мрамор, черная борода и усы уже начали седеть. Редко выпадал на его долю час без мучительных ревматических болей, но еще больше его терзала мысль о гибели цивилизации. Геррон буквально умирал от горя; его убивала трагедия человечества, свидетелем которой он был в Париже. Он излил свое отчаяние в книге «Поражение в победе», которую собиралось выпустить в свет одно английское издательство. Не было возможности опубликовать ее на его родине, где все были сыты по горло Европой на веки веков, аминь.
Геррон был любезный и приветливый хозяин. К Ланни он питал нечто вроде отеческой привязанности; он, вероятно, все еще надеялся обратить его в свою веру. В Женеве он жил с начала войны — это был кладезь сведений о городе и его жизни. Он читал лучшие произведения мировой литературы на пяти-шести языках и в беседе проявлял себя не только как пророк, но и как высокообразованный человек.
Ланни объяснил ему, зачем сюда приехал его друг англичанин, и Геррон стал рассказывать ему о Лиге; это Лига правительств, а не народов, а от ныне существующих правительств нечего ждать добра. Мир может возлагать надежды только на свою молодежь, которая должна выковать новое духовное и умственное оружие и одолеть те алчные силы, которые правят нашим обществом. Говоря это, Геррон смотрел прямо в глаза двум представителям молодежи, как бы спрашивая: «Готовы ли вы?»
Ланни упомянул о Верхней Силезии — эта проблема волновала его, так как близко касалась его друга немца.
Геррон стал «рассказывать о своих встречах с немцами во время войны. Тогда многим было известно, что он связан с президентом Вильсоном и посылает ему доклады через государственный департамент, и немцы вообразили, что он уполномочен вести переговоры с ними, чего на самом деле не было. И в «Le Retour» потянулись непрерывной вереницей сначала социал-демократы и пацифисты, а затем, по мере того как положение Германии ухудшалось, — посланцы правительства.
— В общем, — сказал Геррон, — это был богатый материал для наблюдений над немецкой психикой; и я пришел к выводу, что с этой психикой не совсем благополучно. Немец на современной стадии своего развития не способен мыслить беспристрастно, и, следовательно, морально. Его психика, если брать немцев в целом, как будто остановилась на какой-то дочеловеческой ступени. Немец обычно рассуждает так: все, что служит его целям, как слуги или гражданина государства, уже тем самым получает некое мистическое и научное оправдание. Как бы ни были предосудительны средства, он не признает ответственности за них; более высокого принципа, чем достижение этих целей, для него не существует.
— Вы думаете, что это сознательное кредо каждого немца? — спросил Рик.
— Я думаю, что — сознательно или бессознательно— это психическая подоплека всех его побуждений. Голая сила, если она помогает достичь цели, для него высшее добро. Я сейчас говорю о тех бесчисленных посетителях, которые устремлялись сюда в течение трех или четырех лет. Каждый из них, независимо от своего умственного развития или общественного положения, неизменно начинал с того, что, мол, Германию не понимают, что к ней несправедливы, что, вообще, она безвинная жертва. Если он, в конце концов, нехотя соглашался, что, пожалуй, и Германия совершала ошибки, то уже во всяком случае виной тому были завистливые соседи, обманувшие этот детски доверчивый народ. И всегда Германию надо щадить — только бы она не догадалась, что ответственность лежит на ней.
— В качестве примера сошлюсь на одного немца, занимавшего высокий пост, человека очень умного и образованного, — я долго питал к нему чувство привязанности и восхищения. Он все время старался мне доказать, что войну надо кончить так, чтобы спасти Германию от унизительного признания своей вины. Пощадить национальную гордость Германии, а не открыть правду народу — вот что было для него на первом плане, когда он искал путей к лучшему будущему для своей родины. Этот человек отлично понимал историческую ненормальность своего народа, он откровенно признавал это в наших спорах, и все же он был до такой степени немцем, что не мог представить себе другого конца войны, кроме такого, который избавит Германию от самообвинений.
Слушая этого измученного человека, Ланни невольно вспоминал вопрос, который когда-то задал ему отец, повстречавший Геррона за завтраком в отеле «Крийон»: «Господи! Это еще что за помешанный?» Теперь Ланни пытался самому себе ответить на этот вопрос. «Что это собственно значит — помешанный? И почему Геррона зачисляют в эту категорию?» У Геррона вполне определенные понятия о правде и справедливости, заимствованные у древних пророков и святых, особенно у Христа, и он пытается применить эти понятия к нашему миру, где правят сила и обман. Быть может, они неприменимы к этому миру, и их никак не пригонишь к нему; Робби уверял, что, безусловно, не пригонишь, и, возможно, он прав. Но Геррон отказывается сдаться; он говорит, как сказал Христос: «Будьте совершенны, как совершенен отец ваш небесный». И этому современному пророку внимают не более, чем пророкам старых времен. Очевидно, путь, на который они зовут, не ведет к счастью в этом мире.
Ничто не делалось и не будет делаться по нормам справедливости, которых держится этот пророк. Он сам это выразил в словах, звучавших, как обличение Исайи или Иеремии. Узнав, что Ланни и Рик побывали на конференции в Сан-Ремо, он достал корректуру своей книги и прочел из нее отрывок, посвященный этой конференции: «В своей азартной игре Верховный совет держав Антанты бросает Армению курдским псам и готовится пожертвовать судьбой трех континентов ради захвата новых источников нефти. Поляки, вымирающие от голода и тифа, рискуя полной гибелью своей страны, маршируют под музыку этих шантажистов и наносят Советской России удар в спину, в то время как английский премьер-министр ведет с этой же самой Россией переговоры о торговом соглашении».
Как страшно слышать такие слова и не быть в состоянии их опровергнуть. Какими жалкими кажутся усилия ревностных и терпеливых чиновников, которые пытаются уврачевать страждущий мир, накладывая тут пластырь, там повязку, — когда слушаешь зловещие слова Геррона о четырех договорах, которыми закончилась мировая война: «Это не мир, это скорее безжалостная подготовка к созданию милитаристского и хищнического мирового правительства. Этот мир чреват войнами, более разрушительными и материально и духовно, чем все войны, известные в истории, — и результатом этих новых войн будут на целое поколение, если не на столетие, адские муки для всего человеческого рода».
Робби Бэдд приехал в Париж по делам нового нефтяного предприятия, которое он затеял; да, он начал новое дело, невзирая на тяжелые времена, а пожалуй, даже именно благодаря тяжелым временам. Кто-то другой разорился, а дальновидный Робби имел текущие счета в нескольких банках — и не в тех, которые закрылись. Впрочем, на эту тему Робби не распространялся. Может быть, он уже сам начал понимать, что его сыну неприятен запах нефти.
Зато он охотно рассказывал о Иоганнесе Робине. Ух, как этот молодчик загребает деньги! Он переехал в Берлин, чтобы быть поближе к своим источникам информации, и как раз только что приезжал в Лондон повидаться со своим компаньоном. Шесть месяцев тому назад он втянул Робби в спекуляцию с немецкими марками. Комиссии он не берет — действует из чистой дружбы или благодарности. И я думаю еще и потому, что он гордится знакомством с нами, — прибавил отец. — Ему до смерти хочется, чтобы ты играл дуэты с Ганси!
— За это ему нет надобности нам платить, — ответил Ланни.
— Да, так я согласился войти с ним в долю и теперь время от времени получаю телеграммы о том, что на мое имя переведена такая-то сумма в такой-то нью-йоркский банк. У нас условный шифр, и он сообщает: «Мафусаилу исполнится 70 в ноябре». Это значит, что курс марки будет 70 по отношению к доллару через три месяца. Он, видишь ли, давно уж предсказывал, что настанет день, когда за доллар будут давать столько марок, сколько лет Мафусаилу! Ты следишь за курсом?
— Время от времени, я ведь знаю, что это тебя интересует.
— Робин, по видимому, в самом деле имеет какие-то секретные сведения. Доллар стоил четыре марки до войны, а теперь за него дают шестьдесят три. Он говорит, что обратного движения не будет.
— Я думаю, немцам только и остается, что печатать деньги.
— Смысл тот, — сказал Робби, — что этим способом они уменьшают государственный долг. Легкий «выход» для господ социал-демократов.
— Я получил письмо от мальчиков, — заметил Ланни. — Им очень нравится жить в Берлине, от города они в восторге, и Ганси будет учиться у лучших профессоров Берлинской консерватории.
— Если дело пойдет так, как предсказывает этот хитрец, ему скоро будет принадлежать полгорода.
— Боюсь, что немцам это не понравится, — с сомнением заметил Ланни. — Они называют таких людей «шиберами».
— Что же, если имущество продается, так он имеет право его купить. Ну, а если станет «жарко», он может вернуться в Голландию.
Ланни рассказал о своей поездке в Женеву и о том, что он там узнал. Робби ответил, что ничего не имеет против Лиги, поскольку это — попытка Европы самой справиться со своими трудностями; к тому же Лига все равно недолговечна: как только возникнет действительно важная проблема, державы начнут из-за нее драться; этим своим правом они ни за что не поступятся.
Для Робби главное было в том, чтобы США не ввязывались в эти миротворческие затеи; и тут он был весьма удручен, ибо новый президент, на которого он возлагал такие надежды, уже капитулировал перед всякими пацифистами и любителями совать нос в чужие дела — он решил созвать в Вашингтоне в день перемирия Международную конференцию по ограничению морских вооружений.
Для главного представителя фирмы Бэдд, так щедро финансировавшего предвыборную кампанию, это было настоящее предательство. Робби Бэдд был слишком тактичный человек, чтобы сказать кому бы то ни была, даже своему сыну: «Это на долгие годы лишит меня шансов на прибыль», он сказал — Америка потеряет возможность создать мощную военную промышленность. Англия и Франция обведут нас вокруг пальца, они заключат между собой соглашение, чтобы сделать нас слабыми именно там, где мы должны быть особенно сильны; мы будем свято блюсти свои обязательства, а потом, когда уж будет поздно, убедимся, что они-то от своих отлынивают.
— Что, по-твоему, побудило к этому Гардинга? — спросил сын.
— Предложение исходило из Лондона. Оно популярно — ведь люди по горло сыты войной и хотят принять меры против нее, об этом можно услышать в самых неожиданных местах. Преподобный Садлбек произнес по-чти пацифистскую проповедь. Я ее не слышал, но все говорят.
— Воображаю, какой удар для дедушки.
— У нас было столько землетрясений, что мы уж не замечаем отдельных ударов. Ты даже не представляешь себе, что у нас делается. Эти события в России свели с ума наших агитаторов; в Нью-Йорке они горланят на всех перекрестках.
— А в Ньюкасле?
— Ну, туда мы их не пускаем. Но они действуют в подполье; таких подпольщиков сотни, по словам отца. В один прекрасный день у нас будет стачка, но вряд ли сейчас, когда так много безработных.
Ланни не рассказал отцу, что и сам он якшался с врагами общественного порядка. Ему хотелось бы знать, заметил ли Иоганнес Робин, что его сыновья интересуются революционными идеями, не говорил ли он Робби, что мальчики познакомились с «красным» братом Бьюти? По видимому, нет, не говорил, и Ланни не стал затрагивать эту тему; он наперед знал все, что скажет на это отец, — а если ты одну и ту же проповедь слышал много раз, то тебе не интересно слышать ее снова, особенно, когда в ней тебе велят не делать того, что тебе может быть захочется сделать.
КНИГА ТРЕТЬЯ. У ПАРАДНОГО ПОДЪЕЗДА ИСТОРИИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Благие намерения
Вот уже три года, как правители Англии, Франции и Германии тянули каждый в свою сторону, истощая свои страны и ничего не выигрывая. И теперь, волею судеб, они очутились в Каннах — у самого порога мисс Эмили Чэттерсворт и в двух шагах от цветочных клумб Бьюти. Французский министр иностранных дел уже много лет был завсегдатаем в салоне Эмили. Бьюти была знакома с секретарем Ллойд Джорджа — Филиппом Керром, будущим маркизом Лотианом, а Ланни встречался с Ратенау, который возглавлял немецкую делегацию. Не рука ли провидения указует двум лэди, полуамериканкам, полуфранцуженкам, чтобы они взяли на себя заботу о Каннской конференции и привели в некоторый порядок европейские дела?
Для заседания был отведен морской клуб, одноэтажное здание с лепными украшениями, с великолепным фасадом и изысканным убранством внутри. Здесь прозвучат громкие речи, люди с черными ящиками будут отщелкивать снимки, журналисты — всюду совать свой нос и вымаливать крохи информации. Но кто думает, что здесь будет проводиться настоящая работа, тот не знает, что такое «высокие сферы». Когда стихнет шум и все эти толпы разойдутся, государственные деятели ускользнут в какое-нибудь тихое убежище, где грациозная хозяйка подаст им чай с миниатюрными сандвичами и одним своим присутствием успокоит их оскорбленные чувства. Здесь они будут любезно разговаривать друг с другом, ссылаться на оппозицию у себя дома и невозможность сохранить свой пост, сделай они слишком много уступок, — так что будьте любезны отдайте нам вот эту полоску пустыни или скиньте какую-нибудь тысячу миллионов со счета репараций!
Бьюти и Эмили всю свою жизнь вооружались для такого рода деятельности. Они знали слабые струнки каждого из этих пожилых джентльменов. Они слышали, как без конца обсуждались все эти проблемы, и хотя они не понимали их, все же могли толковать о них, делая вид, что понимают. Бьюти и Эмили дополняли друг друга, так как Эмили умела разговаривать с людьми образованными и учеными, а Бьюти знала, как обращаться с капитанами нефтяной и военной промышленности, с финансистами. Курт мог многое рассказать о Германии, мог содействовать разрешению труднейшей задачи: заставить англичан и французов, в особенности последних, завязать личные связи со своими бывшими врагами.
Мари де Брюин тоже была допущена к участию в заговоре. Мари далеко не так жаждала встретиться с немцами, как обе американки, но она видела, что те увлекаются задуманной авантюрой и втягивают в нее податливого Ланни; и она была слишком умна и слишком влюблена, чтобы разбивать планы его матери. И, наконец, приехали Рик и Нина. В Бьенвеню строился новый флигель, и гости должны были в нем поселиться. Для Рика было необычайной удачей очутиться в самой гуще крупных событий, и притом без всяких дорожных издержек. Нина мало смыслила в политике, но она была матерью двух младенцев, которых растила отнюдь не для солдатской доли, и весь престиж, который она могла иметь как жена будущего баронета, она готова была употребить для того, чтобы уговорить английских дипломатов в свою очередь уговорить французских дипломатов встретиться за чашкой чая с немецкими дипломатами.
Новая вилла не была готова во-время. Какой подрядчик когда-либо соблюдал сроки? Когда приехали Помрой-Нилсоны — инвалид-муж, его веселая молодая жена, два младенца и няня, — их пришлось на несколько дней устроить в отеле, пока в доме не выветрится запах краски. Затем надо было повесить занавеси, привезти из Канн и разместить мебель. Большое удовольствие обставлять дом, но двум женщинам трудно договориться, куда поставить стул или кресло, а некоторые женщины никак не договорятся даже сами с собой. Они то и дело меняют свои решения и ставят стол то у стены, то среди комнаты. Если муж — писатель, ему нет дела, где будет водворен этот проклятый стол, только бы застать его на том же месте в следующий раз, когда он войдет в комнату, и он хотел бы втолковать домашним, что если они навели порядок у него на столе, то тем самым они только отняли у него возможность что-либо найти.
Бьюти предоставила все это Ланни, так как сама она большую часть времени проводила в «Семи дубах», помогая Эмили осуществлять ее планы умиротворения Европы, рассылать письма и телеграммы важным особам, вызывать Софи Тиммонс и других близких друзей и объяснять им, какую роль они должны сыграть в решении великих мировых проблем. Ланни должен был послать тщательно обдуманную телеграмму немецкому министру реконструкции, напоминая ему о знакомстве и заверяя его, что дом его матери на Антибском мысе во всякое время открыт для него как надежное и тихое убежище.
А момент, действительно, был критический, дамы не преувеличивали. Немецкое правительство по сути дела обанкротилось, не получив иностранных кредитов для уплаты по просроченным репарационным долгам; что же теперь предпримет Франция? Пуанкаре и его единомышленники требовали оккупации зарейнских городов, между тем как англичане употребляли все усилия, чтобы убедить французское правительство в пагубности такой политики. В Англии числилось два миллиона безработных, и оживления торговли не предвиделось, а между тем новая война грозила толкнуть значительную часть Европы в объятия большевизма. Тем временем длинные экстренные поезда уже прибывали на станцию Канны и вытряхивали здесь свой груз государственных деятелей и экспертов. Они приезжали из страны туманов и снегов, закопченной миллионом фабричных труб, и вступали в полосу ослепительного солнечного света и напоенного ароматами воздуха. Автомобили мчали их по аллеям, усаженным пальмами, мимо белых или розовых домов с ярко-голубыми жалюзи; они смотрели на скалистые берега, о которые бились пенистыми белыми гребнями сине-зеленые волны Средиземного моря. Восхитительное место для отдыха: элегантные отели и добродушные беспечные люди, театры и казино, где ночи напролет гремела музыка, шла игра и танцы. Полуголодные, полузамерзшие жители северных городов читали об этом в газетах и особенного удовольствия не испытывали. Почему бы политикам не совещаться у себя на родине, вместо того чтобы выбрасывать деньги на пикники?
Один из членов английской делегации объяснил Ланни, что дело вовсе не в погоне за развлечениями; министры даже не замечают окружающих их красот. Но полиция и военные власти опасаются таких съездов в больших городах в теперешние плохие времена. Невозможно уследить за всеми анархистами и смутьянами; нельзя поручиться, что из какого-нибудь окна не застрочит пулемет или с какой-нибудь крыши не будет сброшена бомба. А в маленьких городках, вроде Сан-Ремо, Спа или Канн, полиция знает всех наперечет, здесь у нее есть шансы охранить своих высоких гостей от неприятностей. Франция не желает, чтобы на ее территории убивали иностранных государственных деятелей. Трудно сказать, что оказалось бы большей неприятностью — если бы какой-либо красный фанатик застрелил английского консерватора или какой-либо неразумный патриот бросил бомбу в немца.
Ланни довелось близко столкнуться с этой проблемой и способами ее разрешения. Он как-то пошел в селение Жуан за покупками и там. на скамейке у края песчаного пляжа увидел — кого же? Свою «красную» святую, Барбару Пульезе! Он увидел ее и остановился. Она не сливалась с праздничной толпой приморского курорта, а сидела в стороне, пристально глядя в воду, в полном одиночестве. В ярком солнечном свете ее лицо казалось желтоватым, но во всех чертах, как всегда, было какое-то скорбное достоинство; романтик Ланни еще раз решил, что на этом лице отражается вся скорбь человечества: ому хотелось бы, чтобы Марсель воскрес и нарисовал ее.
Если бы Ланни повиновался голосу рассудка, чего уже можно было ожидать от человека в его возрасте, ему, собственно говоря, следовало бы пройти мимо, но Барбара в эту минуту обернулась и увидела его. Волей-неволей пришлось поклониться. А затем уже естественно было спросить:
— Что вы делаете в этой деревне?
— Я была в Каннах, — ответила она, — но полиция выгнала меня.
— Что?
— Они боятся, что я подложу адскую машину под их воровскую конференцию.
— Вы серьезно? Вас выслали из города?
— Мне дали ровно десять минут, чтобы собрать вещи. Хуже того, они выгнали семью рабочего, у которого я жила, и лишили его работы.
— Чорт меня возьми! — сказал Ланни.
— И возьмет, если вы будете стоять и разговаривать со мной, — угрюмо ответила женщина.
Ланни стало жарко, и воротник его серого коверкотового пальто показался ему тесен. Ему хотелось бы сказать: «Поедемте в Бьенвеню, поживите там немного», но он знал, что это вконец расстроило бы планы Бьюти. Он опустился на скамью возле Барбары и с некоторым смущением произнес:
— Послушайте, Барбара, вам, может быть, нужны деньги. Скажите откровенно.
Та покраснела и смутилась. — О, я не могу брать у вас деньги!
— Почему? Ведь вы работаете для вашего дела?.
— Но вы-то ведь не верите в мое дело!
— Это еще неизвестно. Во всяком случае, я верю в вашу честность; и, как вы знаете, мне не приходится много трудиться, чтобы заработать свои деньги.
Опасное слово сказал Ланни и на опасную вступил стезю! Раз начинаешь субсидировать святых, как знать, где остановиться? Святые редко располагают средствами, и, что еще хуже, их друзья обычно такие же бедняки, как они сами; их биографии — непрерывная цепь злоключений. Заботу о них следовало бы предоставить господу богу, который на этот случай создал акриды и дикий мед, а в особо тяжелых случаях посылает манну небесную или творит чудеса с хлебами и рыбой.
Но Ланни был молод, а в этом отношении ему навсегда было суждено остаться ребенком. Он вынул бумажник и сунул триста франков в руки Барбары. Франк потерял две трети своей довоенной покупательной способности, и это был не такой уж щедрый дар, как могло показаться; но для Барбары это было целое состояние, и она смущенно бормотала слова благодарности.
— Куда вы думаете направиться? — спросил он.
— У меня не было никаких планов, так как, откровенно говоря, я осталась без всяких средств. Хотелось бы вернуться в Италию и продолжать работу. Но друзья просят меня переждать, пока не минет опасность.
— Какая опасность? — спросил он.
— Разве вы не слышали о том, что происходит в Италии? Предприниматели нанимают банды хулиганов и избивают друзей народа, а часто и убивают их. Сотни преданных нашему делу рабочих пали жертвой этих бандитов.
— Какой ужас! — сказал Ланни.
— Когда рабочие заняли сталелитейные заводы и решили управлять ими сами, социалистические лидеры заколебались и отказали им в поддержке.
— Но как они могли бы управлять заводами, не имея капиталов?
— Надо было предоставить в их распоряжение все кредиты кооперации, и заводы могли бы тогда работать на полную мощность. Но нет, наши социалисты — рабы «законности»; они надеются овладеть промышленностью с помощью выборов. Наши рабочие видели — не раз и не два, — что политики теряют весь свой пыл, как только становятся депутатами; они кладут себе в карман взятки, которые суют им буржуа. Вы видите, что хозяевам на законность плевать; они не останавливаются перед организованным убийством всех, кто смеет сопротивляться их воле. У них теперь новый рецепт: их наймиты заставляют свои жертвы проглатывать большие дозы касторки, смешанной с бензином или йодом, это вызывает ужасные боли и калечит человека на всю жизнь. Вот что происходит по всей Италии. Я вижу, что ваши капиталистические газеты не очень-то много рассказывают вам об этом.
— Очень мало, — согласился молодой человек.
— Эти бандиты называют себя фашистами; они переняли древнеримский символ ликторов — «фашию», то есть пучок прутьев и топор. Они, видите ли, патриоты. И во имя «священного эгоизма» Италии они подстрекают молодежь устраивать уличные бои и громить помещения кооперативов и рабочих газет. Помните вы того маленького черномазого негодяя в траттории в Сан-Ремо?
— Дутыша? — улыбаясь, спросил Ланни.
— Его самого. Ну, так он теперь член палаты депутатов, один из тех якобы патриотов, которые жаждут восстановить древнюю славу отечества. Свою мерзкую газетку он называет «Popolo d'ltalia» — «Народ Италии», и каждый лист ее пропитан кровью мучеников. Тем не менее для каннской полиции он persona grata[13].
— Он приехал на конференцию в качестве журналиста, но привез с собой банду своих хулиганов. У каждого из них револьвер за поясом. Это, конечно, для того, чтобы охранять его от итальянцев. Французская полиция знает, что он свой и служит тому же самому гнусному делу. Вы видите, мой друг, классовая борьба с каждым часом ожесточается, и людям приходится, даже против своей воли, занимать место по одну или другую сторону баррикады. Вот почему вы должны спросить себя, благоразумно ли вам, человеку привилегированного класса, сидеть на скамье в публичном месте в обществе известного агитатора. Если вы решите, что это вам не подходит, будьте уверены, что я пойму вас и не буду порицать.
Конференция открылась в приемном зале морского клуба, и Вальтер Ратенау произнес пространную речь. Она пестрела цифрами, иллюстрирующими трудное положение, в которое попала молодая Германская республика. Эта речь была так убедительна, что раздосадовала представителей союзников, и в середине речи Ллойд Джордж прервал оратора репликой: «Послушать вас, так может показаться, что это мы у вас в долгу!» Реплика, конечно, предназначалась для протокола; завтра же она попадет в газеты, и члены консервативных клубов в Лондоне будут знать, что их премьер говорит с упорствующими врагами надлежащим языком.
Союзники требовали 720 миллионов золотых марок в год и, кроме того, товаров на 1450 миллионов золотых марок. Товары предназначались главным образом для французов. Англичане шептали немцам, что надо согласиться на это предложение, так как правительство Бриана держится на волоске; но упрямый Ратенау непременно хотел произнести свою речь и добивался, чтобы денежные платежи были снижены до 500 миллионов золотых марок. Ни та, ни другая сторона не уступала, и, как обычно, все застряло на мертвой точке.
Тем временем наши миротворцы энергично работали за кулисами. Мистер Керр побывал в «Семи дубах», захватив кое-кого из своих подчиненных, чтобы поговорить об этих вопросах с хозяйкой одного из самых влиятельных салонов Ривьеры. В Каннах была большая английская колония; один английский лорд ввел этот курорт в моду, и англичане высшего круга считали хорошим тоном селиться именно здесь. В Каннах не было недостатка в англичанках, стремившихся послужить своей стране и готовых обидеться, если предпочтение будет отдано американке. Но ведь иногда приходится приносить жертвы во имя патриотизма. Было очевидно, что французы охотнее придут на чай к американке, где встреча с англичанами будет казаться случайной.
Так вырос заговор против выходца из народа, оратора-златоуста с лохматыми черными усами и округлым брюшком — Аристида Бриана. За ним ухаживали, ему льстили, играли на его гуманных чувствах и уговаривали согласиться на временный мораторий и не посылать своих армий в обанкротившуюся Германскую республику. Эмили Чэттерсворт с довольным смешком рассказывала, какой они придумали трюк: они собираются соблазнить французского премьера сыграть в гольф с английским. Не этими ли способами поддерживается политический мир и покой в веселой зеленой стране по ту сторону Ламанша! Ораторы бешено набрасываются друг на друга через длинный стол, разделяющий в палате общин скамьи соперничающих групп. Но затем они уходят со сцены, играют вместе в гольф, пьют виски с содовой… Вот так-то создаются компромиссы и предотвращается гражданская война.
После речи, произнесенной на заседании, немецкий министр реконструкции нуждался в передышке; двое его помощников посадили его в машину и повезли туда, где, говоря метафорически, его усталое чело должны были разгладить опытные по этой части мастера.
Он приехал в Бьенвеню, где встретил прелестную хозяйку, ее умного и полного сочувствия сына, а также молодого немецкого музыканта, который был дважды ранен на войне. Своим присутствием он как бы ручался за этих американцев. И больше никого. Никто не приставал к гостю, никто не пытался показывать его, точно льва в клетке, праздным болтунам. Хорошо, если бы все путешествующие дипломаты, авторы, лекторы и другие лица, которые часто являются жертвой докучных приставаний, находили такое убежище!
Министр попивал чай и закусывал сандвичами. Затем Курт сыграл первую часть бетховенской «Лунной сонаты», которая не имеет ничего общего с лупой, но выражает глубокую жгучую скорбь, гармонировавшую с настроением членов немецкого кабинета в эти дни. Усталый министр откинул свою лысую голову на мягкую спинку кресла и слушал; когда он попросил сыграть еще и сказал, что просит не из любезности, нет, это искренняя просьба, то Курт сыграл несколько маленьких нежных «Песен без слов» Мендельсона. Хотел ли он этим сказать, что евреи занимают почетное место в истории немецкой культуры и что фатерланд ценит их многообразные заслуги? Так или иначе, очень тактично было не заставлять перегруженного политического деятеля слушать слишком шумную, бравурную музыку.
Министра и его друзей просили заходить еще, и они охотно обещали. Очаровательная хозяйка объяснила, что она и ее сын — противники войны и стояли в стороне от нее; у них здесь есть друзья, которые содействуют им в их стараниях помирить бывших врагов. Если бы доктор Ратенау или кто-нибудь из его сотрудников захотел воспользоваться Бьенвеню как местом для встреч, которые не получат огласки, вилла всегда к их услугам. Разумеется, это заинтересовало их, и Бьюти рассказала о миссис Чэттерсворт и других, об англичанах и французах, с которыми они знакомы и которых могли бы пригласить к себе, если понадобится. Немецкий министр, который знал свет, понял смысл предложенной услуги. Она была неоценима в такой критический момент, и, разумеется, никакой цены за нее и не спросят, но впоследствии когда Германская республика прочно станет на ноги, он, может быть, получит надушенную записку с инициалами или с гербом этой приветливой лэди; она напомнит ему о приятной встрече в Каннах и попросит принять ее старого друга и отца ее сына, европейского представителя фирмы Бэдд.
Поделиться книгой: