100 рассказов о стыковке

Но техника как таковая мало интересовала нас в те годы, никто этого интереса не подогревал. Самой сложной машиной был велосипед, его обладатель становился одновременно и счастливчиком, и механиком.

Культом был футбол, в который играли почти все. Не игравшего вообще не считали за человека. В детстве я был левшой, к тому же немного картавил. Это усугубляло мою природную замкнутость. Однако упорства мне было не занимать: я научился бросать правой рукой и, как говорили футболисты, поставил удар с обеих ног, как с левой, так и с правой. Потребность в интеллектуальном занятии реализовывалась в шахматах, и я даже стал чемпионом школы. Эти две игры плюс зимний хоккей остались со мной на всю жизнь. Мальчишки заливали каток между домами, таская воду ведрами. Даже короткого шланга у нас не было, и всю зиму мы сами очищали лед от снега. Для игры в футбол в лесу, между строящимися дачами, мы расчистили площадку, выкорчевав несколько десятков здоровенных сосновых пней. Умение корчевать, приобретенное под руководством старших ребят, пригодилось гораздо позже, много лет спустя, сначала на даче у тестя, а потом на собственной даче. Тогда, после войны, эти хваткие рабочие ребята, к моему удивлению, быстро продали выкорчеванные пни соседским дачникам, а на вырученные деньги купили пару футбольных мячей. Таков был бизнес в те времена.

Догматизм классового подхода, бунтов и революций заполнял школьные учебники истории и географии, а социалистический реализм безраздельно владел литературой. Не могу без содрогания вспоминать свои школьные сочинения. Тем не менее школа давала неплохое общее образование, но почти не давала знаний, необходимых в повседневной жизни. Мы почти ничего не знали о гигиене, о правильном питании. Какая там наука, если недоставало хлеба и молока, а ванные были редкостью. Чему научила школа, так это «грызть науку», работать над книгой, читать и запоминать. В седьмом классе после сдачи 13–ти экзаменов, требовавших упорной подготовки, подростки получали аттестат об окончании неполного среднего образования — семилетки. Первого сентября 1947 года из трех седьмых классов нашей школы, примерно по 30 учеников в каждом, в восьмой класс пришли 25 мальчишек, а аттестат об окончании средней школы к лету 1950 года получили только 23 юноши. Это на весь наш немалый подмосковный город.

После семилеток пацаны шли в техникумы и в ФЗУ (фабрично–заводские училища), а потом поступали на завод, пополняя ряды рабочих. Позднее многие из них кончали вечерние и заочные институты. Тяга к знаниям была массовым явлением. Высоким был и средний культурный уровень. Очень многие ходили в кино, много читали и, конечно же, слушали и сами пели патриотические, военные и просто душевные российские песни. Телевидение появилось позже, в 50–е годы. Долгое время оно оставалось большой редкостью, а передачи шли только вечером. Театральная классика и советское кино становились праздником для нас, наших соседей и даже студентов, которые часто приходили в наш дом.

Отец чутко реагировал на технические новшества, появлявшиеся на скудном советском рынке: один из первых телевизоров, холодильник, а еще чуть позже автомобиль и, конечно, книги. Чтобы писать их самому — пишущая машинка «Рейнметалл». Эх, дожить бы ему до персонального компьютера. До 1948 года я оставался недоростком и в классе был самым маленьким. Весной того года я начал необычайно бурно расти, что повлияло на нервную систему. Это был первый сигнал, летом пришлось прибегать к щадящему режиму. Футбол бросить было невозможно, осенью за команду своего девятого класса я стоял в воротах, переквалифицировавшись из нападающего во вратаря. Спорт развивал во мне честолюбие. Стремление выиграть было настолько сильным, что на последнюю игру с десятиклассниками я вышел в поле и забил решающий гол. Постепенно мое состояние стабилизировалось. К лету следующего 1949 года я снова был в строю, но, как оказалось, ненадолго.

В книге я довольно часто вспоминаю о своих спортивных играх. Хотя мне по разным причинам не довелось по–настоящему поиграть в любимые игры, спорт сыграл огромную роль в становлении моего характера. Оглядываясь назад, понимаю, что меня сделали три природных и хорошо развитых качества — интеллект, упорство и честолюбие. Любительский спорт сыграл в этом деле большую роль.

Не могу сказать, что я получал самые высокие оценки в старших классах, на пятерочный аттестат меня не хватило. Одно время мне нравилась химия, и я подумывал направить туда свои стопы. Слава Богу, наша химичка почему?то отговорила меня от своего предмета, который, как я понял гораздо позже, требовал больше интуиции, чем логики.

1.2 Инженерная подготовка

Начиная с конца 80–х годов на лекциях по космической технике я рассказываю своим студентам не только о том, как она действует и как создается, но и агитирую за работу у нас в РКК «Энергия», стараясь растолковать, какие инженерные дела ждут их. Не тут?то было. Немногие приходят к нам, и дело не только в зарплате. Молодых влечет нечто более притягательное, а может, и загадочное.

На рубеже 50–х, когда ракетная техника набирала силу и требовались молодые кадры, нам, немногочисленным выпускникам школы единственного мужского класса подмосковного Калининграда, будущего города Королев, никто даже не намекал на то, что мы можем вернуться сюда для продолжения настоящего дела. В те годы это было строго запрещено. В результате, мой путь в НИИ-88 — в ОКБ-1, к Королеву — не был прямым. Впрочем, кто знает, какой путь самый лучший?

Старших, знающих, авторитетных людей из той среды у меня не оказалось. Сам же в молодости я был очень незрелым, а часто — наивным, но интуиция и то, что именуется фортуной, меня, думается, не подвели.

Итак, окончив школу в 1950 году, я имел смутное понятие о том, где учиться дальше, и еще меньше представлял, каким делом буду заниматься после. Не было сомнений только в одном: идти нужно в технику.

Естественные науки были моим коньком. В поселке Строитель, где я по–прежнему жил, совсем рядом находился Московский лесотехнический институт, который все называли Лестехом, и многие мои приятели поступали туда, именно поэтому все казалось привычным и знакомым. Лестех окончили обе мои сестры, сначала старшая Наталья, а позднее — младшая Маргарита. Но меня манило неизведанное, тянуло в открытое море науки и новой техники.

Рядом с нашим поселком, через шоссе, располагался НИИ-58, или ЦАКБ, народ в округе сократил это сокращение до ЦКБ, выбросив главную букву «А», то есть — артиллерию. Все же мы, подросшие строительские мальчишки, игравшие в институтской команде в футбол, знали, что Василий Гаврилович Грабин делает пушки. Несмотря на всеобщую завесу секретности, ребята постарше говорили, что НИИ-88, который располагался подальше, за железной дорогой, занимается современной ракетной техникой и платят там больше.

Самой передовой и перспективной считалась физика. Слова из популярной песни «только физика имеет смысл» хорошо отражали настрой честолюбивой молодежи. На те годы действительно пришелся пик развития физических наук. Значит, надо идти в МГУ, на физтех, а там будет видно. Оглядываясь назад, я понимаю, что такой выбор был сделан почти наугад, следуя моде, а также отчасти потому, что приемные экзамены были в июле, а не в августе, как в других вузах. Моя школьная подготовка по физике и математике не соответствовала требованиям, которые предъявлялись к абитуриентам физтеха. К тому же мне не удалось преодолеть пробелов в правописании, а плохая зрительная память усугубляла этот недостаток. Если бы не тройка по сочинению на вступительных экзаменах, меня, наверное, приняли бы в МГУ. Приемная комиссия допустила меня до специального собеседования и колебалась до последнего момента; но я не произвел, видимо, впечатления уверенного в своем выборе молодого человека.

Сейчас, много лет спустя, мне кажется, что этот отрицательный результат был удачей. Мое дело — создание новых конструкций. Но в те годы до собственного лозунга «Только конструирование имеет смысл!» было еще очень далеко. В то же время, как показала практика, выпускники физтеха, эти способные и натренированные ребята, проявляли себя очень быстро и эффективно, в том числе в области высоких технологий, а в 90–е годы физтеховцы нового поколения нередко становились очень предприимчивыми коммерсантами.

Абитуриенты физтеха, даже неудачливые, очень высоко котировались в других московских вузах, нас принимали без дополнительных экзаменов. Так я попал в МВТУ им. Н. Э. Баумана, который издавна славился высокой общеинженерной подготовкой.

Большинство из нас, молодых студентов, не знали тогда, что Бауманское училище, как и другие наиболее престижные вузы, готовило в основном кадры для оборонной промышленности и даже «открытые» факультеты были ориентированы, в конечном счете, на ВПК.

Мы же стремились попасть на самые передовые специальности, и именно они были самыми секретными. Не знаю почему, судьба еще раз повела меня не по прямой дороге в ракетную технику — на РТ–факультет (ракетно–технический), а в электромеханику, на приборостроение — П–факультет. Моей специальностью в МВТУ стали счетно–решающие приборы. Инженеры такого профиля готовились для создания приборов управления стрельбой по воздушным и другим подвижным целям, что требовало разносторонних научно–инженерных знаний. Однако на младших курсах наша специальность тоже оставалась для нас самих большим секретом.

Мою группу СМ-11 (счетных машин) составили почти сплошь молодые люди, как и я, дети войны, которым после окончания училища предстояло крепить оборону страны. Благодаря работникам деканата, видимо, не лишенным чувства юмора, мы на целых пять лет оказались рядом, и не только по списку, с Володей Сыроквасовским (он оказался моим соседом по Строителю). Из двух Сыров тому, которого называли Квас, предстояло действительно всю жизнь работать на те самые стреляющие СМ.

В 1951 году на втором курсе одну из двух групп нашей специальности перепрофилировали на цифровые вычислительные машины — будущую компьютерную технику. Реорганизация происходила по известному теперь постановлению партии и правительства, как результат письма трех академиков товарищу Сталину. В то время вся кампания проводилась под строгим секретом, и студенты узнали об этом в основном потому, что им неожиданно увеличили стипендию аж в 1,5 раза. Тогда я остался в старом, аналоговом мире, с электромеханикой — своей будущей основной специальностью. Интересно, что бы мне удалось сделать совершенно нового в компьютерном мире?

Избавившись от гуманитарных трудностей, я стал «набирать обороты». Инженерные науки давались мне легко, а сдавать зачеты и экзамены просто нравилось. Во время сессий появлялся азарт, и, получив первую пятерку, я стремился развить успех. За все шесть лет учебы я не получил ни одной тройки, большинство оценок были отличными. Однако главное заключалось не в баллах. Каждая сессия становилась хорошей школой: во–первых, приучала быстро разбираться в сущности предмета, во–вторых, приобщала к дисциплине, вырабатывала умение спланировать свои действия и выполнить поставленную задачу; в–третьих, заставляла мобилизоваться, проявить волю. Короткая экзаменационная сессия давала порой больше, чем продолжительные полугодовые семестры.

МВТУ — великолепная инженерная школа классического типа. Многие преподаватели были прекрасными и оригинальными лекторами. Так, один из них, с кафедры ТММ (теории машин и механизмов), писал на доске абсолютно все, что он говорил. Особенно сильной была кафедра сопромата. Помню также, как руководитель проекта по грузоподъемным машинам и механизмам убеждал нас, что, освоив эту дисциплину, мы сможем спроектировать любую статическую конструкцию. Естественно, тогда я не мог знать, что полвека спустя мне придется создавать массоподъемную машину для невесомости — знаменитый космический кран. Наших преподавателей, многие из которых были самобытными мастерами своего дела, я часто вспоминал позднее, когда сам начал читать лекции, и даже рассказывал о них своим ученикам. В те годы большинство студентов регулярно посещали занятия в любую погоду, во все времена года, осенью и весной, пробираясь через непролазную грязь на станцию Строитель и втискиваясь по утрам в переполненную электричку, ну прямо как сейчас, в новое время. Но, как все молодые люди, мы находили время на развлечения: гуляли и ходили в кино, играли, порой азартно, справляли праздники.

В моей жизни по–прежнему важное место занимал спорт: футбол, хоккей и шахматы. Должен признать, что в силу целого ряда причин, внешних и внутренних, мне не привелось достигнуть настоящего мастерства в моих любимых играх, хотя довольно часто мне удавалось забивать удивительные голы благодаря хорошо поставленному удару, особенно с левой ноги, как природному левше. Спорт компенсировал нам отчасти отсутствие опыта у старших ребят, которым приходилось работать во время войны, а тогда и два–три года могли иметь огромное значение. В футбол я продолжал играть в Подлипках. У нас сложилась хорошая команда, в которой выделялся своими выдающимися спортивными способностями мой друг Володя Федоров. Много лет спустя на его похоронах я сказал, что такие парни, как он, выигрывали олимпийские игры. Владимир не стал чемпионом, зато он состоялся как человек, как крупный руководитель лесотехнического производства. Кстати, мы почему?то считали тогда, что серьезная учеба и настоящий спорт несовместимы, а слова «профессиональный спорт» применительно к нашей стране тогда вообще были запретными.

В семье посмеивались: было у отца три сына, два умных, а третий — футболист. У моего отца выбора не было.

Футбол, как и хоккей, — жесткая командная игра широкого диапазона и возможностей для индивидуальных и коллективных действий, с тем чтобы добиться общей цели, конечного результата, — готовил молодых людей не только для арены. Он воспитывал нас для основной созидательной деятельности, для настоящих коллективных игр, учил крепко стоять на ногах в прямом и переносном смысле. Эти игры дали мне очень много: воспитывали характер, бойцовские качества. Позже я также осознал, что в жестких спортивных играх настоящих вершин достигали лишь самые упорные и честолюбивые, не щадившие себя.

Осенью, на первом курсе, выступая за команду факультета по шахматам, я выиграл все партии, и мы стали чемпионами. Вскоре я уже играл в сильном турнире в сборной команде училища. В МВТУ, как и во многих других московских институтах, шахматы были очень популярны, в ту пору там училось много перворазрядников и мастеров. Со мной в команде МВТУ играли выдающиеся шахматисты, будущие гроссмейстеры В. Антошин и А. Быховский. Однако настоящей шахматной школы у меня не было. Первые неудачи выбили из колеи и убавили энтузиазма. Наверно, я слишком не любил проигрывать, а в ту пору еще не научился «держать удары». Потом я выступал лишь за свой факультет, довольно успешно играя на второй доске после Быховского. Но дальше я не пошел и мне никто не помог, а настоящие мужские игры и интересы увели в другой мир.

Уже в 90–е годы, когда вовсю начался так называемый переходный период, мой европейский коллега Р. Бенталл как?то сказал: «Нет, вы русские все?таки выпутаетесь, потому что хорошо играете в шахматы». Действительно, русские в те годы проявили чудеса изворотливости. Эта сторона нашего менталитета стала легендарной. К сожалению, наши национальные особенности использовались чаще не в государственных интересах. «За державу обидно!»

Когда в конце второго курса я начал играть за факультетскую хоккейную команду, меня сразу же пригласили в сборную МВТУ, которая была одной из сильнейших среди вузов. Однако и тут неудача преследовала меня.

В Советском Союзе всегда не хватало защитного снаряжения, необходимого для хоккея. Какие?то артели производили полукустарную продукцию, которая распределялась только по клубам и в свободную продажу не поступала. Для таких «пустяков» специалистов не готовили и высокие постановления партии и правительства не предусматривались, а заинтересованность артелей почти отсутствовала. Гораздо позднее, через много лет, чтобы повысить престиж страны, эту отрасль стали все же развивать. Мой друг и соратник Евгений Духовской, такой же ярый спортсмен, футболист и хоккеист, в конце концов, бросил ВПК и ушел работать директором ВИСТИ — Всесоюзного института спортинвентаря. А когда в середине 80–х я попал в Прагу, пожалуй, больше всего меня поразил специализированный магазин хоккейного снаряжения; традиции оказались сильнее всех социалистических тенденций. Но это уже другая история и другое время.

Из небогатого спортинвентаря новобранцам доставалось не лучшее, некомплектное снаряжение. Все же это были мои первые хоккейные доспехи, к несчастью, не хватило шлема. Это чуть не обернулось трагедией: на одной из тренировок кто?то зацепил меня за ногу и я въехал головой в борт. С диагнозом «сотрясение мозга» меня направили в больницу. После этого врачи и тренеры относились ко мне с подозрением, тот зимний сезон в основной команде для меня пропал, хотя меня выбрали капитаном факультетской команды. Вместе с моим другом Борисом Еремеевым, которого я переквалифицировал из футбольного защитника в хоккейного вратаря, мы стали чемпионами училища. Соревнования состоялись в конце зимы — начале весны 1953 года, с небольшим перерывом, вызванным смертью и похоронами Сталина. Эти холодные мартовские дни я запомнил хорошо.

В те годы молодежь воспитывалась в духе преданности делу социализма и верила в мудрость и непогрешимость партии и вождей. Пропаганда действовала очень продуманно, стратегически безотказно. Тогда, в марте 1953–го, многие считали почти делом чести отдать последний долг Сталину, что привело, как известно теперь, к надгробному жертвоприношению великому вождю и палачу «всех времен и народов». К счастью, меня и моих товарищей этот удел миновал. Повинуясь порыву и какому?то азарту, мне удалось в числе немногих пройти все заградительные кордоны на подступах к Дому союзов и после многочасовой осады последнего из них на Кузнецком мосту попасть в траурную колонну, которая двигалась со стороны Бульварного кольца.

Лето 1953 года запомнилось сначала тем, что после амнистии заключенных, объявленной Берией, стало неспокойно: столицу наводнили уголовники и участилось число разбоев. Потом объявили об аресте самого Берии как агента империализма. Что там было на самом деле, мы тогда, конечно, не знали; нам хотелось солнца, моря, новых впечатлений. Мы, строительские ребята, купили бесплацкартные билеты со «спальными» местами на третьей, багажной полке и махнули на Черное море, в Туапсе. Там подстерегала меня еще одна беда.

Живя по–мальчишески беззаботно и стихийно, мы не соблюдали настоящих мер предосторожности. Прыгая с дерева в темноте, я зацепился ногой за проволоку и упал спиной на каменные ступени, сильно ударившись позвоночником. Это и бесконтрольное пребывание на солнце, стремление вернуться в Москву черным от загара, привели к рецидиву нервно–сосудистого расстройства, более тяжелому, чем пять лет назад. К сожалению, в то студенческое время у меня не нашлось ни хорошего врача, ни мудрого советчика.

Самым тяжелым ударом, как мне казалось тогда, стало вынужденное отлучение от спорта: футбола и хоккея. Мне только исполнилось 20 лет, а двери в спортивные команды захлопнулись. Однако эти мужские игры все же остались со мной на всю жизнь, хотя порой это стоило невероятных усилий.

Оглядываясь назад, нужно сказать, что борьба за выживание внесла существенный вклад в формирование и становление моего характера и образа жизни, который мне самому был не всегда по душе. Мне приходилось постоянно подавлять в себе и без того приглушенные свойства натуры, которые в нашем народе принято считать исконно российскими. Зато получили развитие нетипичные, нехарактерные для нас черты, такие как последовательность и пунктуальность, столь необходимые для настоящего инженерного дела. С некоторых пор отец стал называть меня директором. («Почему?» — «Да ведь он — такой серьезный и строгий».) Мой друг детства Эдик Буйвол, которому не пришлось испытать всех этих трудностей и проблем, вырос настоящим русским мужиком. Возможно, я еще напишу отдельную книгу обо всем об этом.

Слава Богу, на общей работоспособности расстройство здоровья отразилось не сильно. Я успешно учился, сдавал экзамены и проходил практику на заводах и даже на кораблях Черноморского Военно–морского флота в тогда еще российском городе Севастополе, на берегу N–ского моря, как мы в шутку писали в своих письмах домой. Постепенно, ближе к пятому курсу, мы стали осознавать свою будущую специальность, а также оценивать качество преподавания специальных предметов на кафедре С. О. Доброгурского. Старый профессор, пришедший в оборонную технику из ткацкого машиностроения, слабо влиял на то, как и чему учили студентов, а главное, он не смог сформировать полноценный коллектив преподавателей. Молодой способный доктор Л. Н. Преснухин не смог сделать погоды; вскоре после нашего выпуска он ушел из МВТУ, став директором Института электронной техники в будущем городе–спутнике Зеленограде.

Менять что?либо было уже поздно. Меня несло вперед, в будущее, чему способствовали и внешние обстоятельства.

Осенью 1955 года началась работа над дипломным проектом. Этот период стал важнейшим для моего становления как человека в широком смысле, в том числе и как будущего инженера.

Дипломный проект оказался не только первой самостоятельной работой; я впервые попал в так называемый НИИ-5, где разрабатывалась самая современная по тем временам техника управления стрельбой по движущимся целям. Институт входил в систему Министерства обороны (МО). Это были годы развития военно–промышленного комплекса, который в последствии приобрел уродливый характер в ряде направлений и ведомств. В середине 50–х головные НИИ, в том числе в рамках МО, по–настоящему занимались разработкой новой техники, хотя это не являлось их основной задачей. В НИИ-5 сложился выдающийся коллектив специалистов различных профилей, начиная от выдвигавших идеи математиков и кончая разработчиками электронной аппаратуры, следящих систем, электромеханики. Отделение, к которому приписали меня, занималось разработкой системы управления подвижной спаренной пушкой, создававшейся на базе танка. Мобильность системы заставляла экономить на габаритах, массе и энергопотреблении аппаратуры, то есть решать проблемы, которыми мне пришлось заниматься все последующие годы, но уже в ракетно–космической технике.

Как мне стало известно годы спустя, то же самое происходило в это время в другом институте МО — НИИ-4, расположенном на Болшевском шоссе, по–соседству с нашими Подлипками. Там работали будущие создатели космической техники, а Михаил Клавдиевич Тихонравов продвигал концепцию многоступенчатой ракеты и идеи искусственного спутника Земли.

В НИИ-5 начали применять полупроводники, создавая приборы на их основе; многие инженеры параллельно с разработками защищали диссертации. В отделении работали офицеры разного возраста, в том числе прошедшие войну. Работали и гражданские специалисты, зарплата которых составляла небольшую часть зарплаты военных, поэтому многие инженеры «надевали» погоны. Экономика, как известно, первична.

В целом техника и люди, общая атмосфера разительно отличались от того, что мы видели на своей кафедре в МВТУ.

Так выглядел процесс создания новой техники глазами студента–дипломника. «Господин студент», как меня называл один развязный капитан, разрабатывал свою версию системы управления стрельбой. Мне пришлось восполнить многие пробелы в учебном плане предыдущих лет, например, впервые взять в руки учебник по теории автоматического регулирования. По собственной инициативе я собрал схему из модульных электронных блоков аналоговой вычислительной машины, и лишь недостаток времени не позволил мне провести математическое моделирование своей системы. В те времена такой подход был самым современным, почти state?of?the art (на уровне искусства). Приходилось все шесть дней в неделю проводить на работе, самому планировать свое время, стараясь не выбиться из собственного плана–графика. Дипломный проект был представлен к защите вовремя, в конце февраля 1956 года, и оценен на «отлично». Мне вручили красный диплом об окончании высшей школы, который, как предполагалось, давал определенные привилегии. Однако еще до защиты произошли события, которые кардинально повлияли на мою дальнейшую судьбу.

Началось с того, что доцент нашей кафедры, В. А. Казаков, читавший нам скучные лекции о каких?то допотопных приборах, предложил мне остаться в МВТУ и работать начальником учебной лаборатории. Не раздумывая, вежливо, но твердо, я ответил, что хотел бы сначала поработать в промышленности, там, где создается новая техника. Доцент ничего не сказал, но, как вскоре выяснилось, решил мне «помочь» попасть в эту самую промышленность. К великому моему удивлению, почти шоку, комиссия (с участием кадровиков из разных министерств и предприятий), которая распределяла нас на работу, предложила мне место инженера на серийном заводе, предоставив на выбор Сталинград или Ижевск. Представители Средмаша (Министерства атомной промышленности) попробовали вмешаться, но наш мрачный декан с кафедры часовых механизмов, И. П. Кунаев, известный работами по взрывателям, сказал, что такой специалист им не нужен. Я твердо отказался от такого распределения, расценив его как произвол, как гнусную месть. Всех моих сокурсников направляли по месту жительства, практически везде имелись оборонные предприятия. Существовало правило, согласно которому выбор предоставлялся в порядке, соответствующем среднему баллу за все сданные экзамены; моя фамилия стояла одной из первых в этом списке. А меня пытались загнать за можай. За что?

Ну как не верить после этого в судьбу? Не будь того «карательного» распределения, меня, как всех остальных моих товарищей, направили бы в один из КБ или НИИ управления стрельбой по движущимся целям. Это, должно быть, стали бы совсем другие цели, события и свершения.

Теперь мне кажется даже странным, что никаких репрессий и давления, например через комсомол, за мой отказ не последовало. Может быть, повлиял XX съезд КПСС, состоявшийся как раз в это время и существенно изменивший ход жизни всей страны.

После получения диплома надо было искать пути, как перераспределиться, естественно, поближе к дому. Помог отец, у которого было много друзей и приятелей. Наш сосед, В. М. Пикалкин, тоже доцент Лестеха, был родственником Л. А. Гришина (вскоре Л. А. Гришин стал заместителем министра. К несчастью, он погиб осенью 1960 года во время печально известной катастрофы со взрывом ракеты на стартовом столе), который тогда заведовал кадрами в Министерстве оборонной промышленности (МОП). В обмен на формальный нагоняй за нарушение социалистических заповедей он предложил мне на выбор НИИ-58, к Грабину, или НИИ-88. Без колебаний я назвал последний. В середине марта мне вручили «путевку в жизнь» — направление в НИИ-88, в родные Подлипки.

Заполнив анкету в отделе кадров и получив команду ждать оформления, я купил путевку в подмосковный дом отдыха и уехал туда на две недели. После возвращения, в начале апреля, в Подлипки стало ясно, что почти все готово к следующему жизненному этапу — вступлению в ракетную технику, которая совсем скоро стала ракетно–космической.

1.3 В КБ к Королёву

До сих пор хорошо помню пасмурный день 10 апреля 1956 года, когда, пройдя главную проходную НИИ-88, я оказался у небольшого серого здания. Там, на втором этаже, находилась приемная Главного конструктора ОКБ-1 Сергея Павловича Королёва.

Сорок лет спустя, в самом конце XX века, энтузиаст космической летописи В. И. Филимонов выпустил специальный календарь, в котором приведены даты рождения всех космонавтов и ведущих специалистов РКТ. По странной ошибке, вдобавок к 7 января, дню православного Рождества, там указана еще одна дата моего рождения — 10 апреля, которую я стал называть своими профессиональными именинами.

В те годы в НИИ-88 все было очень секретным. Для того чтобы что?то узнать о расстановке сил в огромном институте, я обратился к нашему строительскому соседу, Н. А. Грибоедову, отец которого тоже преподавал в Лестехе и часто играл с моим отцом в преферанс — еще одну игру для тренировки мозгов, популярную в те времена даже среди нас, студентов. Младшему Грибоедову не было и сорока, но он принадлежал к поколению победителей, успев поработать в эвакуации на оборонном заводе где?то на Урале. В НИИ-88, где его считали ветераном, он возглавлял профком института. Когда я зашел к нему в кабинет, он позвонил кому?то по телефону и стал называть институтские КБ по номерам: ОКБ-1, ОКБ-2… и так — до целого десятка, нахваливая каждый из них. Не понимая тогда особой разницы, я настоял именно на ОКБ-1.

Обычно Королёв сам принимал молодых специалистов и распределял их по отделам. Во что это порой выливалось, можно судить по истории, которая произошла год спустя с моим приятелем Юрием Жуком. Один из заместителей Главного направил его сначала к нам в отдел. Вернувшись из командировки, Сергей Павлович вызвал молодых специалистов к себе: вошли двое. Держа приемную записку, Главный прочитал: «Жук… Ты Жук?» — спросил он первого. «Нет», — ответил тот. «Оба вы жуки, — сказал Королёв, — пойдете проектировать космические аппараты, сейчас вы там нужнее».

Тогда, в те апрельские дни, я не оказался таким удачливым, как Жук. Ни Главного, ни его заместителей в мой первый день на предприятии не оказалось, никто не знал, где все руководство и когда оно появится. Только много лет спустя после смерти Королёва мне удалось выяснить, что тогда он докладывал в Академии наук о высотных пусках геофизических ракет. С Г. П. Желобаевым — специальным помощником, который отвечал, помнится, за сохранение секретов в ОКБ-1 и, видимо, считал себя первым человеком после первого зама (недаром секретный отдел всегда имел номер «1»), мы дня два ходили по разным конструкторским отделам и секторам, пока не забрели к главному управленцу КБ Борису Евсеевичу Чертоку. После нескольких подобающих ситуации фраз он вдруг спросил, не мой ли родственник академик Сергей Сыромятников, известный в те годы теплотехник. «Нет», — ответил я. «Быть вам академиком», — последовала неожиданная реплика.

Мне предложили заняться приводами и рулевыми машинами и направили в сектор В. А. Калашникова. Много позже Черток признался, что, предупрежденный Калашниковым о каком?то звонке сверху, он решил выяснить, насколько велик мой блат.

Таким не совсем прямым путем я попал в электромеханику, мою основную специальность на следующие десятилетия. Постепенно мне предстояло понять, что электромеханика — это гораздо больше, чем просто механика плюс электрика, и суждено было доказывать это на практике, на земле и в космосе.

Сектор Калашникова состоял из нескольких групп и испытательной лаборатории. Фундаментом сектора являлась конструкторская группа. Она была самой многочисленной и служила источником идей, технической политики, а часто — даже методов испытаний. Я попал именно в эту группу, хотя поначалу мне казалось, что не мой удел быть конструктором, выпускать детальные чертежи, стать «чертилой». Группой руководил Л. Б. Вильницкий, мой непосредственный начальник на целых двадцать лет. Этот мудрый и жизнерадостный человек стал для меня первым старшим товарищем, советчиком и учителем; он очень помог мне познать технику в целом, многие ее детали и тонкости. От него я очень многое узнал и о жизни, и о людях в целом. В конце концов, он сделал из меня конструктора, но это произошло позже. Путь к моему предназначению опять же не был прямым; я продолжал оглядываться: вокруг было много других групп, лабораторий и отделов. К счастью, они не увели меня далеко в сторону.

Мой аналитический и творческий ум довольно быстро проявил себя в самые первые дни. Рассматривая разработку следящего привода на соседнем кульмане, я быстро обнаружил принципиальную ошибку и тут же предложил, как исправить ее. Этот эпизод не остался незамеченным.

Когда я пришел в ОКБ-1, там вовсю шла работа над первой советской межконтинентальной баллистической ракетой (МБР), которая так и не получила достойного ей названия. Под руководством Королёва ее начинали создавать с 1954 года. Она имела несколько шифров, в которые входила цифра «7», отражавшая номер королёвской разработки — Р-7. С тех пор ее так и зовут чаще всего словом «семерка». Уже через год ракета не только залетала, но и открыла космическую эру. В качестве носителя она впоследствии побила все рекорды долголетия по числу пусков, да и по другим параметрам. В разные годы модификациям «семерки» присваивались разные названия: «Спутник», «Восток», «Союз», «Молния». Эти названия говорят сами за себя.

В то время для нас, разработчиков отдельных компонентов, ракета в целом оставалась очень секретной. Помню, однажды кто?то из проектантов в порядке техучебы рассказал нам об общей компоновке ракеты и ее принципиальных особенностях. Несмотря на то, что техучеба всегда поощрялась руководством, первый отдел, узнав о такой инициативе, изъял у нас все записи на следующий же день, а инициаторы распространения сверхсекретной информации получили нагоняй.

Такая обстановка не способствовала нашему быстрому росту, мы по–прежнему созревали очень медленно.

Нельзя сказать, что нам, молодым, приходилось непосредственно контактировать с Королёвым. Его воля, руководящая линия проявлялись, прежде всего, в стратегии, которой подчинялась деятельность всех — от начальников до рядовых инженеров. Не слыша его слов и не читая приказов, мы знали, что в данный момент было первоочередным. В то же время, даже мелочи и детали, попавшиеся ему на глаза, доводились, как правило, до конца. Помню, в самые первые месяцы работы мне не платили зарплату: мою приемную записку, подписанную самим Королёвым, не утверждал главный бухгалтер НИИ-88. Как молодому специалисту с красным дипломом мне «положили» 1400 рублей вместо обычных 1300, а основная задача главного бухгалтера, видимо, состояла в том, чтобы экономить деньги. «Потерпи, — наставляла меня Антонина Павловна Отрешко, наш главный экономист, — Сергей Павлович от своей подписи никогда не отказывается». Так оно и случилось — лишние 100 рублей мне утвердили. Эти, еще доперестроечные, рубли (до денежной реформы 1961 года) были для нас довольно большими деньгами.

Весной и летом 1956 года наш сектор занимался в основном отработкой РМ — рулевых машин для новой, еще не летавшей пока «семерки». РМ «Аскания», изначально сконструированная немцами, как и вся ставшая классической ракета «Фау-2», этот продукт инженерного гения германцев предвоенных и военных годов был подхвачен и развит российскими инженерами после войны. Как это происходило, мы, молодые, тоже познавали постепенно и довольно медленно. Надо отметить, что вся работа с самого начала попала в руки не менее талантливых россиян, которые по мере разработок новых, более мощных ракет приобретали настоящий опыт и оттачивали мастерство. Сравнительно небольшая часть конструкторов «Фау-2», которых вывезли в нашу страну, была фактически изолирована от основных российских разработок, по крайней мере, мне их встречать никогда не приходилось.

Известны слова Королёва о том, что основная заслуга немцев заключалась в том, что им удалось собрать вместе всех советских ракетчиков.

Для межконтинентальной «семерки» требовались более мощные РМ, поэтому классическая «Аскания» была существенно модифицирована, и неоднократно, моими старшими товарищами. Я до сих пор помню индексы рулевых машин «семерки»: А7220 — для качания рулевых камер (А — центральный блок ракеты); Б7230 — еще более мощная РМ для управления воздушным рулем (Б — боковые блоки ракеты, «боковушки»). Надо сказать, что подобным путем форсирования и модификаций шли и другие конструкторы ОКБ-1, работавшие над другими компонентами баллистических ракет.

Помню, как Вильницкий говорил нам о позиции Главного: «Я хочу забыть о том, что рулевая машина существует». Этим он подчеркивал два фактора: во–первых, такая машина должна быть настолько надежной, чтобы о ней никогда не надо было бы вспоминать; во–вторых, забыть хотелось именно потому, что эти РМ слишком часто давали сбои.

Мы, электромеханики, также познавали нашу ракетную технику через другие элементы, которые нам приходилось разрабатывать. Так, электрический привод РСК (регулирование соотношения компонентов топлива) свел нас с задачей правильного расхода топлива на ракете, а привод РКС (регулирование кажущейся скорости, при определении которой не учитывается действие земного притяжения) регулятора тяги ракетного двигателя познакомил нас с классическим термином ракетчиков «кажущаяся скорость» и «с чем ее едят».

Наряду с текущей конструкторской работой меня время от времени стали бросать на решение самых острых проблем, возникавших на заключительном этапе отработки рулевых машин.

Рулевая машина — это своего рода сгусток инженерной мысли, чуткий и мощный механизм, представлявший собой лишь элемент системы управления, которая, в свою очередь, входила составной частью в еще большую систему самой ракеты. Поначалу мне казалось, что заниматься отдельным элементом — шаг назад. И только позже я понял, что эта рулевая машина многому научила, сделала из меня настоящего инженера.

Хорошей инженерной школой стало для меня участие в решении проблемы, связанной с поломкой «уха» рулевой машины, которая как раз и управляла наиболее нагруженными воздушными рулями «семерки» (это была, наверное, последняя баллистическая ракета, которая использовала такие рули). Поломка — всегда и везде ЧП. Требовалось быстро разобраться в причине: определить источник и размер нагрузок, сделать расчеты на прочность, учесть дополнительные факторы. Затем следовало подтвердить теоретические результаты испытаниями, определив, где и как это сделать. На первых порах приходилось брать вузовские учебники, вспоминать пройденное и увязывать его с практикой. От меня ждали выводов и рекомендаций относительно того, как исправить конструкцию, когда провести доработку, чем подтвердить правильность сделанного. Подобные задачи мне пришлось решать, наверно, не одну сотню раз во все последующие годы.

В связи с поломкой «уха» я впервые близко познакомился с Василием Павловичем Мишиным. При мне он сильно распекал моих начальников, удивив тогда своей несдержанностью. Откровенно говоря, мне было за него неудобно.

Еще одна интересная инженерная проблема возникла в связи с так называемым самоходом рулевой машины при повышенных перегрузках, которые возникали в полете и которые мы проверяли на центробежных стендах. Мне удалось значительно упростить методику испытаний, применив математический анализ и доказав первую в своей жизни самостоятельную теорему «о поведении маятника в поле центробежных сил». Тогда Калашников высоко оценил мой аналитический вклад, приведший к практическому результату. При его поддержке рационализаторско–изобретательский отдел выплатил мне первую крупную премию — целую 1000 рублей.

Стремление расширить свой кругозор и потенциал толкнуло меня поступить на вечернее отделение мехмата МГУ. Отчасти, мне, наверное, хотелось отыграться, доказать, что я достоин университета. Сейчас, много лет спустя, трудно сказать, было ли это решение правильным, стоили ли приобретенные знания в области классической механики и математики затраченных усилий. Они не сделали из меня ни профессионального расчетчика, ни теоретика, но, с другой стороны, очень пригодились в моих будущих исследованиях и при работе над обеими диссертациями. Не менее важной стала дополнительная гимнастика мозгов, тренировка логического мышления.

За пару месяцев до моего прихода в ОКБ-1 произошло событие, давшее мощный импульс развитию дела Королёва. В начале февраля прошло уникальное испытание баллистической ракеты средней дальности Р-5М, с настоящей ядерной боеголовкой, запущенной с полигона Капустин Яр (что на левом берегу в низовьях Волги), а взорванной в Казахстане. За этот подвиг (а это — степень риска и меру ответственности — надо себе по–настоящему представить) Королёв получил первое звание Героя Социалистического Труда. После этого, в конце февраля, НИИ-88 впервые посетил Никита Сергеевич Хрущев — новый советский лидер. Похоже, здесь он тоже впервые осознал значение работ Королёва, в первую очередь — над МБР, причем Королёву удалось не только влюбить в себя Хрущева, хотя и ненадолго, но и получить санкцию на подготовку к первым космическим проектам, работа над которыми фактически началась.

Через четыре месяца после моего прихода на работу произошло событие, которое сильнейшим образом повлияло на развитие советской ракетной техники и на нашу судьбу — королёвское ОКБ-1 стало самостоятельной организацией. В моей трудовой книжке появилась запись: «Уволен из НИИ-88, с переводом в ОКБ-1», — а в паспорте был поставлен штамп — «Работник п/я 651». Вскоре мы по–настоящему почувствовали ветер перемен. Для Королёва и его дела эта самостоятельность стала началом нового этапа бурного развития. Ему подчинили наш опытный завод, а директора завода Р. А. Туркова назначили заместителем Королёва, который всегда придавал огромное значение производству и проводил много времени в цехах на разных этапах изготовления своих изделий, сначала ракетных, а потом и космических. Такому же подходу он воспитывал всех нас, своих подчиненных.

Вскоре после завоевания самостоятельности наше КБ стало расти, как говориться, не по дням, а по часам, многие отделы стали «почковаться». Уже в следующем, 1957 году, подразделения НИИ стали переезжать на другую территорию и освобождать нам рабочие помещения. Тогда Вильницкий выдвинул свою теорию «расширения вселенной»; хочешь продвинуться по службе, делай так: сначала проси жизненное пространство, хотя бы комнату, набирай работу и проси… людей, стало тесно, снова проси помещение. Вскоре мы действительно переехали в другое, самое старое здание, зеленого цвета, со шпилем, где раньше размещалась сама дирекция НИИ-88.

В 1958 году, совершенно неожиданно, Калашников, который к этому моменту поднялся до начальника отдела, предложил мне стать его заместителем. Этот сильный администратор умел подбирать людей, понимал их психологию, их сильные и слабые стороны, знал, как планировать работу и требовать ее выполнения. В технике он разбирался хуже. Его непосредственным начальником был Черток, часто игравший роль демпфера в непростых отношениях Калашникова с Королёвым, и особенно — с Мишиным. В нашем отделе он стремился поставить на ключевые посты способную молодежь, стараясь, правда, подобрать тех, кто соответствовал известной сталинской формулировке «простой советский человек». Между двумя слоями технократии Калашников чувствовал себя как рыба в воде. Чертока, который не любил черновой администраторской работы, такая ситуация тоже устраивала. Они сработались и действовали в тандеме больше 30–ти лет. Делая мне свое предложение, Калашников, видимо, хотел одним махом убить двух зайцев: избавиться от неугодного и опасного для него заместителя И. И. Зверева, которого ему навязало руководство, и сделать правой рукой молодого и способного технаря. Но я от предложения шефа не то чтобы отказался, а не воспринял серьезно, фактически — проигнорировал. Потребовалось еще лет десять, чтобы приобрести опыт, прежде всего жизненный, чтобы по–настоящему созреть, дорасти до этой должности. Интересно, как сложилась бы моя судьба, если бы по карьерным соображениям я пошел навстречу пожеланиям Калашникова и подстроился под него. Наверняка мне пришлось бы гораздо раньше расширить круг своей деятельности и попасть в поле зрения больших начальников. С другой стороны, администраторская работа могла помешать моему становлению как конструктора, как разработчика механизмов и систем.

Вскоре Калашников все же сплавил Зверева, предложив его кандидатуру на должность начальника вновь организованного приборного производства, а его замом стал Вильницкий.

Так я начал работать у Королёва.

В этот начальный период нашей работы мы, конечно, не могли знать, что нас ожидало впереди, уже в самое ближайшее время. Человечество находилось на пороге новой, космической эры. Совершенно новые проекты и выдающиеся события стали развиваться со сверхзвуковой скоростью. Как известно, у нас в России история так же непредсказуема, как и будущее. В то время мы, особенно молодые, почти ничего не знали о прошлом нашей техники, о ее развитии в 30–е, 40–е и даже в 50–е годы. Эта информация тоже находилась за железным занавесом. Мы узнавали свою историю постепенно, малыми квантами. Сначала это была только устная информация от старших товарищей. Однако они делились ею скупо, неохотно. Пережившим культ личности было хорошо известно о том, какую опасность таила лишняя информация и ее носители — информаторы.

Уже в конце 70–х, по инициативе парткома НПО «Энергия», ветеранам предложили написать воспоминания об основоположнике советской ракетной техники. Писали многие, от ближайших соратников до простых рабочих. Я тоже приложил руку к этому делу. Статья вошла в книгу «Академик С. П. Королёв. Ученый. Инженер. Человек», которая после долгих проволочек увидела свет лишь в 1987 году. За пять лет до выхода книги, к 75–летию нашего Главного, мою статью опубликовала газета «Социалистическая индустрия».

Сейчас я еще сильнее ощущаю значимость этой выдающейся личности. Выступая в Мадриде на конференции, посвященной 25–летнему юбилею первого полета человека на Луну, я сказал, что это событие произошло благодаря Сергею Королёву и Джону Кеннеди, находчивости, энергии и отваге первого — инженера и ученого, действовавшего в рамках тоталитарной коммунистической системы, часто на грани и за гранью смертельного риска, и амбиции второго, смело поднявшего нацию другой социальной системы на свершение, беспрецедентное по масштабу и технической сложности.

Смелость и скорость действий — особые качества Королёва. Чтобы преодолеть в полете первый существенный рубеж — скорость звука — потребовалась реактивная тяга, которая подняла человека к границам земной атмосферы. Чтобы летать еще выше и быстрее, потребовались ракеты. Еще один рубеж — орбитальная скорость, почти в 30 раз превышавшая скорость звука и вынесшая искусственный спутник за пределы земного тяготения. Еще немного, и межпланетный корабль окончательно разорвал земные узы. Скорость наших действий и даже мышления инерционны, они подчиняются своим «ньютоновским» законам. Королёв сумел преодолеть эту инерцию. Скорость, с которой он осуществлял свои проекты, поразительна и неповторима.

Чтобы брать новые рубежи, невзирая на окрики начальства, сопротивление чиновников всех рангов и технарей всех мастей, нужна смелость. Только очень смелый человек мог реализовать свои планы, обогнавшие время и самую дерзкую фантазию.

После того как стала известна биография Королёва, когда мы узнали о тех испытаниях, которые выпали на его долю, о смертельных опасностях, которые преследовали его не только в зоне, но и позже, за ее пределами, мы еще больше поражаемся тому, что он сделал. Далеко не простым оказался и более поздний период, последние годы его жизни и деятельности, когда после всех свершений, казалось, требовалось доказывать, на что способен он сам и его люди, включая многочисленных смежников. Парадоксально, но в 50–е годы, в период правления Сталина—Берии и раннего Хрущева, Королёв получал больше поддержки и встречал меньше препятствий, чем в 60–е. Такова была его орбита, так светила его звезда.

О силе воли, убежденности в своих действиях свидетельствует резолюция, которую твердым размашистым почерком написал Королёв на одной из наших докладных: «Я запрещаю вам даже думать об этом». До сих пор помню, о чем была та докладная: мы просили направить к нам молодого специалиста, однофамильца Главного — Е. Королёва, нашего воспитанника и хорошего футболиста. К сожалению, в то время подразделения, занятые созданием стартовых комплексов для новых ракет, требовали укрепления; так что Сергей Павлович был по–своему прав.

Мне предстояло долго работать и очень много узнать о нашем Главном конструкторе, а осознавать его значение для всей РКТ, и не только в инженерном деле, — всю оставшуюся жизнь.

1.4 Наш спутник стал первым

Курс лекций о методах проектирования систем для космических аппаратов я обычно начинаю с короткого описания первого спутника. На то есть несколько весомых причин. Спутник Sputnik — так называют его американцы, без артикля и с большой буквы) достаточно прост для того, чтобы детально объяснить его устройство, рассказать о том, что нужно для полета с такой скоростью и так высоко над Землей. Он содержит почти все основные системы, которые есть у любого космического аппарата и которые прошли все необходимые фазы разработки и отработки. Наконец, спутник, созданный под руководством С. П. Королева в 1957 году, положил начало космической технике, открыл новую эпоху в развитии человеческой цивилизации.

Для руководства страны создание первой МБР — межконтинентальной баллистической ракеты — имело стратегическое значение. У Советского Союза, удаленного от своего главного потенциального противника на многие тысячи километров, окруженного союзниками США, американскими военными базами, не было к тому времени полноценного паритета. В этом смысле обладание атомным и водородным оружием мало что давало, ведь, несмотря на наличие «летающих крепостей» Ту-2, доставить водородную бомбу через океан на крыльях самолетов было практически невозможно, а самая дальнобойная королевская ракета Р-5М летала всего на 1200 км. Для реальной угрозы потенциальному противнику требовались именно МБР.

С другой стороны, работая над боевыми ракетами, Королев никогда не забывал о достижении и исследовании космоса. Первые пуски трофейных «Фау-2» состоялись в октябре 1947 года, первый пуск ракеты Р-1 — в сентябре 1948 года, а в октябре, то есть через месяц, полетела ракета с приборами для исследования верхних слоев атмосферы на высотах до 100 км. С тех пор полеты «академических» ракет стали регулярными. К 1954—1955 годам относятся также первые планы по разработке и запуску искусственного спутника Земли (ИСЗ).

Как человек честолюбивый, Королев также прекрасно понимал, что создание первой МБР сразу же делало его человеком общегосударственного масштаба, наравне с Курчатовым, отцом атомной бомбы. Разыгрывая эту свою карту, он не забывал о расчетах своих баллистиков, и о работах М. К. Тихонравова из НИИ-4, головного института по ракетному вооружению Министерства обороны. Используя дополнительную инициативу военных, было легче доказать, что последняя ступень МБР способна достичь орбитальной скорости — почти восьми километров в секунду. За этим главным барьером на пути в космос открывались безбрежные просторы в прямом и переносном смысле. Однако кроме научно–технических барьеров существовали еще и ведомственно–бюрократические, а также международные дела, можно сказать, дополнительная внешнеполитическая «баллистика» ракет.

Еще в конце 1953 года Королев обращался к Д. Ф. Устинову с предложением перевести Тихонравова в НИИ-88, с тем чтобы организовать в ОКБ-1 отдел по разработке ИСЗ. В декабре 1955 года после дополнительной «артподготовки» он направил письмо маршалу М. И. Неделину, в котором просил согласия на перевод Тихонравова с группой соратников в НИИ-88. Перевод состоялся в 1956 году.

К середине 50–х годов изменилась также международная активность в части подготовки к запуску ИСЗ. Американцы, во главе с Л. Беркнером, вспомнив международные полярные годы (1882 и 1931), предложили совместную программу исследований Земли и ее верхней атмосферы, приурочив их к периоду максимальной солнечной активности. В связи с этим 1957 год объявили международным геофизическим годом. Поначалу разговоры о целесообразности и возможности запуска искусственного спутника Земли, как с советской, так и с американской стороны, были довольно сдержанными. Но вскоре ситуация изменилась. Так получилось, что академик Л. И. Седов первым публично заявил о наших планах на конгрессе МАФ — Международной астронавтической федерации, куда oтечественных настоящих ракетчиков не пускали; в августе 1955 года он сказал, что советский спутник может быть запущен в течение ближайших двух лет, хотя ничего не понимал ни в ракетах, ни в полетах в космос. В силу нашей секретности его на Западе стали называть чуть ли не отцом спутника

О намерении в те же сроки вывести на околоземную орбиту небольшой сателлит официально заявили и США. Началось заочное космическое соревнование.

В конце 1953 года Королева избрали членом–корреспондентом АН СССР. Ссылаясь на упомянутые исследования почти «независимого военного» Тихонравова, он написал докладную в правительство о наших возможностях и о состоянии аналогичных работ в США. В начале 1956 года было принято специальное Постановление о запуске в 1957—1958 годах искусственного спутника Земли, но основные силы ОКБ-1 сосредоточились на отработке «семерки», и в 1956 году был подготовлен лишь эскизный проект спутника, который в последствии стал третьим. К концу года стало ясно, что создать этот большой спутник, начинить его сложной научной аппаратурой в короткие сроки не реально. Поэтому Королев, получая тревожные сообщения из?за океана, подготовил решение создать простейший вариант, который получил название ПС — простейший спутник; по замыслу, он должен был быть готов к моменту первого успешного пуска «семерки». Королев также написал об этом докладную в правительство с просьбой разрешить запуск такого спутника до середины 1957–го. Однако отработка ракеты затянулась, майский пуск прошел неудачно: из?за пожара в хвостовой части она немного не дотянула до отделения боковых блоков — «боковушек». Аварийными стали и последующие два летних пуска: вторая ракета не ушла со старта и ее демонтировали, а у третьей из?за больших возмущений по крену, в конце концов, оторвалась «боковушка».

В начале августа в открытое окно нашей комнаты на первом этаже 64–го королёвского корпуса залетел попугай. Этот необычный посланец, казалось, из совсем другого, фантастического мира стал для нас вроде мирного буревестника Великой октябрьской космической революции. Позднее нам удалось выяснить, что он выпорхнул из окна калининградской школы № 1, которую я окончил в 1950 году.

Четвертый пуск «семерки» в конце августа и пятый в начале сентября оказались в целом успешными.

Общую компоновку и, как у нас говорят, «интеграцию с ракетой» выполнял 3–й проектный отдел С. С. Крюкова. Он находился на третьем этаже, за барьером, где стоял вахтер, и нас туда просто так не пускали. К нам спускался Е. П. Рязанов и ставил перед нами частные задачи. Вел себя главный проектант ПС довольно высокомерно, видимо, уже тогда чувствуя эпохальность своей миссии. Вильницкий заочно подшучивал над ним, говоря, что, держась за конец карандаша, настоящие чертежи подготовить невозможно. Но, как бы то ни было, нашим проектантам удалось быстро и эффективно скомпоновать ПС, увязав все необходимые системы в единое целое, и облечь эту технику в простую и хорошо запоминающуюся форму. Говоря современным языком, имидж спутника блестяще символизирует его предназначение, стремительность полета, глобальность события. Будь это лишь рисунок художника, то искусствовед сказал бы, что видна рука мастера. Недаром он так удачно смотрится на эмблеме РКК «Энергия», играя сегодня роль трейдмарки, товарного знака российской космонавтики.