Помоги проекту - поделись книгой:
Наш ПС всегда будет напоминать о той стремительности, с которой он ворвался в Новый и Старый Свет, о том эффекте, который он произвел на простых людей и их правительства, о тех последствиях, которые стали раскручиваться с каждым витком, с каждым его оборотом вокруг Земли.
Моя причастность к истокам космонавтики морально помогала и помогает в учебной деятельности, и не только. Тогда, 40 лет назад, мне пришлось разработать свой первый космический механизм — вентилятор и участвовать в подготовке электрической схемы управления. С этого совсем небольшого проекта, как и сам ПС, начиналась космическая электромеханика. В своей работе мы базировались на опыте техники ракет.
Я начал этот свой рассказ с лекций о космической технике. Мне показалось уместным включить в этот рассказ краткое изложение лекции № 2 из упомянутого курса.
Все основные компоненты бортовых систем спутника, включая радиопередатчики и телеметрическую аппаратуру, базировались на соответствующих элементах конструкции ракеты. Специалисты в этих областях вскоре стали первыми разработчиками космической аппаратуры. Это относилось как к моим товарищам по ОКБ-1, так и к ближайшим и отдаленным смежникам в Москве и других городах страны.
При проектировании спутника у Королева и его ведущих специалистов сложился общий подход к созданию космических аппаратов, который получил широкое распространение и дальнейшее развитие. Он основывался на сравнительно простых решениях, базировавшихся на имеющейся технологии. Первые аппараты и их бортовая аппаратура испытывались по сравнительно короткой программе с помощью соответствующей техники. Нередко основным комплексным испытанием становился собственно полет ракеты в космос. Это позволяло выиграть время и быстро добиться уникальных результатов. Такой подход оказался особенно эффективным в начальный период, когда аппараты были сравнительно простыми. Позднее не все шло гладко, однако в целом подход себя оправдывал, тем более что, принимая простые решения, как правило, параллельно запускали в разработку более передовые технологии.
Реакция мирового сообщества на запуск спутника, выведенного на орбиту 4 октября 1957 года, известна, но далеко не полностью.
Радиосигналы — знаменитое бип–бип — не знали языковых барьеров. Более того, именно реакция Запада на наш спутник помогла Хрущеву осознать, что произошло на самом деле. Фраза «нет пророков в своем отечестве» как нельзя лучше относится и к открытию космической эры. Кричащие заголовки лондонских и нью–йоркских газет, напечатанные аршинными буквами, аналитические статьи — как и почему такое могло случиться?! — резко контрастировали с первым коротким сообщением ТАСС, набранным почти петитом. Конечно, Запад взволновал прежде всего тот факт, что Советы оказались способны запустить вокруг Земли ракету, а значит — и боеголовку. Спутник, прорыв в космос стал лишь символом этого технического достижения.
Только после этого руководство страны осознало, какую технику смог создать почти «простой советский человек» и какую пропаганду передовому социалистическому строю он обеспечил. А это было только начало. Лишь 9 октября на первой странице «Правда» поместила большую статью в том же западном стиле о наших достижениях.
Мы, совсем молодые люди, осенними вечерами специально выходили на улицу и, если погода стояла безоблачной, задрав головы, наблюдали новую звезду, которая медленно пересекала небосвод. Сведения о времени и других параметрах полета стали заранее публиковать все центральные и местные газеты. Глядя вверх, я чувствовал свою причастность к этому свершению. Должен, однако, признать, что всей эпохальности события мы тогда не осознавали. Не понимали также и того, как изменится наша работа и вся наша жизнь с началом космической эры. Мы были молодыми, совсем зелеными, и это было естественно и, пожалуй, даже хорошо.
Уже в конце космического века, в 90–е годы, американский коллега подарил мне книгу «Ракетные ребята» («Rocket Boys» by H. H. Hickam), в которой рассказывалось о том, как наш спутник буквально всколыхнул население провинциального городка в США и привел молодых людей, увлеченных изготовлением самодеятельных ракет, в настоящую ракетно–космическую технику. Поставленный по книге фильм с точным названием «Октябрьское небо» воспроизвел атмосферу того времени, которая напомнила мне о событиях и вечерах нашего великого октября. Почему?то я оказался единственным зрителем в зале парижского кинотеатра в пятницу вечером, правда, фильм демонстрировался на английском зыке.
Много лет спустя, когда я попал на остров Реюньон, затерянный где?то в Индийском океане, и репортер интервьюировал меня о моей карьере в космической технике, мне вспоминался далекий 1957 год. На следующий день местная газета опубликовала статью под заголовком «В. Сыромятников пришел в КБ к С. Королеву, а через полтора года запустили спутник». Это было большим преувеличением: я был лишь одним из участников проекта и внес в него свой небольшой вклад. Первым достижениям в космосе все мы обязаны прежде всего Королеву. Благодаря его решимости, энергии и находчивости потребовалось всего три с половиной года, чтобы после первого спутника в космос полетел человек. И даже посадка людей на Луну, как я уже говорил, едва ли состоялась бы (хотя это были не советские космонавты, а американские астронавты), не будь нашего русского гиганта.
Спутник ПС был создан и запущен на орбиту в очень короткий срок. Но то, что произошло между 4 октября и 3 ноября 1957 года, даже сейчас не поддается полному пониманию, сегодняшнему здравому смыслу. Трехнедельная история его создания стала легендой, она не раз приводила в восторг моих коллег по обе стороны океана. Особую популярность приобрела эта история тогда, когда у нас стала известной такая шутка: даже если нечего делать, нужен год.
Через несколько дней после возвращения с полигона Главного конструктора спутника Н. Хрущев, который за эти дни осознал космическую реакцию всего мира, вызвал его к себе и изложил отношение партии и правительства к произошедшему событию. Оно сводилось к следующему: ты, Королев, молодец, мы этого не забудем, но… через месяц 40–летие Советской власти, необходимо отметить его новым оригинальным достижением; все, что для этого требуется, будет обеспечено. В результате, вместо того чтобы взять отпуск и отдохнуть после напряженных месяцев, увенчанных грандиозным успехом, Главному конструктору пришлось возглавить еще одну космическую эпопею.
Осенью 1957 года думать об основном, третьем спутнике было все еще нереально. Однако еще одна «семерка» оказалась зарезервированной на всякий случай, был также изготовлен и запасной ПС. Что касается действительно чего?то нового, то эту роль выполнила собака — друг человека, на которого всегда можно положиться в трудную минуту. В середине 50–х ракетчики создали аппаратуру и приобрели опыт по запуску собак на геофизических ракетах на большие высоты, за пределы атмосферы. Так судьба Лайки оказалась предрешенной.
Весь задел использовали сполна: ракета, второй ПС, собачья кабина, основные системы. За три с половиной недели все это нужно было подготовить, многое спроектировать и изготовить заново, отработать и испытать, запустить в космос и получить данные с орбиты, а также проанализировать результаты и отрапортовать. Ключевым игрокам ударной команды пришлось работать круглые сутки, не уходя с завода домой. Тем, у кого жены были слишком ревнивы, выписывались командировки… из Подлипок в Калининград.
Второй спутник запустили за три дня до назначенного срока, 3 ноября 1957 года.
Подобные подвиги совершались только во время войны.
Великая октябрьская космическая революция состоялась!
Как стало нам известно намного позже, в то же время на другом краю земли, в Новом Свете, тоже разворачивались драматические события. Окружив Советский Союз со всех сторон военными базами, американцы поначалу не очень заботились о создании МБР. Первая такая ракета появилась лишь через полтора года после «семерки». Над подготовкой к запуску спутника в США работали две группы специалистов, так или иначе связанные с военными ведомствами. Вернер фон Браун, создатель «Фау-2», и его ближайшие соратники по работе в гитлеровской Германии в Пенемюнде теперь уже больше 10–ти лет вносили свой вклад в оборону США. Но генералы Пентангона, на которых работал фон Браун, полностью ему не доверяли. Как стало известно из рассекреченных много лет спустя материалов, они даже опасались, как бы этот немецкий ракетный фанат случайно не запустил какой?то там не совсем понятный сателлит. Еще раз надо сказать, на этот раз словами Поэта: «Пророков нет в отечестве своем, да и в других отечествах не густо».
Вторая группа ракетчиков работала в Военно–морской лаборатории, в секретной NRL, где мне удалось все же побывать, правда, только 40 лет спустя. Ученые моряки пользовались в США большим доверием и поддержкой, в том числе и администрации президента Эйзенхауэра.
Однако их ракета «Авангард» (Vangard) взорвалась на полигоне знаменитого теперь мыса Канаверал через два месяца после запуска нашего спутника. Эта авария наделала много шума и заставила американцев повернуться лицом к своим немцам. После успеха смешанной «американско–немецкой» команды в январе 1958 года с запуском на составной ракете типа «Редстоун» (Redstone) под названием «Джуно» (Juno) первого 14–килограммового сателлита, созданного в лаборатории реактивных двигателей JPL, теперь тоже нам хорошо известной, обстановка изменилась. Однако главным ракетчиком Запада фон Браун стал лишь после полета Гагарина.
Запустив первый, а вскоре за ними второй сателлит на своем «Авангарде», объективно американцы к нам не очень?то приблизились. Разрыв был значительнее и глубже, чем могло казаться со стороны: у них не было королёвской «семерки», еще не было МБР. Чтобы достойно ответить на вызов Советов, американцы предприняли ряд мер. Во–первых, они продолжали очень активно использовать свои маломощные составные ракеты для запуска малых спутников и даже лунных автоматов. Так, в течение 1958 года они сделали 17 попыток космических запусков, из которых 13 окончились неудачей. Кстати, из пяти наших пусков 1958 года четыре тоже стали аварийными; о них тогда, конечно, не сообщалось.
Во вторых, американцы очень скоро и очень серьезно, по–деловому, решились начать работу над подготовкой к запуску в космос человека. Это решение сыграло огромную роль в дальнейшем освоении космического пространства. На базе так называемой НАКА National advisory Committe for Aeronautics — NACA — Национального консультативного комитета по аэронавтике, в Центре Лэнгли, что в штате Вирджиния на берегу Атлантики, вскоре образовалась оперативная «Группа, озадаченная космосом» («Space task group») — костяк, который через несколько лет возглавил все пилотируемые программы во вновь организованном космическом Центре в Хьюстоне. Еще через десяток лет нам пришлось познакомиться с активными членами «Группы», а затем вместе работать над проектом «Союз» — «Аполлон».
Через год после запуска спутника, после многомесячной и солидной подготовки, осенью 1958 года на основе НАКА в США было создано цивильное (невоенное) Национальное управление по аэронавтике и астронавтике, впоследствии знаменитое НАСА, бюджет которого довольно скоро возрос до невероятной, многомиллиардной величины.
Запуск нашего спутника растревожил не только американскую прессу и администрацию. В народе этой мощной страны, которая в течение военных лет развила свою промышленность и науку, всколыхнулись национальные и патриотические чувства, еще не остывшие после войны. Среди многочисленных мероприятий огромное значение для всего последующего развития астронавтики сыграл энтузиазм всех людей, от специалистов высшей квалификации до простых рабочих.
Вскоре американцы резко форсировали также работы по МБР и стали приспосабливать их под космические ракеты–носители. Несмотря на огромные усилия, им удалось сначала догнать и начать обгонять нас лишь к средине 60–х, а уйти в отрыв, высадив человека на Луну, лишь через 10 с лишним лет, когда Королева уже не было в живых.
Наш основной спутник, который начали проектировать первым, но который стал лишь третьим по счету, успешно запустили на орбиту в мае 1958 года. Тогда не все пошло гладко с выполнением научной программы: отказал бортовой записывающий прибор в системе телеизмерений, а ограниченную информацию наши ученые не смогли как следует обработать. Важнейшие научные открытия в околоземном космосе, прежде всего связанные с радиационными поясами Земли, оказались утраченными. Помню, что в ту пору этот сбой нас не сильно расстроил, хотя там было о чем пожалеть. У нас, инженеров ОКБ-1, впереди были новые работы.
Как стало известно позднее, лишь самые первые годы космической деятельности Королева были почти безоблачными. Почти, потому что уже наметился разлад между ним и главным ракетным двигателистом Глушко, все активнее становился М. К. Янгель, главный конструктор боевых ракет в Днепропетровске, а вскоре на горизонте замаячила пока еще не очень заметная, но почти зловещая фигура В. Челомея.
1.5 Конcтруктор: теория и практика
В 1983 году, когда мне исполнилось пятьдесят, подводя промежуточные итоги своей деятельности, я сказал, что прежде всего был конструктором и главный итог моей деятельности — в созданных конструкциях. Действительно, мне удалось много сделать, большая часть спроектированного и сконструированного реализовалась на практике, летала в космос; это были совсем не простые механизмы и системы, а работа над их созданием была чаще всего интересной, всегда сложной и ответственной. Я называл себя одновременно счастливым и несчастливым человеком: профессионально счастливым, потому что удалось по–настоящему реализовать задуманное, за то (или за это) был обречен на непрерывный, иногда изнурительный труд в течение многих лет, десятилетий. Довести новую конструкцию до конца действительно по–настоящему тяжело. С годами у меня даже сложилось такое определение: «На бумаге может быть трудно, может быть легко, на практике — всегда трудно». Что правда, то правда, так оно и было, так оно и есть.
Мой путь к самостоятельному конструированию не был ни прямым, ни простым.
К концу 1957 года мне фактически перестали давать чисто конструкторские задания, и я почти перестал чертить, так и не дождавшись своего кульмана: в то время они тоже были в дефиците. В силу присущей склонности к аналитической работе меня тянуло к инженерным исследованиям, требовавшим анализа и расчетов. У Вильницкого хватало конструкторских «штыков»: разработчиками гидравлических рулевых машин руководил молодой способный В. М. Муханов, тоже выпускник МВТУ, а электропривода разрабатывал Н. В. Уткин — ветеран еще довоенного поколения, конструктор. Группу электроприводов возглавлял Н. М. Павлов, вернувшийся к инженерной деятельности из партийно–контрольных органов, где его начальником был сам В. М. Молотов. В ту пору люди иногда возвращались сверху к настоящей практической работе. Павлов был хорошим, умным человеком, преданным делу до самой своей смерти. Умер он совсем не старым. Наиболее трудоемкая часть — детальная разработка и выпуск чертежей — выпала на долю наших героических женщин. Вильницкий мрачно шутил: у нас, как в колхозе и на железной дороге, на самых тяжелых участках — женщины.
Руководство не возражало против моего аналитического начала, более того, стало поддерживать расчетное направление работ. Случай с поломкой «уха» рулевой машины показал, что систематически проводить прочностные расчеты механизмов просто необходимо.
В соответствии со сложившейся структурой ОКБ-1 в управленческом отделе Чертока работали только прибористы, для которых прочность никогда не была главной заботой, — такие вопросы решались в основном благодаря интуиции и опыту, а проверялись испытаниями. Поэтому в нашем отделе специального расчетного подразделения не создавали. Иногда аналитическую часть выполняли сами разработчики приборов. Уткин говорил, что до войны он тоже «богатые» расчеты делал. Мы ему не верили, но из уважения не спорили. Вильницкий вел гроссбух, типа инженерного дневника, в который заносил различные технические данные, включая расчетные оценки. Профессиональные «прочнисты» входили в состав конструкторского отдела ОКБ-1, в котором разрабатывали отсеки, баки и другие классически нагруженные части ракеты; там действовал специализированный сектор прочности, который вскоре превратился в целый отдел. Задача определения нагрузок на элементы ракеты с применением специальных методов и непростых математических моделей решалась в другом специализированном подразделении.
Рулевые машины, приводы и механизмы по мере их усложнения и возрастания мощности требовали не только силовых и прочностных расчетов, проектирование гидравлики и электромеханики базировалось на специфических подходах и методах. Понимая это, Калашников и Вильницкий поощряли мои аналитические наклонности. В конце концов решили выпускать официальные РС — расчеты наиболее нагруженных механизмов и узлов; для этого в 1958 году начали формировать специальную группу.
Моим первым сотрудником стал Станислав Степанович Темнов, а попросту — Стас. Он пришел к нам из калининградского техникума, который окончил с отличием. В том же году Темнов поступил в вечерний институт и через пять с небольшим лет стал инженером. В первые годы совместной работы мы прошли с ним прекрасную школу расчета механизмов.
Было интересно и поучительно применять на практике то, о чем знал только из книг, но для этого пришлось вспомнить многие инженерные дисциплины, которые мы изучали в МВТУ, и, прежде всего, классический курс сопромата. Помню, как В. Д. Лубенец, совсем еще не старый, но уже многое испытавший человек, как?то провел с нами фривольный, по тем временам, но вполне профессиональный предметный мальчишник, посвященный сопромату. Эта важная для практики наука держалась, по его словам, на трех принципах: первый — «была бы пара, а момент найдется»; второй — «всякое сопротивление временно» и, наконец, третий — «где тонко, там и рвется». Практика подтверждала эти общетеоретические, почти фундаментальные положения.
Анализ рулевых машин и других механизмов не ограничивался прочностными расчетами. Мы сами определяли нагрузки, выбирали расчетные случаи, разрабатывали свои математические модели, изучали конструкционные материалы, методы их обработки и модификации.
В отличие от классических статических конструкций механизм — почти живое существо, которое движется и в котором происходит преобразование энергии. Кинематика и динамика, аналитические зависимости между различными формами энергии, фазами ее преобразования стали составной частью наших расчетов.
Жесткие требования к ракетным, а позднее к космическим механизмам заставляли выжимать из конструкции, из материалов максимум возможного. Жизнь вынуждала экономить габариты и вес деталей. Мы постоянно балансировали на грани допустимых пределов. Переходить их не позволяли испытания, мы не были чистыми теоретиками, ошибки тут же вылезали наружу: где?то что?то ломалось, не стояло, не тянуло или перегревалось. Критерием расчетов навсегда стала практика.
Приводы и механизмы проходили длительную и всестороннюю проверку на Земле, и только потом летали в космос. Проверялись они и временем. Ракеты, а потом и спутники рассчитывались на условия длительного хранения, прежде чем их использовали по назначению. Еще одним испытанием становилось так называемое внедрение в серию. Ракетная и космическая техника стремительно развивалась, все больше изделий передавалось на другие предприятия, в другие города страны. Там наша конструкция проверялась другими специалистами, испытывалась на другом оборудовании, во многих экземплярах.
Аналитическая работа стала для меня уникальной инженерной школой. Отчасти она была похожа на работу инженера в небольшом авиационном КБ на заре развития авиации. Такую школу прошли многие главные конструкторы в 20—30–е годы, включая Королева.
И все же расчетчик — только подсобный рабочий. Какими бы изощренными и интересными научно–аналитическими методами он ни владел, он остается слугой разработчика, обсчитывает то, что спроектировано конструктором. Сначала я этого до конца не понимал. Мною двигала инженерная и просто человеческая амбиция. Но стремление расширить сферу своей расчетно–аналитической деятельности принесло замечательные плоды, сделало из меня разностороннего творческого инженера.
Королёвская «семерка» привела к прорыву в космос, однако как глобальное оружие, как первая МБР она фактически не могла стать ни мечом, ни щитом. Ракета оказалась слишком громоздкой (ее невозможно было замаскировать), слишком неповоротливой, требующей длительной подготовки к запуску, недостаточно точной у цели. Она стала непревзойденной РН — ракетой–носителем, продолжающей летать третье 20–летие. Ее заслуга еще и в том, что «семерка» инициировала создание целого ряда МБР и РН как у нас, так и за океаном. Эта деятельность оказалась весьма противоречивой в советской РКТ и имела ряд отрицательных последствий, особенно для космических программ.
Новая боевая ракета Королева Р-9 — «девятка» — родилась в жесткой конкурентной борьбе с главным конструктором днепропетровского ОКБ-586 М. Янгелем, который, объединившись с главным конструктором ракетных двигателей В. Глушко, разрабатывал ракеты на так называемых низкокипящих компонентах топлива (у нас их прозвали «амил и гептил» — по технической терминологии — азотный тетрaоксид и несимметричный диметилгидрозин). Несмотря на исключительную химическую агрессивность этих «азотных» компонентов, при длительном хранении они имели огромное преимущество перед жидким кислородом, что было крайне важно для боевых ракет, стоявших «на дежурстве». Большим достоинством такого топлива была самовоспламеняемость компонентов. Эта способность, неоценимая для многократно включаемых реактивных двигателей, впоследствии привела к широкому использованию данного вида топлива на космических кораблях. Безусловно, Королев все это хорошо понимал. Однако, работая над новой боевой ракетой, как когда?то над «семеркой», он имел в виду полеты в космос и не хотел, чтобы ракеты со столь ядовитыми компонентами сделали полет человека, и без того связанный с огромным риском, еще более опасным. С другой стороны, Королеву, выросшему на боевых ракетах, было ясно, что, забросив военную тематику, он в глазах руководителей государства, прежде всего Хрущева, отойдет на второй план. В те годы, несмотря на колоссальный успех спутника и другие победы, космическая техника еще не заняла положенного ей места в большой политике и в обороне страны и не могла конкурировать с советскими МБР. Поэтому Королев, отчаянно сражаясь со всеми оппонентами и конкурентами, настойчиво разрабатывал свою «девятку» и так называемую ГР — ее глобальную трехступенчатую модификацию, которая была способна доставить полезную боевую нагрузку в любую точку на Земле, по любой траектории, с любой стороны «шарика». В ОКБ-1 под руководством В. Мишина развернули широкий комплекс работ, с тем чтобы существенно улучшить условия хранения жидкого кислорода, выжимая из криогенной техники все, что можно, и даже то, что нельзя.
Однако преимущества ракет на «азотке» были слишком велики, поэтому с агрессивностью этого топлива учились справляться или просто смирялись. Смирились, несмотря ни на какие опасности и жертвы. Даже тяжелейшая авария осенью 1960 года, когда при подготовке к старту янгелевской ракеты Р-16 произошел взрыв, унесший жизни маршала М. Неделина, нескольких заместителей Янгеля и еще около сотни человек, заживо сгоревших под высококипящими компонентами, не остановила развития ракет в этом направлении.
Несмотря на то, что наша аккуратная, буквально вылизанная «девятка», сегодня стоящая у музея Советской Армии в Москве как памятник тому времени, намного превосходила другие МБР по габаритам и массе и была принята на вооружение в середине 60–х годов, стратегически Королев проиграл в создании боевых ракет с жидкостными ракетными двигателями. Несмотря на совершенство многих узлов и деталей, конструкция не могла компенсировать основного недостатка этой ракеты: необходимость поддерживать в кислородном баке температуру в —184°С. К сожалению, эта борьба дорого ему обошлась. Он потерял доверие и поддержку Хрущева. Он также навсегда потерял Глушко, разлад с которым начался еще летом 1957 года, когда тяжело отрабатывали «семерку». Личные амбиции развели этих выдающихся конструкторов, а успехи в космосе их не объединили. Хотя Королеву, возможно, и не хватало гибкости в этом важнейшем противостоянии, мне все же кажется, что большая доля вины в трагической развязке лежит на Глушко, который не пошел на компромиссы, отказавшись на долгие годы от создания кислородно–керосиновых двигателей. Назвав Глушко «змеей подколодной», Королев начал работать с авиационным двигателистом Н. Д. Кузнецовым; об их лунной ракете Н1 речь впереди. Глушко вернулся к кислороду и керосину только много лет спустя, когда стал нашим Генеральным конструктором и приступил к созданию РН «Энергия».
Необходимо отметить, что «девятка» вписалась в план создания более совершенных МБР, в числе которых была та самая ГР-1 — глобальная ракета, и не только. Эти изделия служили основой для разработки более мощных и совершенных ракет–носителей для дальнейшего освоения космического пространства. Именно тогда начала складываться ракетно–космическая стратегия, но, к сожалению, не сложилась. Я вернусь к этим ракетам в рассказе «К Луне и на Луну».
Рулевые машины «семерки» были автономными в том смысле, что каждая имела свой масляный насос с мощным электродвигателем, которые требовали тяжелых аккумуляторных батарей. Это толкало к поиску другого, более дешевого источника энергии. Так родилась идея центрального привода: керосин перекачивался из бака ракеты в камеру сгорания ракетного двигателя специальными насосами, которые принято называть турбонасосным агрегатом — ТНА. Почти бесплатный керосин под высоким давлением мог заменить традиционное масло рулевых машин: они имеют одинаковую нефтяную природу. От идеи до ее практической реализации, как всегда, длинная и сложная дорога, тем более что попутно решили изменить сразу несколько принципов управления ракетой: прежде всего, вместо специальных небольших рулевых двигателей, как на «семерке», ввели «качание» основных камер. Чтобы избавиться от тяжелых и дорогих серебряно–цинковых аккумуляторов, создали турбинный генератор. В целом, ракета стала намного эффективнее, но разработчикам прибавилось хлопот.
В саму рулевую машину тоже ввели ряд новшеств, с тем чтобы улучшить такие важные параметры, как чувствительность, быстродействие, частотный диапазон.
Помимо расчетов центрального привода, мне пришлось принять активное участие в разработке его конструкции, в экспериментах и испытаниях. Работа оказалась творческой, созидательной, поэтому интересной. Мне даже удалось внести существенный вклад в конструкцию золотника, важнейшего узла гидропривода. Всем известно: мал золотник, да дорог. Предложенная мной конструкция оказалась одновременно эффективной и технологичной. Этот золотник стал базовым элементом для многих ракет на долгие годы.
Одно время я даже подумывал о том, чтобы переключиться на эту тематику, став чем?то вроде ведущего конструктора по приводу «девятки», да еще центральному. Лавры ведущих многим не давали покоя. К счастью, со мной этого не произошло.
По соседству с нашим конструкторским сектором располагалась лаборатория динамики, возглавляемая Г. А. Степаном, единственным в то время кандидатом технических наук в отделе. Он занимался динамикой рулевых машин как элементов системы управления ракетой. Я договорился с ним, а затем с Вильницким, о переводе расчетной группы в эту лабораторию. Но Калашников думал иначе. Понимая лучше меня, где сконцентрированы самые актуальные вопросы и где, в конце концов, делается техника, он неожиданно предложил мне возглавить конструкторскую группу электроприводов и механизмов. Павлову предложили перейти в испытательную лабораторию к Ф. Ф. Овчинникову, оба они тоже поддержали этот план. Вильницкий, конечно, одобрил новую перестановку. Его фраза: «Володя, все, что сделал человек руками, сначала придумал конструктор», — запомнилась мне на всю жизнь. После некоторых колебаний я согласился. Единственное мое условие состояло в том, чтобы у меня сохранилась расчетчики вместе с Темновым.
Поделиться книгой: