Помоги проекту - поделись книгой:
100 рассказов о стыковке и о других приключениях в космосе и на Земле
Ч а с т ь 1
20 ЛЕТ НАЗАД
ББК39.6г © Сыромятников В. С., 2003
© «Университетская книга», 2003
ПРЕДИСЛОВИЕ
Владимир Сергеевич Сыромятников — автор «100 рассказов о стыковке и о других приключениях в космосе и на Земле», один из ведущих специалистов отечественной космонавтики, лауреат Ленинской премии, заслуженный деятель науки и техники России, действительный член Международной академии астронавтики, профессор, доктор технических наук, руководитель отделения электромеханики и больших космических конструкций Ракетно–космической корпорации «Энергия» им. С. П. Королева. Перечень заслуг и титулов автора можно было бы и продолжить. Однако среди специалистов ракетно–космической техники (РКТ) он пользуется такой известностью, что не нуждается в особом представлении, а все, находящиеся за пределами сравнительно узкого круга «космических» специалистов, полную ясность о личности автора могут получить, прочитав его труд.
Молодой специалист Владимир Сыромятников весной 1956 года был направлен в ОКБ-1, которое возглавлял основоположник отечественной ракетной техники Сергей Павлович Королев. Получилось так, что Сыромятников оказался в моей «сфере». Тогда и определилась его дальнейшая судьба как специалиста и ученого в области ракетной, а вскоре и космической электромеханики. Лавинообразное развитие новой отрасли науки и техники способствовало проявлению и выдвижению молодых талантов. Среди многочисленных заслуг академика Королева одной из самых главных было создание инженерно–научной школы. Сыромятников попал в эту школу, когда складывались основные направления, формировались принципы управления первых боевых ракет и предстоял исторический прорыв в космос. Автор «100 рассказов…» еще успел поработать над чисто ракетной техникой, тогда и в последующие годы его специальность оказалась нужной везде, практически во всех изделиях (так, соблюдая секретность называли у нас и ракеты, и спутники, и космические корабли). Столь широкий диапазон работ непрерывно расширял сферу деятельности молодого специалиста и его кругозор, а в конце концов позволил написать эту обширную книгу. Став уже опытным инженером и конструктором, ' автор «100 рассказов…» сумел переосмыслить многое из того, что было сделано в cоветской РКТ им самим и его коллегами много лет назад.
Сравнительно рано В. С. Сыромятников оказался тесно связанным с американской астронавтикой. Начиная с 70–х годов, в разгар холодной войны, он, как один из самых активных участников проекта «Союз–Аполлон», начал «стыковаться» с американскими специалистами сначала на Земле, чтобы состыковать космонавтов и астронавтов на космической орбите. Совместная работа дала ему возможность по–настоящему заглянуть в «кухню» нашего соперника по лунной гонке и потенциального противника по ракетно–ядерной войне. Половина «100 рассказов…» посвящена этому cотрудничеству–соперничеству и сама по себе чрезвычайно интересна. Это — повесть об уникальном проекте, о его технических, политических и человеческих сторонах, о многих эпизодах, событиях и участниках, о свершениях, судьбах и последствиях.
Сыромятников принадлежит к поколению детей войны, как удачно назвал он своих сверстников. Школьные годы этого поколения в той или иной мере опалены огнем Великой Отечественной войны. Но и студенческие годы этих молодых людей, их дальнейшая научно–инженерная деятельность пришлись на период войны, правда, уже холодной, которая не требовала миллионов жизней, но нуждалась в высочайшей самоотдаче от создателей РКТ. В борьбе за паритет в области стратегических вооружений, в стремлении обеспечить и закрепить приоритет в космонавтике поколение, прошедшее войну, и дети войны проявляли подлинный трудовой и творческий героизм. И это не красивые слова, а стиль нашей жизни, который нам, старшему поколению, казался естественным и единственно возможным. Мы были искренне убеждены, что в лабораториях и конструкторских бюро, в цехах завода и на полигонах работать необходимо с не меньшим напряжением, чем в военные годы.
На смену талантливым одиночкам, легендарным пионерам космонавтики, пришло коллективное творчество инженеров и ученых. Однако коллективное сознание в «школе Королева» не подавляло, а стимулировало активность индивидуальных талантов, направленную на достижение общих целей. Молодые инженеры быстро набирались опыта в технике, которую они сами создавали, росли вместе с этой техникой, становились руководителями новых направлений. Среди них оказалось много творческих людей, тех, кто параллельно с инженерией делали науку и сами становились настоящими учеными. Это был уникальный процесс научно–технического героизма. Яркий тому пример — сам Сыромятников.
Среди вернувшихся со Второй мировой войны, продолжавшейся долгих четыре года, оказалось много талантливых полководцев, офицеров и рядовых, которые своими литературными трудами совершили то, чего не смогли сделать кабинетные, профессиональные историки, — они показали современникам и последующим поколениям, чем была эта война. Мемуарная литература о «горячей войне» переносит нас в атмосферу тех лет, она окрашена эмоциями тех, кто сумел передать читателям, через что им было суждено пройти в реальной жизни.
Холодная война длилась почти 40 лет, это — эпопея длиной в жизнь. Но что и как на самом деле происходило на секретных объектах нашей промышленности, какие люди и что творили в сотнях «почтовых ящиков», до сегодняшних дней представляют очень немногие современники. Железный занавес давно исчез, практически все, что было совершенно секретным, рассекречено, даже с избытком. Однако, кто на самом деле создал великую науку и технику оборонных отраслей Советского Союза, узнать куда труднее. И не потому, что еще не сняты секреты, а потому, что те истинные творцы — носители этой информации, в отличие от участников войны, своими воспоминаниями делиться с обществом не хотят или уже не могут. В этом отношении литературный труд В. С. Сыромятникова является уникальным источником информации.
«100 рассказов о стыковке» — это литература, которая по жанру ближе всего к мемуарам. На самом деле в этом произведении есть все: и воспоминания участника космических свершений, и руководство для специалистов по космической электромеханике, и описание технологии создания наукоемких проектов, от идеи до летных испытаний. Книга может стать хорошим пособием для студентов космических специальностей.
То, что автор рассказал о себе, о своих начальниках и коллегах, о россиянах, а впоследствии и об американцах, в принципе, не способен раскрыть профессиональный литератор, человек со стороны. Взгляд изнутри на процесс создания современной техники, со всеми его противоречиями, радостями и трагедиями, представляет исключительную ценность. Автор в увлекательной форме показал, как космические проекты связаны с высокой политикой, международными отношениями, личными судьбами его создателей. Даже специалист, представляющий технику стыковки в космосе, не всегда осознает, что, какой бы сложной ни была техническая система, выполняющая эту операцию на орбите, это — лишь видимая часть айсберга. Подводная ее часть — процесс создания этой техники — содержит такое количество событий, порой далеких от обычного инженерного труда, что только их описание придает рассказам Сыромятникова ценность документа, позволяющего вникнуть в атмосферу сложных личностных отношений и человеческих судеб, политических и дипломатических перипетий времен «холодной войны», кратковременного потепления, нового похолодания и, наконец, установления партнерских отношений между творцами космонавтики России и США.
Автор не ограничивается фотографическим фиксированием событий, участником которых он был. Страницы «100 рассказов…» содержат многогранный анализ и органически окрашены чувством юмора.
В ракетно–космической отрасли Сыромятников работал и продолжает плодотворно трудиться свыше 45 лет! Сегодня без преувеличения можно говорить о «школе Сыромятникова» — школе, которая своими стыковочными агрегатами соединяет космические сооружения России, Америки и Европы. Научно–инженерные школы, созданные в советские годы, объединяло наше общее великое прошлое и большие планы на будущее. Великое прошлое у нас осталось. Планы на будущее российской космонавтики должны объединять техническую интеллигенцию новых поколений. Произведение В. С. Сыромятникова будет хорошим подспорьем для такого объединения.
Необходимо отметить еще одну особенность творческой деятельности членов научно–инженерных школ, начало которым положила первая и основная — королёвская. Их успехи оказались возможными только в результате организации процесса работы коллективного сознания при индивидуальной ответственности. Владимиру Сыромятникову чувство личной ответственности повелело написать книгу о коллективном труде. Это он сотворил единолично. Чем больше будет подобных литературных трудов, тем скорее Россия преодолеет чудовищный общегосударственный кризис, идейный и нравственный раскол.
Настоящее предисловие относится к первой части книги, к половине рассказов, посвященных начальным этапам нашей космической истории. Можно надеяться, что и вторая часть книги не заставит себя ждать, содержащиеся в ней рассказы не менее интересны и поучительны, и уж, конечно, намного ближе к событиям сегодняшнего дня.
До следующих стыковок в космосе и новых рассказов о них на Земле!
Б. Е. Черток, академик РАН
ВВЕДЕНИЕ
Штурм неба, начавшийся в начале века, завершился 50 лет спустя прорывом в космос, а сам XX век назвали космическим. Полеты за пределы Земли, хотя и стали привычными, но, по сути, остаются несравнимыми с полетами в атмосфере. Ни одно человеческое предприятие не требует таких усилий, средств и инженерного интеллекта, как пилотируемая космонавтика. Чтобы разогнать космический корабль до орбитальной скорости, почти в 30 раз превышающей скорость звука, необходима очень мощная и совершенная ракета. Для этого требуется еще очень много сложных и совершенных технических систем и на Земле, и в космосе, вся эта высокая технология, созданная и освоенная высококвалифицированными инженерами. Поэтому полет вокруг Земли оказался под силу только самым развитым странам. Но не только поэтому: не случайно пилотируемая космонавтика возникла и достигла наибольших успехов на фоне соперничества двух супердержав — СССР и США, двух социальных систем, которые занимали крайние позиции и вступили тогда в острейший период противоречий. Именно этим объясняется столь большое внимание народов всего мира к полетам человека в космос, которые в результате стали столь политизированными.
Огромный наземный сегмент — люди, техника и политика — остается малоизвестным постороннему наблюдателю. Один из предлагаемых читателю рассказов так и называется: «Гораздо больше, чем доступно глазу». Так можно назвать многие из них. Это взгляд на космонавтику изнутри, на ее видимую и невидимую часть, на ее прошлое, настоящее и будущее.
Эта книга о космонавтике. Она начинается с типичной истории молодого человека из того поколения детей войны, которое заполнило вузы, готовившие инженеров для создания высоких технологий в послевоенном СССР. Нам предстояло составить основу интеллектуальной мощи государства, ориентированного на военную силу. Так случилось, что я попал в КБ С. П. Королева, отца советской космонавтики, и совсем молодым инженером принял участие в конструировании первого спутника. В 60–е годы мне привелось работать над многими космическими проектами: от гагаринского «Востока» до лунных программ. Довольно скоро я стал ведущим специалистом в технике стыковки сначала для корабля «Союз», а позднее — для других российских и международных программ. Это очень многому научило меня и привело на столь же необычные орбиты на Земле, погрузило в пограничные проблемы техники и человеческих отношений.
Первые полтора десятка лет космической эры характеризуются прежде всего соревнованием с американцами за лидерство в космосе. Полет Ю. А. Гагарина резко обострил этот процесс и инициировал так называемую лунную гонку, которая продолжалась целое десятилетие. В самом начале 60–х, под руководством Королева, мы были впереди, тогда же сложились предпосылки сохранить приоритет. Получилось наоборот: в силу ряда причин Советы безнадежно проиграли в этом беспрецедентном соперничестве.
Мне предстоит подробно рассказать о многих космических проектах. Будущий читатель, может быть, впервые узнает, что стоит за сокращением ПРО (поиск, разработка, отработка). Эти этапы предваряли полеты в космос, которые сопровождались иногда драматическими, а порой и трагическими событиями. Успехи чередовались с провалами. Первая стыковка стала большой победой и имела важнейшие последствия для советской пилотируемой космонавтики.
Стыковка — это всегда событие, что доказано всей последующей историей.
В советской ракетно–космической технике с самого зарождения все было засекречено. Несмотря на секретность, руководство страны, начиная с хрущевских времен, стало выборочно выпускать элитных «узников» за железный занавес, с тем чтобы наши наука и техника не отстали от остального мира. В июле 1969 года в Лондоне группа советских ученых наблюдала первых американцев на Луне. С этой поездки начались мои контакты с зарубежными коллегами, а с ними — открытие другого, тогда незнакомого нам мира. Через год я побывал в Центре Годдарда Национального управления по аэронавтике и астронавтике США (НАСА), а уже осенью 1970 года участвовал в первой встрече, которая привела к экспериментальному проекту «Аполлон» — «Союз» (ЭПАС), и стал одним из ее руководителей.
ЭПАС вписался в «оазис» между периодами холодной войны и стал уникальным проектом во многих аспектах: техническом, социальном и политическом. Первый международный проект оказался необычным, насыщенным многими противоречиями и неожиданными событиями, нередко — драматическими. Как еще одна невидимая часть айсберга, большая часть жизни советских специалистов ЭПАСа проходила за настоящим железным занавесом, куда не пускали американцев, где запрещалось говорить о космических КБ и заводах, как будто их не существовало, а корабли приносил космический аист. В книге, возможно, впервые рассказано о двойной жизни, которую приходилось вести нам, участникам совместных работ.
Много неожиданного и даже странного произошло во время второй стыковки «Союза» и «Аполлона». Удивительно также, но при возвращении с орбиты астронавты оказались совсем близко к катастрофе из?за их собственной грубой ошибки. Долгое время истоки этих аномалий оставались для меня большой загадкой. Только много лет спустя я отыскал причину грубых ошибок, совершенных в полете, разгадал, как мне кажется, эту тайну.
Сразу после ЭПАСа политики снова развели космонавтику и астронавтику на целых 17 лет. У нас эти годы назвали периодом застоя, однако для советской пилотируемой космонавтики это время оказалось плодотворным. Основным ее направлением стали долговременные орбитальные станции (ДОС). Удалось также существенно повысить надежность и безопасность космических полетов. Американцы же создали и освоили многоразовую транспортную космическую систему (МТКС) — «Спейс Шаттл». В 80–е годы ценой невероятных усилий нам на этот раз удалось догнать американцев, создав такую же сложную и супердорогую систему. Наш космический челнок «Буран», как Жар–птица из старой русской сказки, прочертил на космическом небосводе яркую полосу. Ему не суждено было стыковаться, как планировалось, с орбитальным «Миром», этой «Эйфелевой башней» советской космонавтики. Однако в отличие от остальной техники советской МТКС работа над стыковкой для «Бурана» не пропала даром.
Стыковочный механизм для ЭПАСа назвали андрогинным периферийным агрегатом стыковки (АПАС-75), позаимствовав имя из мифов древней Греции. Андрогинным стал также стыковочный узел АПАС-89, разработанный для «Бурана». Современным андрогинам было суждено совершить несколько космических, почти мифических акций: в июле 1975 года, состыковав советский «Союз» с американским «Аполлоном», и ровно 20 лет спустя — в июле 1995 года, соединив «Спейс Шаттл» с нашим «Миром». Мало кому известна почти детективная история о том, как два конструктора АПАС-75 — русский и американец — инициировали эту новую международную программу со стыковкой с помощью АПАС-89. Это было только начало, а в целом путь АПАСа ко второй стыковке космонавтики и астронавтики оказался очень непростым.
В средине 90–х годов техника советских орбитальных станций нашла также применение в рамках большой международной программы МКС (Международной космической станции). Американцы, решившие привлечь нас, россиян, к реализации МКС, никак не могли придумать ей имя взамен потерявшего актуальность Freedom («Свобода»). Тогда я предложил назвать ее самым популярным на Западе русским словом «Перестройка». Это предложение, конечно, не было принято официально, хотя наш АПАС-95 американцы установили не только на орбитерах «Спейс Шаттла», но и на американских модулях МКС. Эти андрогинные агрегаты предназначены для того, чтобы собирать и обслуживать эту станцию и в XXI веке, по плану — до 2015–го, а возможно — до 2020 года. Сегодня АПАС-95 вместе с нашей бортовой автоматической системой является единственной российской служебной системой, которая продолжает летать на американских космических кораблях. Иными словами, андрогинные механизмы на долгие годы стали средством соединения космонавтики и астронавтики.
Стыковка — это уже сотрудничество! Такой лозунг родился еще в годы ЭПАСа.
В чем причины успехов советской космонавтики, начиная с прорыва в космос в конце 50–х — начале 60–х, кончая ее апофеозом — орбитальной станцией «Мир» в 80—90–е годы? Их несколько. Прежде всего, государство уделяло космонавтике огромное внимание, в первую очередь материальному обеспечению и пропаганде. Несмотря на колебания в «генеральной линии» и другие издержки, последовательность, преемственность проектов в целом обеспечили создание уникальной базы, способствовали совершенствованию техники и воспитанию квалифицированных кадров. Не последнюю роль сыграли также методы организации работ, которые базировались, я бы сказал, на нашем российском подходе к осуществлению уникальных кампаний, которыми так богата наша история, и военная, и мирная. При желании в них не так уж трудно усмотреть как сильные, так и слабые стороны.
В ходе реализации космических программ выросли выдающиеся научно–технические руководители, сегодня называемые менеджерами. Позднее, в новое время, благодаря их таланту, воле и находчивости в тяжелейших для науки и техники условиях «эпохи реформ» также достигались удивительные результаты. К сожалению, наша страна постоянно впадает в крайности. Если бы наши генсеки и президенты были просто разумными, успехи могли быть не только в космосе, но и на Земле. Однако тогда это был бы, наверно, совсем другой народ и другая страна.
Не раз мне приходилось слышать о том, что пилотируемая космонавтика — пустая трата средств, не приносящая никакой практической пользы человечеству. Я глубоко убежден, что это далеко не так, и не только потому, что мне всю свою сознательную жизнь привелось работать в этой области. Можно привести множество весомых аргументов и конкретных примеров того, как в результате осуществления пилотируемых программ были созданы и затем применены для земных нужд новые технические средства, внедрены новые эффективные технологии, получены новые совершенные материалы. Достижения на космических орбитах, как никакие другие победы, в мирное время поднимали патриотический дух наций, подвигали их на новые свершения. Я бы даже назвал технику космического полета, да и сами полеты за пределы земной атмосферы, искусством в области науки и инженерии как по сути, так и по тому месту, которое она занимает в современном цивилизованном сообществе. Нужно ли человечеству искусство? Наверно, и «негр преклонных годов», и молодой туземец ответили бы на этот вопрос положительно. Космонавтика стала искусством под куполом мироздания, за которым наблюдают миллионы землян: ведь стремление достичь недостигаемых высот — неистребимая потребность человека. Она останется с нами навсегда, а история будет помогать в поиске путей вперед и вверх, как говорят летчики и космонавты.
Пилотируемая космонавтика стала уделом и привилегией великих наций, которые могут позволить себе овладеть этим высшим научно–технологическим искусством и которые решили доказать остальному миру свою способность на такое свершение. Недаром в стремлении к экономическому чуду Китай с его миллиардным населением встал на путь подготовки к полету своего гражданина собственными силами, правда, опираясь прежде всего на советский опыт.
Надо отметить еще одну особенность пилотируемой космонавтики, которая зародилась еще в 70–е годы и постепенно развивалась и расширялась: наряду с ЭПАСом речь идет о международном сотрудничестве, которое в нашей стране поначалу было задумано, по программе «Интеркосмос», как средство укрепления социалистического лагеря. Эта программа, хотя не спасла социализм, послужила неплохим примером для развития партнерства в новые времена и на новой экономической основе. Космическая станция МКС как самая масштабная международная программа нашего времени сегодня, несмотря на все трудности и издержки, служит объединению наций, раздираемых многочисленными противоречиями. Остается только надеяться, что внутренняя и внешняя политика не добьют это хрупкое сооружение космического века и масштаба.
В последние годы появилось немало изданий о космонавтике и астронавтике, в том числе написанных создателями космической техники. Предлагаемая книга посвящена жизни и деятельности человека, которого судьба привела в космическую технику. В силу своей профессиональной деятельности, которая поместила меня, конструктора стыковочных механизмов, в самый настоящий интерфейс между космонавтикой и астронавтикой, я, наверно, больше многих других в течение целого ряда лет соприкасался с нашими зарубежными коллегами, прежде всего — американскими. Это были не только эпизодические контакты, но и периодически тесная совместная работа, которая позволила проникнуть во многие важные детали и тонкости, ставшие хорошей базой и для сравнительного анализа, и для рассказов. Работая над книгой, я постепенно пришел к тому, что о пилотируемой космонавтике и астронавтике надо писать намного шире того, с чем мне пришлось непосредственно столкнуться. Дополнительная задача потребовала, конечно, больших усилий. Однако, как мне представлялось, это надо было сделать в силу сложившихся обстоятельств.
Рассказывая о космонавтике и астронавтике, я старался подчеркивать достоинства обоих направлений освоения космоса, а там, где это считал уместным, отмечал недостатки. Я делал это, несмотря на то, что понимал неизбежное: с одной стороны, обязательно найдутся такие ярые приверженцы и истинные патриоты, которым не понравятся результаты моего анализа и сравнения. С другой стороны, я осознаю субъективность своих суждений.
Эта книга для читателей двух основных категорий: интересующихся научно–популярной литературой и для тех, кого привлекает история космонавтики. Чтобы облегчить ее чтение для не технарей, чтобы по возможности отделить популярный текст от почти технического, последний напечатан петитом; при желании его можно опустить, не потеряв последовательности изложения.
Эта книга написана, прежде всего, на основе личных воспоминаний о тех проектах, в которых мне привелось в той или иной мере участвовать. Поскольку в силу нашей секретности до начала 90–х годов я не делал никаких записей, работа над книгой оказалась очень непростой, но чрезвычайно интересной: цепляясь за отдельные запомнившиеся факты, часто удавалось восстановить в памяти почти забытые события двадцати- и сорокалетней давности. Этот процесс походил на вытягивание нити, цепочки событий из клубка человеческой памяти; в итоге, ее отдельные отрезки и звенья соединялись во взаимосвязанную последовательность, повествование, пробелы в котором заполнялись информацией, почерпнутой из опубликованных материалов и услышанной от товарищей и коллег.
То, что происходило в космонавтике и астронавтике, всегда было тесно связано с жизнью России и Америки. То, что случилось в России после развала Советского Союза, не могло не повлиять на советскую космонавтику. Что происходит с американской астронавтикой?
В эпилоге я попытаюсь заглянуть в XXI век, понимая, что мои суждения неоднозначны, часто спорны и порой, наверно, провокационны. Что станет с советской космонавтикой? Что от нее останется: родоначальница и ровесница космического века — легендарная ракета–носитель «семерка», корабли «Союз» и «Прогресс», наш андрогинный стыковочный агрегат АПАС, что?то еще? Останется ли XXI век космическим? Никто не знает, куда повернет новая ветвь исторической спирали.
История повторится? Угадать трудно, потому что жизнь непредсказуема.
С другой стороны, история учит: все?таки она повторяется, иногда. Как древние мифы, но всегда — неожиданно, по–новому!
Книга разбита на две части: «20 лет назад» и «20 лет спустя». Эти подзаголовки не случайны, они — не только дань броскому, знакомому с детства названию. С годами мне стало понятно, что 20 лет — очень характерный отрезок человеческой жизни: 20, 40, 60, может быть, 80. У французов вообще нет слова «восемьдесят», а есть только «четыре раза по двадцать». Моя жизнь не исключение: в ней тоже хорошо просматриваются характерные двадцатилетние периоды. Два важнейших международных проекта со стыковкой — ЭПАС и «Мир» — «Шаттл» — оказались разделенными точно 20 годами. К этим мыслям мне тоже придется возвратиться.
В заключение я хочу поблагодарить всех тех, кто помогал мне и кто оказал содействие в подготовке книги к изданию, всех моих близких и друзей, коллег и просто знакомых, в том числе молодых людей, овладевших удивительным инструментом нашего времени — компьютером и его бездонным программным обеспечением. Без их всесторонней поддержки и помощи было бы практически невозможно подготовить и опубликовать эту книгу. Я не называю фамилии только потому, что не хочу упустить достойных. Так или иначе, имена очень многих из них встретятся на последующих страницах.
ПРОЛОГ
У порога орбиты. В июле 1994 года я в очередной раз оказался на космодроме Байконур, который находился уже на территории Казахстана. В порядке подготовки к очередному космическому полету наша «группа быстрого реагирования», как тогда называли команду технического руководства, возглавляемую генеральным конструктором Ю. П. Семеновым, прибыла сюда, как обычно, за неделю до пуска. Личное участие главных конструкторов и технических руководителей работ над основными системами стало одновременно своеобразным ритуалом и завершающим этапом подготовки космических кораблей, подходом, который сложился с годами, способствуя повышению надежности и безопасности полетов.
Космодром — порог орбиты. Здесь выполняются последние действия по подготовке большой ракетно–космической системы, здесь концентрируется энергия людей, которые готовят эту технику, все ее компоненты, подводя последние итоги. Прибывшие становятся здесь другими, ведут себя не так, как там, на Большой земле. Здесь я тоже — другой, не такой, как всегда, но и не такой, как все. Похоже, это — недостатки моего воспитания. Не раз в течение всей жизни я пытался их преодолеть; помогало, но не до конца. К тому же приходилось преодолевать потери, принесенные войной. Вообще?то мне нравится хорошая компания и даже застолье, люблю уместные тосты и, если надо, быть тамадой. Со студенческих времен осталось умение играть в настольные игры. Наверно, поэтому и, конечно, благодаря делу, которое здесь представляю, меня принимают за своего. Но чувство неполного члена команды никогда не покидало меня. Зато я что?нибудь все время пишу. Это тоже помогает, чаще всего.
Здесь, на Байконуре, обстановка диктует другой уклад жизни, отличающийся от Большой земли. Здесь больше свободного времени, которого не хватает в Москве, но надо быть начеку, требуется следить за ходом подготовки корабля, которая ведется круглосуточно. Надо вовремя завершить свои последние инженерные функции — так называемый авторский надзор, а если надо, «отписать замечания» и, конечно, в назначенное время прибыть на заседания техруководства и госкомиссии, чтобы выполнить установленный ритуал: выступить, подтвердив готовность к полету, и подписать итоговые заключения. Наряду с основными обязанностями здесь можно сделать то, что не удается в Москве. Есть время почитать, набросать эскизы, что?то написать, ведь чукча, как известно, — писатель.
Решение написать книгу. В июле здесь — на Байконуре — очень жарко. Может быть, поэтому мне вспомнилось жаркое лето 1975 года. Тогда мы завершали последние приготовления к полету и стыковке кораблей «Союз». С тех пор многое произошло. Советский Союз ушел в прошлое. Мои соотечественники стали другими, да и сами мы изменились. Несмотря на огромные трудности, наши космические корабли продолжали летать, а мы работали над новыми проектами. Через год, 20 лет спустя, предстоял новый совместный полет американского космического корабля к нашей орбитальной станции «Мир». В этом проекте нам, стыковщикам, снова досталась ключевая роль, даже более ответственная, чем 20 лет назад: ведь российский модернизированный стыковочный узел, наш АПАС-95, теперь установили и на американский «Спейс Шаттл». У нас в России, в РКК «Энергия», и в Америке, в Калифорнии, Техасе и Флориде, начался заключительный этап подготовки к стыковке.
События 20–летней давности не выходили у меня из головы. Тогда, накануне полета, мы решили написать о том беспрецедентном проекте книгу, которая была издана год спустя, в июле 1976 года. Публикация стала еще одним событием после самого полета. С позиции советских стандартов и стилей книга действительно получилась неплохая. Она прошла все виды цензуры, начиная от встроенной в нас самих и в голову нашего директора К. Бушуева, кончая ЦК КПСС, за которым было последнее слово всегда и во всем.
Теперь, 20 лет спустя, именно здесь, на Байконуре, я впервые подумал о том, что надо написать книгу о новом проекте. Однако вскоре мне стало ясно, что так же централизованно и быстро, как 20 лет назад, сколотить писательскую команду не удастся, надо решаться работать на свой страх и риск. Поначалу, обдумывая содержание, я решил, что следует прежде всего сравнить два проекта, их особенности и условия нашей работы, разделенные целой эпохой. Надо обязательно поведать о том, о чем нельзя было рассказать тогда, оставаясь в рамках соцреализма. Было интересно, что из этого могло получиться, ведь основной цензор находился внутри нас самих. В течение последних лет вместе с перестройкой шла сначала медленная эволюция, а затем и настоящая революция, резко изменившая всю нашу жизнь. О чем мы написали бы при иных внешних условиях? Это хороший вопрос, как любят говорить наши американские коллеги. Мне самому стало интересно вспомнить и рассказать о тех условиях, о том, как мы работали и выполняли все задания партии и правительства, как относились к своим американским коллегам и друг к другу. Об этом стоило рассказать, ведь новый проект своими истоками уходил в ЭПАС, а его делали многие из тех, кто активно работал 20 лет назад. И очень интересно сравнить изменившиеся условия жизни страны с нашим прошлым и посмотреть на нас самих, постаревших и тоже изменившихся с годами и под действием новой окружающей среды.
Таков был первоначальный замысел книги. Делая первые наброски, я понял, что очень многие события моей жизни и деятельности связаны между собой, и мне стало ясно, что следует рассказать если не обо всем, то, по крайней мере, о главном. Конечно, два международных проекта, два события стали кульминацией космической деятельности, связанной со стыковкой на орбите, но, с другой стороны, они неразрывно связаны с другими проектами. Поэтому показалось логичным написать книгу обо всей своей инженерной карьере, о жизни в космической технике. В процессе работы над книгой приходилось вносить много дополнений и исправлений, однако первый — начальный — вариант содержания, составленный тогда на Байконуре, остался неизменным.
Так, несмотря на все сомнения, я решил написать большую книгу в другом, послесоветском стиле. Древние завещали нам, что человек в течение жизни должен родить сына, посадить дерево, построить дом.
Следовало бы добавить: воспитать дочь и написать книгу. Конечно, я понимал, какую ношу взваливал на себя в дополнение ко всем основным обязанностям, к тому же в такой напряженный период. С другой стороны, когда было легче?то? Кто?то хорошо сказал, что если хочешь успеть сделать многое, нагрузи себя сверх меры. Итак, ни дня без строчки, как сказал Поэт.
Работа над этой большой книгой потребовала несколько лет, прежде всего, потому что ею удавалось заниматься лишь в свободное время, а его, как всегда, было мало. Однако я об этом не жалею. Книга дала очень много, сделала из меня еще одного человека. Вспомнив и осознав прошлое, я многое понял и стал лучше разбираться в людях и событиях. Сравнение проектов и программ, отечественных и зарубежных, добавило мне также очень много как инженеру и конструктору.
Соцреализм господствовал в советской литературе, и не только в художественной. Работая над книгой, мне, кажется, удалось избавиться от многих из его оков. Только думая о будущем, о своих детях, учениках и последователях, я сознательно пытался сохранить влияние этого стиля. Похоже, это удалось недостаточно хорошо.
Нет, недаром XX век назвали космическим. Его вторая половина оказалась золотым веком космонавтики. После такого расцвета спад неизбежен. Осталось надеяться, что упадок не будет очень сильным и не слишком затянется. Наше поколение заложило хорошую техническую базу для будущего и оставило почти не заполненным поле для научных открытий и настоящих космических технологий. Преодолев общий кризис, национальный раздрай и мелкогрупповой эгоизм, homo sapiens — человек разумный — сможет выйти еще на одну восходящую ветвь спирали.
Глава 1
1.1 Предынженерный период
В XX веке Россия пережила столько потрясений, что их хватило бы на целое тысячелетие, но война с фашистской Германией, пожалуй, явилась кульминацией событий этого века. Она стала для страны и самым большим бедствием, и самым большим испытанием, и самой большой победой. Несмотря на колоссальные потери и разрушения, страна оказалась способной свершить еще одно чудо — невиданную техническую революцию.
Моим ровесникам — поколению детей войны — не пришлось непосредственно участвовать в битвах, но большинство из нас сполна хлебнули тягот лихолетья. Война закалила нас, сделала из тогдашних детей морально выносливое поколение. Под руководством ветеранов войны и тыла предстояло стать активными участниками этой технической революции, формировать космический век.
Период моего детства и ранней юности можно разбить на три части: до войны, война, после войны.
Стыковка, как известно, начинается на земле.
Родился я 7 января 1933 года на севере России, в городе Архангельск, в первый день православного Рождества. Моя бабушка, мать мамы, Мария Андреевна Иванова, которая была очень набожным человеком, звала меня рождественским мальчиком. Она не навязывала внукам свою веру, однако ее пример внушил нам уважение к религии и привил христианское отношение к миру.
В Архангельске мы прожили недолго, и о той поре у меня почти не осталось ясных воспоминаний. Ярких событий в жизни трехлетнего мальчика было немного: отец, вернувшийся с охоты с убитым зайцем, электрическое напряжение в 220 вольт, которое Я первый раз «попробовал», моторная лодка, на которой мы ездили по Северной Двине на Киг–остров. Вот, пожалуй, и все.
Нельзя сказать, что предвоенный период был мирным. Годы большой чистки чуть не обернулись трагедией и для нашей семьи. Как удалось моему отцу, Сергею Аркадьевичу Сыромятникову, избежать ареста, мне, по–видимому, не узнать никогда. Наверное, от катастрофы спасла свалившаяся на него 35–летнего заместителя ректора Архангельского лесотехнического института, беда. В 1936 году в разгар троцкистских процессов, он, человек общительный и активный, оказался случайным курьером двух «врагов народа», московского и архангельского, доставив какое?то письмо. Его исключили из партии и уволили из института. У отца хватило мудрости и решительности уехать из Архангельска и начать жить заново, вернее, выживать все последующие годы — ведь он стал человеком с клеймом, вытравить которое при советской власти было почти невозможно.
Отец с матерью устраивались в Ленинграде, а нас со старшей сестрой на какое?то время отправили в Москву с бабушкой. Не могу еще раз не вспомнить о ней.
Долгие годы моя жизнь была связана с этой удивительной русской женщиной — доброй, набожной, преданной. Пару лет мы прожили в центре старой Москвы, в Чистом переулке, на Пречистенке (тогда — Кропоткинской), рядом со станцией метро «Дворец Советов», точнее, с уже разрушенным храмом Христа Спасителя, на месте которого задумали возвести новый дворец. Название станции еще долго напоминало об этих планах, потом и оно исчезло. Началась другая перестройка, реставрация, возвращение старых названий…
Переулки и улицы предвоенной Москвы, запах метро и Мавзолей Ленина, брусчатка Красной площади и Парк культуры врезались в детскую голову, чтобы остаться там навсегда. А еще — коммунальная квартира, наша маленькая мрачная комната, с окном, выходившим в какой?то каменный мешок двора, и темным чуланом, большие и светлые комнаты соседей, длинный коридор и общая кухня, где взрослые вели серьезные разговоры о гражданской войне в Испании. Помню, как ранней весной 1939 года кто?то сказал: «Пал Мадрид», — и сестра заплакала. В соседнем дворе — воинственные мальчишки, в сквере — марширующие пионеры и мы с бабушкой. Отец пару раз приезжал, а однажды привез откуда?то из сибирского леса живую белку в клетке. Белка не смирилась с неволей, прогрызла в клетке дверцу, сделав в ней «подкоп». Она даже научилась ходить по потолку, и как?то, проснувшись, я с ужасом обнаружил ее над своей головой. Белку посадили в более прочную клетку, и вскоре она умерла. Первая смерть тоже запомнилась навсегда.
Родители забрали нас в пригород Ленинграда, где на станции Володарская, недалеко от Красного Села, отец начал строить дом — деревенского типа, из толстых бревен. Более 20–ти лет мне пришлось жить в пригородах и поселках, но тоска по большому городу сохранилась надолго. Тот дом так и не успели достроить, в моей памяти остались маленькая теплая кухня, наша с бабушкой и с сестрой крошечная спальня, большой отцовский кабинет с огромными книжными полками по стенам и недостроенная часть с черным полом, заваленным строительным мусором.
Хорошо запомнились поездки в Ленинград, в театр и в баню, первые электрички, с которыми потом будет так много связано в моей жизни, первые санки и коньки, первые купания в реке, где я чуть не утонул. Мутная, желто–серая вода, из которой вытащила меня мама, до сих пор стоит перед моими глазами. Запомнились петергофские дворцы, большие парки и фонтаны.
Первый класс школы сразу столкнул меня с суровой реальностью человеческих коллективов. Боязнь улицы осталась у меня на всю жизнь, хотя открытое море и космос никогда не страшили. Опять же, «трус не играет в хоккей». Мои первые учебники с заклеенными фотографиями бывших маршалов Красной Армии тоже пережили большую чистку.
Я начал учиться старательно и хорошо, но мирным оказался лишь первый школьный год.
Первый день войны. Мы с сестрой еще в постели, мама с бабушкой в смятении: в 12 часов будет выступать Молотов. В углу участка копаем «щель» — свое бомбоубежище. Земля твердая, чем глубже, тем труднее рыть и больше камней. На горизонте — немецкий самолет–разведчик, круглые шарики взрывов в воздухе. Бухают зенитки, из щели видно плохо, я, вырвавшись из рук женщин, вылезаю на свет, самолет падает, рядом появляется парашют.
Отец почти не бывает дома. Он приписан к железнодорожным войскам, откуда не берут в действующую армию. Отступающих с запада железнодорожников — в избытке, а лес нужен промышленности. Все лето 1941 года он — на строительстве укреплений вокруг Ленинграда. Мать очень волнуется, надо уезжать. Она еще в Архангельске закончила Лестех, и отец устроил ее на работу в один из леспромхозов Горьковской области.
В конце июля собрались в дорогу. Их было совсем мало, этих поездов, успевших проскочить на Большую землю перед тем, как кольцо замкнулось. Отец, оставшись в Ленинграде один, сумел выжить. Будь мы с ним во время блокады, скорей всего, погибли бы все.
С собой взяли только самое дорогое, у меня в руках — сверток с любимыми игрушками, у бабушки — наволочка с сухарями. Электрички уже не ходили, шли пешком, два–три километра до трамвая. В Ленинграде переночевали у каких?то знакомых, на следующий день — посадка в поезд. Отца все нет, мы — одни в дикой толпе у вагонов, сестра кричит: «Поедем следующим!» Втолкнулись в тамбур, лопнул бумажный сверток, потом — наволочка, под ногами хрустели сухари.
Каким?то образом очутились в вагоне, все места заняты, люди окольным путем попали сюда заранее. Мать забыла у знакомых пальто, и это стало трагическим событием.
Поезд то идет, то стоит, на горизонте — дым. Пролетели два немецких самолета, поезд снова остановился, но нас не тронули. Станция разрушена. На путях — поезда, мимо нас медленно проплывают теплушки, из окон под самой крышей торчат головы пленных немцев и вдруг… голая мужицкая жопа «смотрит» на нас, на детей и женщин, одноглазым циклопом.
Через несколько дней добрались до Горького, ночь провели на вокзале, а еще через день — поселок Вахтан с леспромхозом. Там предстояло прожить два долгих военных года. Работала столовая, где подавали вкусный гуляш, но только до конца августа. Постепенно провианта становилось все меньше. Никогда я не голодал так, как на Вахтане. Впереди была зима, мать успела справить мне заячью шубу, самой пришлось ходить в коротком ватнике. Жили в крохотной комнатке, потеснив хозяев. Нас звали «выковыренные». Электричество «работало», но в нашей комнате не было лампочки: уроки приходилось делать засветло.
Зима 1941—1942 годов оказалась сносной. Мать получала в леспромхозе рабочую карточку и какие?то вещи, которые удавалось обменивать на молоко и картошку. Леспромхоз и канифольный завод поставляли стране древесину и другие дары леса. До сих пор запах опилок каждый раз пробуждает у меня неясные воспоминания о военном детстве.
В начале декабря 1941–го через Вахтан перебрасывалась военная часть. Как?то в нашей уплотненной квартире остановились на ночлег три лейтенанта. Мы смотрели на них как на генералов. Через несколько дней они уходили на фронт, чему мы очень завидовали. Тогда я не мог знать, что, по статистике, лейтенант на переднем краю жил в среднем семь дней, а за всю войну погибли миллионы лейтенантов. По другой статистике, несмотря на все лишения, люди меньше болели. Мы тоже почти не пропускали занятий, а за войну не потеряли ни одного школьного года. Мать, неизвестно зачем, устроила меня к учительнице немецкого языка, с чего началось мое знакомство с иностранным миром.
К весне стало голодно, мать написала письмо своему брату, который служил не так далеко — в Рыбинске, на военном заводе. Но тот прислал лишь письмо, где выражал сочувствие. Вскоре мать заболела: застудила почки, когда ездила в деревню менять какие?то вещи на съестное. Помню ее, опухшую, в постели, рядом — белые лепешки, взятые неизвестно откуда, — диета. В мае приехал отец, необычно худой, но живой. Его, как и других блокадников, вывезли в начале апреля по льду Ладоги. Летом немного полегчало: стали ходить в лес по ягоды и грибы. Почему?то большую часть собранного съедали сразу, совсем немного оставляя впрок, а впереди была самая трудная зима 1942—1943 годов. Отец уехал, но вскоре вернулся, чтобы забрать мать с собой. Мы остались одни, бабушка и я с сестрой, почти без всякой поддержки. Еще одна зима и еще одна весна, самая голодная и трудная, они подорвали мое здоровье на всю жизнь. Кусочек хлеба — 150 граммов в день на человека — и больше ничего. Бабушка поехала в деревню, вернулась разбитой — ее растрясло в телеге, а привезла лишь несколько картофелин. Однажды, возвращаясь бегом из магазина домой, вдруг… не поверил своим глазам: в пыли у обочины валялся пряник. Удержаться не смог, съел его по дороге. Почему?то я передвигался только бегом. Это дорого мне обошлось: молодой организм надорвался и перестал расти. Я осознал это только много лет спустя.
Наконец, уже летом 1943 года, вернулись родители. Следующий год мы все вместе прожили на Каме. После голодного Вахтана жилось нам с отцом гораздо лучше. Тогда мы впервые попробовали американскую тушенку. С тех пор мясные консервы для меня остаются особым деликатесом, а их вкус вызывает выделение желудочного сока.
Я научился «сгально» (на пермском диалекте сгально — смешно) плавать и даже ловить рыбу, а зимой кататься на коньках, «баских» (хороших) беговых норвежках, которые привязывал веревками к валенкам. Но настоящая рыбалка и даже первая охота состоялись только год спустя в Карелии, на сумасшедшей порожистой реке Суме, недалеко от Беломорска. Мне — уже 12 лет, зимой — лыжи и коньки, летом — купание и лес. Хозяйский сын Васька, деревенский парень, умел все, даже «катать» дробь на сковородке для своей старенькой одностволки, а вечера напролет читал все подряд, лежа в постели. На таких крестьянских сынах, наверно, держалась Россия и в военные, и в мирные времена.
День Победы, мы слушаем радио: безоговорочная капитуляция фашистов, тут же еще одно важное сообщение — наши взяли Прагу. Отец уезжает, но вскоре возвращается. Ура, мы едем в Москву!
Послевоенная Москва. Месяц жили у тетки, у метро «Аэропорт». Следующая станция — «Динамо», рядом со знаменитым стадионом, где я впервые увидел настоящий футбол. С тех пор заболел им и командой «Динамо». Первая любовь осталась на всю жизнь, и объяснить это невозможно. Футбол, спорт сыграли выдающуюся роль в моей жизни, хотя я и не стал настоящим футболистом.
В конце августа мы переехали в поселок Строитель. Хорошо помню, как шли под вечер по центральной улице к подмосковному Лестеху — Московскому лесотехническому институту. Дорога казалась такой длинной… Она действительно оказалась очень длинной. Через полтора десятка лет Лестех оказался связанным с космической техникой. По этой дороге, и в лес, и в космос, мне пришлось ходить не одну тысячу раз, в течение не одного десятка лет.
Новая жизнь и новая школа, новые друзья и новые игры…
Жили сначала в восьмиметровке впятером; коридорная система (на восемь комнат общая кухня и туалет). Это сейчас трудно представить дома барачного типа, а тогда на ночь на полу расстилали матрасы, один из которых свешивался в коридор. Вскоре перебрались в более человеческие условия: в четырнадцатиметровку в коммунальной квартире с кухней и летней верандой.
В те годы в Строителе школы не было, поэтому учились мы в Подлипках, сестра — в женской школе № 4, а я — в мужской калининградской средней школе № 1. Оторванные от девочек, мы росли полудикими аскетами. По–видимому, в этом состояла идея введения в Советском Союзе раздельного обучения: страна нуждалась прежде всего в солдатах армии труда и войны. В те годы мы даже не слышали о половом воспитании и никогда не видели туалетной бумаги.
Каждый день, идя в школу, мы проходили мимо завода им. М. И. Калинина — ЗиК, где в ту пору зарождалась советская ракетная техника и где еще через несколько лет мне предстояло начать инженерную карьеру, а затем долгие–долгие годы работать над созданием космической техники. Народ не любил называть наш город Калининградом, это название использовалось лишь на бумаге. Позднее, через несколько лет, кто?то надумал переименовать железнодорожную станцию в Подлипки–Дачные: наверно, для того чтобы сбить с толку «империалистическую разведку». Таковы были правила игры. Станция по Казанской дороге, где находится известный всему авиационному миру ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт), до сих пор носит название Отдых — приезжайте отдохнуть.
То, что за забором занимаются новым делом, мы понимали отчасти по тому, что на окружавшие ЗиК пустыри привозилось и в беспорядке сваливалось: трофейная немецкая техника, авиационная и, как стало известно потом, ракетная. Особенно просторно было на бывшем аэродроме, на территории нынешнего ракетно–космического ЦНИИМаша (за баней, как говорили женщины). Туда своим ходом прилетали немецкие самолеты и, брошенные на произвол судьбы без охраны, заканчивали там свой путь. Мы, пацаны, ходившие на это большое поле играть в футбол, тоже прикладывали руки к новой технике, вытаскивая из самолетов все, что можно было отвинтить.
Поделиться книгой: