Идеальная копия: второе творение

– Я спросил своего учителя по виолончели. Он говорит, что действительно есть такой профессор Тессари, в Берлине, в Государственной Опере. Думаю, я уже как-то слышал это имя и до этого. Он и есть патриарх виолончели, по крайней мере у нас, в Германии.

Свеня понимающе кивнула:

– И ты хочешь спросить его, стоит ли тебе продолжать занятия или нет?

– Именно так, – ответил Вольфганг, гораздо решительнее, чем он чувствовал на самом деле. – Я только не могу придумать, как мне все это провернуть. Я хочу сказать, ведь мой отец в жизни мне такого не позволит…

– Но ты его и не спрашивай.

– И все же мне придется все очень хорошо продумать. Съездить в Берлин – не за угол сходить. И я не думаю, что можно так спокойно пройти в Государственную Оперу и попросить профессора Тессари.

– Его может и не быть в городе.

– Так что для начала мне надо назначить с ним встречу, – продолжил Вольфганг свои размышления. Странно, ведь он говорил все это, чтобы казаться решительнее, чтобы не выглядеть тряпкой в глазах Свени, но пока он говорил, в его голове складывалось в единую картину все, что раньше было полной путаницей, словно план, который сам собой развивался в нужном направлении. Все, что ему оставалось, – это следовать за ходом собственных мыслей. В высшей степени примечательно. – Я могу поехать туда на поезде, это не так уж и дорого. Но ведь в Берлине мне надо будет где-нибудь переночевать. Придется навести какие-то справки. И проверить, сколько у меня отложено личных денег.

Впрочем, он и без проверки знал, что денег у него было совсем немного. План был более чем хорошим, но чтобы его осуществить, нужны были деньги. Он почувствовал, как мужество начало покидать его.

– У Ирены, – сказала Свеня. – Ты переночуешь у Ирены. Это одна из моих старших сводных сестер. Она живет в Берлине, и ты можешь поехать к ней.

Теперь уже Вольфганг вытаращил глаза от удивления:

– Серьезно?

– Конечно. Я сама часто туда езжу. Лео – ее муж – заведует собственной компьютерной фирмой и зарабатывает сказочно хорошо. У них четверо детей и большой красивый дом, с гостевыми комнатами и всем, чем надо. – Она задумалась, и ее нос опять очаровательно наморщился. – Ирена также может устроить тебе встречу с этим профессором, если я ее об этом попрошу. Я думаю, ей там будет гораздо проще это сделать. Я могла бы поехать с тобой, как ты думаешь? Со следующих выходных начинаются весенние каникулы. Как ты смотришь на то, чтобы поехать в Берлин вместе со мной?

– Как я смотрю?… – Вольфганг как будто бы очутился в прекрасном сне. – Это было бы просто круто!

– Ну хорошо, тогда я позвоню ей сегодня вечером и обо всем договорюсь. Лучше всего, прямо на следующую неделю.

– Уже, – почти вырвалось у Вольфганга, но он успел сдержаться и вместо этого заверить: – Просто потрясающе. Просто суперкласс. Правда. Давай так и сделаем.

В животе у него порхали бабочки, но ими он займется как-нибудь в другой раз.

– Профессора зовут Тессари, верно?

– Абсолютно верно, Тессари, – отважно кивнул Вольфганг. – Берлин, Государственная Опера.

Боже мой, во что он ввязался!

– Тессари, Государственная Опера, – повторила Свеня. – Запомнила.

А затем случилось что-то абсолютно невообразимое, а именно: одной рукой она отпустила руль своего велосипеда, чтобы взять Вольфганга за руку, потянулась к нему и быстро, словно молния…

Поцеловала!

Его!

Легко, словно перышко, поцеловала его в щеку.

И в тот же миг вскочила на свой велосипед и покатила прочь.

– Пока, – прокричала она, и еще: – До завтра.

И уехала. А Вольфганг остался стоять, приложив руку к щеке, и был так счастлив, как не был счастлив еще никогда в жизни.

Вольфганг летел домой как на крыльях, и только тяжелый кофр с виолончелью удерживал его на земле. Ну, или хотя бы так ему казалось. И еще ему казалось, что он улыбается как идиот, но, как ни удивительно, он ни капельки не переживал из-за этого. Свеня его поцеловала! Свеня была теперь его девушкой! Жизнь внезапно становилась прекрасна.

Так, что он оказался совсем неподготовленным к той грозе, которая разразилась над ним, стоило ему войти в дом и закрыть за собой входную дверь.

– Как ты смеешь говорить о том, чтобы оставить занятия по музыке?

Это был отец. Он стоял в дверях своего кабинета, без пиджака, без галстука, в наполовину расстегнутой рубашке, весь потный и с неестественно застывшим взглядом.

– Что, прости? – переспросил Вольфганг.

– Как ты смеешь СОМНЕВАТЬСЯ В СВОЕМ ТАЛАНТЕ? – Эти слова отец буквально прокричал так громко, что Вольфгангу показалось, что от этого крика закачалась крыша и затряслась земля под его ногами.

Вольфганг вздрогнул. Любой бы вздрогнул на его месте.

– Что? – прошептал он, снял кофр с виолончелью и выставил его перед собой, как будто собирался прикрываться им, словно щитом.

– Да как ты смеешь даже ДУМАТЬ об этом?… – Отец задохнулся от крика. Его лицо побагровело, глаза сузились и смотрели как маленькие шарики из холодного, темного стекла. – Как ты смеешь даже думать о том, чтобы бросить виолончель? Скажи мне, сын мой. Скажи, с чего ты вдруг пришел к этой мысли? Скажи, кто тебя надоумил?

Дверь в кабинет резко распахнулась – то ли от сквозняка, то ли от силы звука, то ли от какого-то неосторожного движения, Вольфганг не знал. Но с искренним ужасом наблюдал он творившийся в комнате беспорядок. Бумаги, пластинки, диски и кассеты, все вперемешку валялось на земле, как будто по ним прошлось татаро-монгольское войско или кто-то обезумевший вымещал на них свою злость.

Мама стояла на середине лестницы, ее лицо было белым как мел.

– Ричард, только, пожалуйста, успокойся, – взмолилась она.

И тут до Вольфганга наконец дошло, что произошло.

– Значит, Егелин позвонил вам.

– Да, он позвонил. Конечно же, он это сделал. Он должен был сделать это еще раньше, тогда дело, быть может, не зашло бы так далеко. – Отец перешел с крика на почти беззвучный шепот, что на самом деле было еще страшнее. – Он рассказал мне, что ты не занимаешься. Что ты утверждаешь, что играешь только для того, чтобы угодить мне. Угодить мне! Неужели тебе не ясно, что я отдал все, что мог, только бы ты стал музыкантом. Благодаря мне твой невероятный музыкальный талант развивался в уединении, я защитил его от алчного, жадного до сенсаций мира, который потерял всякое представление о настоящих ценностях, который жаждет только пощекотать себе нервы, чтобы было о чем поговорить на следующей вечеринке или что показать в телевизионной передаче. Но ты не платишь мне благодарностью за то, что ты смог развивать свои способности, мы поддерживали тебя, нет, ты собираешься безжалостно растоптать все, что мы для тебя сделали. А ведь твой отец мог бы стать дирижером, а мать – певицей, если бы у них была такая возможность, как же ты можешь сомневаться в том, что у тебя есть музыкальный талант? – Из его глаз сыпались искры. – Кто тебя надоумил? Эта девочка?

По телу Вольфганга пробежал ужас, как будто кто-то проткнул его насквозь, сверху вниз, раскаленным добела копьем. Это был ужас, который лишал его дара речи, почти физическая боль.

– Свеня-то тут при чем? – прокричал он.

– Ричард, – еще раз одернула отца мать.

Отец яростно отмахнулся от них, даже не взглянув на своего сына.

– Ты никогда больше не увидишь эту девочку, – приказал он.

– Я вижу ее каждый день, – возразил Вольфганг. – Она ходит со мной в школу.

– Мне все равно. Ты больше никогда ее не увидишь. Даже если ради этого мне придется перевести тебя в другую школу!

Вольфганг хотел было возразить, но сдержался и промолчал, когда увидел выражение глаз своего отца. Доктор Ричард Ведеберг никогда не бил своего сына; сколько Вольфганг себя помнил, отец ни разу в жизни не поднял на него руки. Но теперь, прямо в эту секунду, на фоне развороченного кабинета он выглядел так, что было понятно: если дело зайдет слишком далеко, может случиться и это.

Пока же все ограничилось домашним арестом. Вольфгангу разрешалось ходить в школу и, конечно же, на занятия по музыке, но сразу после Урока, в строго определенное время, он обязан был возвращаться домой. Запрещались гости и долгие телефонные разговоры, вместо этого он обязан был играть на виолончели по четыре часа в день, и с началом весенних каникул это время увеличивалось.

Отец снова вернулся на полный рабочий день в клинику, потому в течение дня его не было дома, но в том, что касалось соблюдения всех этих предписаний, мать была так же непоколебима, если еще не строже отца. Она даже настояла, чтобы, играя на виолончели, он держал дверь открытой, что делало трюк с кассетой невозможным: когда звук не был приглушен закрытой входной дверью, разницу мог бы уловить даже непосвященный.

– Тем важнее для тебя поехать в Берлин, – уговаривала его Свеня на большой перемене, – ты хотя бы покажешь им, что не позволишь вить из себя веревки.

– Не знаю, – ответил Вольфганг. От всей этой истории ему было более чем тошно. – Мой отец убьет меня, когда я вернусь.

– Тогда не возвращайся. Ты же не хочешь, чтобы тебя убили.

– Тебе легко говорить.

С другой стороны, как могла Свеня всерьез оценить положение, в котором он оказался? Он рассказал ей только сильно смягченную версию событий, которые разыгрались в доме Ведебергов.

Вольфганг посмотрел на Марко Штайнманна, который стоял неподалеку от них со своими друзьями и изо всех сил старался сделать вид, как будто он вовсе не замечал Вольфганга и Свеню. Ему не совсем это удавалось, время от времени он не удерживался от того, чтобы не посылать в их сторону гневные взгляды. Еще один, кто, наверное, с превеликим удовольствием отправил бы его на тот свет.

Даже когда в четверг он вернулся с урока по виолончели, мать не захотела сократить положенное время занятий.

– Вплоть до ужина будешь играть, – сухо сказала она.

– А мое домашнее задание, – попытался сопротивляться Вольфганг.

– Ну вряд ли его осталось так много за два дня до каникул, – коротко ответила мать. – Сделаешь потом.

Только из чистого упрямства он выбрал из своего репертуара самые скучные этюды и упражнения для пальцев. Играть их снова и снова в течение полутора часов без остановки было смертельно скучно, но непрестанно слушать это должно было стать настоящей мукой. На это он, по крайней мере, надеялся.

Впрочем, и у этих этюдов был свой плюс: они текли как бы сами собой, не занимая голову, и он мог думать совсем о других вещах. Он никак не мог забыть, как вчера к нему пришла Свеня. Сидела здесь, на этом стуле, как будто бы это была самая очевидная вещь на свете. Свеня, которая поцеловала его, Свеня, которая была теперь его девушкой.

Вольфганг снова вспомнил фотографию. Снимок, который он нашел вчера в ящичке прикроватной тумбочки его матери. Этот незнакомец. Как он ни ломал себе голову, ему все равно не удавалось вспомнить, когда был сделан этот снимок. Это никак не могло быть очень давно. Кто был этот мужчина?

Внизу зазвонил телефон.

– Прекрати, пожалуйста, на минутку, – крикнула ему мать и взяла трубку.

Вольфганг опустил смычок и прислушался. Судя по всему, разговор был деловой и кончаться не собирался. Доктор Лампрехт, наверное.

Он отложил виолончель в сторону. Это и был подходящий случай, не правда ли? Только бы его не поймали.

Он встал. Насколько он слышал, мать все еще говорила по телефону в гостиной, дверь была открыта. Он сделал вид, будто идет в туалет. Дверь туалета на втором этаже издавала характерный шорох, тихий, но слышно его было во всем доме. Что нельзя было услышать, так это то, что он только открыл и закрыл дверь, не заходя в туалет. Вместо этого он на цыпочках прокрался по коридору в спальню родителей.

Положив руку на ручку двери, показавшуюся ему совсем чужой и холодной, он почувствовал, как дико заколотилось его сердце. Если мать поймает его здесь, на этом месте, ему придется объяснить ей все. И, возможно, не только это.

У него еще была возможность вернуться. Он немного постоял, взвешивая все «за» и «против». То, что он делал, было нехорошо. Абсолютно определенно, это было совсем нехорошо.

Но с другой стороны: кто был этот мужчина на фотографии?

Он нажал на ручку двери, и она поддалась – с трудом, но беззвучно.

В спальне, как и тогда, царил холод и пахло чем-то странным. Он скользнул внутрь, закрыл за собой дверь, оставив только маленькую щелочку, и поспешил к тумбочке рядом с маминой кроватью. Открыл ящик. Его сердце стучало от страха.

Все лежало так, как он это оставил. И фотография все еще была там, наполовину прикрытая остальными вещами. Не похоже на то, чтобы мать часто сюда заглядывала.

Мог ли он отважиться на то, чтобы просто взять ее? Заметит ли мать, что снимка нет на месте? Его пальцы потянулись к фотографии сами по себе, вытащили ее из-под остального хлама, как будто бы не собирались ждать, пока он примет определенное решение.

Снизу донесся голос его матери. Судя по всему, она вернулась из гостиной в прихожую. Все еще разговаривая по телефону, но, судя по всему, разговор уже подходил к концу.

Вольфганг торопливо засунул фотографию под рубашку, задвинул ящик, чуть не упав в обморок от страха. Тихо, тихо. Обратно к двери, наружу в коридор, закрыть дверь абсолютно бесшумно. Внизу положили телефонную трубку. Наступила тишина, наводящая ужас, все всасывающая, как губка. Только бы матери не вздумалось сейчас подняться наверх…

Но нет, она этого не сделала. Вольфганг выдохнул. Дверная ручка под его рукой казалась мокрой от пота. Он выпустил ее и вытер рукавом своей рубашки, тщательно, как мог. Внизу было все так же тихо.

До двери туалета было десять шагов, но Вольфгангу они дались как десять тысяч. И вот наконец он смог протянуть руку, открыть дверь и сделать вид, как будто он только что вышел…

– Мне кажется, ты забыл спустить воду, – неожиданно сказала мать, и, хотя она была внизу, ее голос звучал так близко, как будто она стояла прямо рядом с ним.

Вольфганг оцепенел. Неужели она подслушивала? Ему пришлось сглотнуть прежде, чем он смог сказать слово.

– А точно, – сказал он. Оставалось только надеяться, что это прозвучало естественно. Затем он вошел в туалет, нажал на спуск и под шум льющейся изо всей силы воды вышел и закрыл за собой дверь.

Вольфганг перегнулся через перила и посмотрел вниз, в прихожую. Мать не прислушивалась, она стояла у шкафчика рядом с телефоном, погрузившись в созерцание картины, висящей сверху, на стене.

– Отвратительно, не правда ли? – вполголоса спросила она.

Положа руку на сердце, Вольфгангу нечего было возразить ей. Из всех отвратительных акварелей, нарисованных его матерью, та, что висела в прихожей – бесформенная, воздушная световая фигура в дисгармоничных желтых и фиолетовых тонах, – была, вне сомнения, самой отвратительной. Он промолчал.

– Ты можешь продолжать, – сказала она, не поднимая глаз.

– Кто это был? – попробовал спросить Вольфганг.

– Да так, ничего особенного, – ответила она.

– Ладно. – Судя по всему, она ничего не заподозрила. Даже не обратила внимания. Оставалось только вернуться в свою комнату и перепрятать фотографию, которую он все так же держал под рубашкой. Только не перестараться, вести себя так, как будто он просто был в туалете, как будто бы совсем ничего не…

– И еще, Вольфганг, – вопрос поймал его снизу, как рыболовный гарпун.

Он снова почувствовал, как потеют его ладони.

– Да?

– Пожалуйста, сыграй что-нибудь другое. Хватит этой ерунды для новичков.

Ему показалось, или его сердце сделало пару лишних скачков? Он слышал, как дрожал его голос, когда он ответил:

– Хорошо.