Идеальная копия: второе творение

– Пойдем отсюда, – предложил он.

– О да, – кивнула Свеня, – на самом деле твои двадцать восемь страниц интересуют меня гораздо больше.

– Честно?

– Конечно, – она улыбнулась, – быть может, я сумею найти там ошибку.

Закрывая за ними дверь ателье, Вольфганг сказал:

– Сейчас я все принесу. Только предупреждаю тебя сразу, я пишу как курица лапой. – Он засунул ключ в карман. – Заодно поставлю на место виолончель.

Свеня пошла за ним в гостиную.

– Я помогу тебе отнести все это наверх. – Она взяла ноты и пюпитр, на секунду остановилась и спросила: – Я же ничего не сломаю?

– Нет. По крайней мере, не по недосмотру.

Так случилось, что они все-таки поднялись вдвоем в комнату Вольфганга. Пока Вольфганг шел по лестнице, а за ним шла Свеня, держа в руках ноты и пюпитр, и он слышал ее дыхание и ее шаги, страшные вопросы пронизывали его, как молнии в ненастную ночь. Что все это значило? Почему она пришла к нему? Был ли это просто дружеский жест, согласно девизу: будь добр к несчастным, к монстрам, к уродам. Но только подумав об этом, он уже знал, что это не так. Нет, Свеня не из таких. Все это не имело для нее никакого значения. Она просто пришла, потому что захотела прийти, захотела услышать, как он играет на виолончели… или захотела показать ему свое сочувствие. Быть может. Стоит надеяться. В любом случае это было здорово, что она пришла.

Он хотел бы урвать себе пару минут, чтобы позвонить Чему и посоветоваться с ним, что делать и как себя вести, чтобы ничего не испортить. Когда Чем болтал и шутил с девчонками, то и дело вызывая у них смех, все казалось так легко, и выглядел он абсолютно непринужденно. А на самом деле это ведь было совсем не просто.

Но с другой стороны – собственно, зачем? Вплоть до этого момента Свеня была с ним очень мила. Не было никаких поводов для беспокойства.

– Вот здесь я живу, – сказал он и с неудовольствием заметив про себя, что кровать не была заправлена, повсюду валялись старые носки и царил полный кавардак. В нос ударил запах сна и пота. Он подбежал к окну и распахнул его настежь. – Мы можем взять все, что нужно, и спуститься вниз.

– Нет, зачем, – возразила Свеня. Она уже поставила на место пюпитр, ноты и стояла у стола, изучая первые страницы его каракулей. – Выглядит очень необычно, – заключила она, – как тебе вообще пришло в голову начать именно с этого?

– Понятия не имею, – признался Вольфганг. Быть может, запах был совсем не таким уж невыносимым. Он торопливо закрыл покрывалом смятое постельное белье и валяющуюся пижаму. – Просто пришло мне в голову.

Свеня читала дальше.

– Очень необычно, правда. Я даже не уверена, что понимаю логику твоих вычислений.

– Честно говоря, я сам уже не уверен, что тут есть что понимать.

В последнее время все ждут от меня каких-то подвигов, а я всех разочаровываю. Он не сказал это вслух, просто подумал. Вольфганг вдруг почувствовал такую слабость в ногах, что ему пришлось сесть. Ведь даже его игра на виолончели стала гораздо слабее. То, что он играл для нее внизу, было на самом низком уровне. Он снова вспомнил красную кассету, которую слушал в кассетнике своего отца, эту старую запись. Судя по голосу, ему было тогда не больше десяти лет, и играл он тогда как виолончелист мирового класса!

Свеня тоже присела, за его письменный стол, единственное место в его комнате, куда можно было сесть, кроме кровати. Она внимательно огляделась, что для Вольфганга с каждой секундой становилось все мучительнее. Однако даже если ей пришлось подавить в себе желание скривиться от отвращения, то вела она себя все равно замечательно.

– Здесь ты, значит, занимаешься, – констатировала она, и сказано это было почти с восхищением. Если он, конечно, ничего себе не напридумывал.

– Ну, по большей части, да, – ответил он.

Он не знал, что ему делать. Просто смотрел на нее и почти не верил, что все это происходило в действительности, что она правда была здесь, что это не было прекрасным сном.

– Как тебе это удается? – спросила Свеня и как-то странно посмотрела на него. Он с восхищением заметил, что в глубине ее глаза слегка отливали серебром. – Как у тебя получается выдерживать свои занятия из года в год с таким упорством?

И тут его прорвало. Еще не успев осознать, что происходит, он уже выложил ей все то, что накопилось в нем за эти дни, рассказал о своих сомнениях в собственной одаренности, о том, как надоели ему бесконечные занятия, и под каким давлением он себя чувствовал. И хотя он точно знал, насколько это не круто, это было так просто – вывалить ей все свои проблемы, и он уже не мог остановиться. Как будто его рот говорил сам по себе.

– Папа думает, что я какой-то гений, вроде Хируёки Мацумото, вундеркинд, который затмит всех обыкновенных виолончелистов, будет разъезжать с мировыми турне и повсюду иметь успех. И я сам долгое время думал точно так же. Не в таких выражениях, конечно, не так отчетливо, но все же мне всегда казалось, что я просто должен это делать, должен тщательно заниматься, потому что я обязан это делать перед кем-то – перед миром, перед моим отцом, перед этим невероятным талантом, который, как считалось, у меня есть. Но у меня совсем нет таланта. Я больше не верю в него. Я играю не лучше любого, кто занимается каждый день, начиная с детского сада. Ну да, я читаю ноты, как буквы, – и что с того? Меня просто раньше этому научили, вот и все. Где тут талант? Я его не вижу. Просто мой отец напридумывал себе невесть что. Я спрашиваю себя, для чего я это, собственно, делаю. Зачем я занимаюсь этим? Не лучше было бы все это бросить?

В этот момент в комнате повисла напряженная тишина. Вольфганг сам не верил тому, что он сейчас сказал. Бросить занятия виолончелью? Да об этом он никогда в жизни даже и думать не смел.

– Значит, тебе не нравится играть? – спросила Свеня, наморщив лоб.

– Нравится? – Вольфганг задумался. Какой странный вопрос. – Понятия не имею.

Нравится ли ему? Об этом он еще никогда не думал. Да и что он тут вообще натворил! Наговорил ей с три короба о своих собственных проблемах, вместо того, чтобы взять все в свои руки, произвести на нее впечатление, доказать ей, что он намного круче, чем Марко. Все пошло наперекосяк. Совсем не так, как ему хотелось бы. Теперь он видел, что снова все испортил…

– Все это звучит так, как будто ты занимался по классу виолончели только для того, чтобы угодить своему отцу, – сказала Свеня. Она смотрела на него так серьезно, как будто искренне принимала в нем участие. Все его опасения растаяли как дым.

– Да, – ответил он, – боюсь, что именно так оно и было.

– На самом деле, это его честолюбие. Его мечта.

– Мне следовало бы просто бросить все это. – Он посмотрел на виолончель, и она вдруг показалась ему чем-то чужим и враждебным.

На лице у Свени, однако, отразилось сомнение.

– Не знаю. Наверное, для начала тебе нужно сравнить себя с кем-нибудь реальным. Ты мог бы, например, принять участие в виолончельном конкурсе. Потягаться с другими. И тогда ты точно все поймешь. Или спроси у кого-то, кто в этом разбирается. Не у твоего отца, я хочу сказать.

– Мой учитель музыки говорит только, что я должен меньше думать и больше заниматься.

– Это понятно – ведь этими занятиями он зарабатывает себе на хлеб. Нет, его я тоже не имею в виду. – Она задумчиво смотрела перед собой. – Тебе надо спросить у… не знаю… кого-нибудь вроде директора оркестра, или как они там называются. У кого-нибудь, кто слышал много виолончелистов. Или вообще – должен же быть кто-то самый главный по виолончели. Такое бывает в любой области. Самый крупный специалист. «Обервиолончелист». Вот если бы ты спросил у кого-нибудь такого уровня, что он думает о твоей игре.

Вольфганг хмыкнул.

– Знаешь, – добавила она. – Ведь иногда человек может даже слишком сомневаться в себе.

Вольфганг ничего не ответил, а только задумчиво кивнул. Внезапно в комнате воцарилась необычная, волшебная тишина, не было слышно ни вздоха. Если бы это и вправду был сон, Свеня наклонилась бы к нему сейчас и поцеловала. И Вольфгангу казалось, что и он в эту секунду мог бы встать, подойти к ней и поцеловать ее. Но он так и не осмелился сделать это. И упустил, быть может, единственный шанс в своей жизни. Наверное, он еще долго будет спрашивать себя, не приснилось ли ему все это. Вдалеке просигналила машина, Свеня сказала: «Ну да», и волшебство исчезло. Они немного еще поболтали о том о сем, поговорили о последних киноновинках, впрочем так и не договорившись о совместном походе в кино, и потом Свеня ушла, сославшись на то, что ей надо было успеть сделать еще какие-то домашние дела.

Он почти забыл положить ключ от ателье на место. После того как она ушла, он еще долго простоял в прихожей, и ему было невероятно прекрасно на душе. Охотнее всего он запел бы сейчас во весь голос ликующую победную песнь, если бы знал наизусть хоть одну. Свеня была здесь. Она отфутболила Марко. Все, о чем он мечтал, внезапно стало возможным!

Внезапно он услышал, как вдалеке открываются ворота гаража, и непроизвольно засунул руку в карман. Его родители возвращаются! А он так и не положил на место ключ от ателье!

Не прошло и секунды, как он уже мчался вверх по лестнице, а еще через секунду, во второй раз за сегодняшний день и во второй раз в своей жизни, открыл ящик прикроватной тумбочки своей матери и резко отодвинул все его содержимое в сторону, чтобы положить ключ на место. Торопливо распихивая по местам упаковки бумажных платочков и детские ботиночки, он обратил внимание на фотографию, которая до этого была большей частью скрыта всяким старым хламом.

Он смотрел на нее с искренним удивлением. На фото он стоял в обнимку с виолончелью в своей лучшей белой рубашке. А рядом с ним стоял пожилой мужчина с вьющимися белыми волосами и, горделиво улыбаясь, держал руку у него на плече.

Вольфганг достал фотографию со дна ящика, и земля как будто поплыла у него под ногами.

Он не знал, кто был этот мужчина.

Хуже всего, что как он ни ломал себе голову, он все равно не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах была сделана эта фотография.

Он успел засунуть ключ в ящик и задвинуть его обратно, успел даже убрать стаканы и бутылки из гостиной на кухню до того, как вернулись его родители, но фотография никак не выходила у него из головы.

– Ты что, видел привидение? – спросил Чем, когда вечером пришел к Вольфгангу, сияющий после душа, со спортивной сумкой в руке.

– Вроде этого, – осторожно ответил Вольфганг. Он больше всего на свете хотел бы рассказать ему, что произошло в этот день и до этого, но почему-то у него не получалось. Только не сейчас, под одной крышей с его родителями. Быть может, вообще никогда.

За ужином прозвучал спасительный звонок. Генетический анализ установил несомненную разницу между образцом Вольфганга и образцом его отца. Как и предсказывал доктор Ведеберг, результат гласил буквально следующее: пробы были взяты у родственников, но не были генетически идентичны. Телевизор снова вернули на прежнее место, и вся семья посмотрела пресс-конференцию, на которой представитель прокуратуры обнародовал результаты полицейского расследования.

– Ну вот, – ухмыльнулся Чем, – теперь они все в школе заткнутся.

Вольфганг промычал нечто неопределенное. Что-то подсказывало ему, что это еще не конец.

Глава 11

На следующий день Вольфганг отправился в школу не без опасений. Как он и предполагал, все было ужасно: на него пялились так, как будто он явился в школу в пижаме или у него вдруг выросли фиолетовые рога. Там, где он проходил, за его спиной сразу начинали шушукаться, а от него самого отскакивали, словно от прокаженного. Другие же, наоборот, считали своим долгом дружески похлопать его по плечу, заверяя, что они «с самого начала знали», что «ничего в этом нет». Вольфганг спрашивал себя, во-первых, не окажутся ли у него синяки на плечах, когда он вернется домой, и, во-вторых, что сказали бы все эти люди, если бы «в этом» все-таки «что-то было». Что бы они сделали? Оттолкнули бы его? Линчевали? Обмазали бы дегтем, вываляли бы в перьях и с позором выгнали из города?

Ближе всего были ему те, кто старался вести себя так, как будто ничего не произошло. Хотя и это, конечно, было искусственно. Но так он, по крайней мере, мог съежиться на своем стуле и просто следить за ходом занятия. Как он и ожидал, у него совсем не было чувства, что он что-то пропустил.

И, что самое худшее, он совсем не видел Свеню. Параллельный класс писал сегодня сочинение, четыре часа без перемены. Никто из них не появлялся на школьном дворе.

После обеда его ожидало занятие виолончелью, перенесенное со вторника. Вот на что у него не было никакого настроения, но мать все равно настояла на своем. Он безуспешно пытался оправдаться тем, что занятие в среду вместо вторника полностью выбивает его из рабочей колеи. Истинной причиной, конечно, было другое: ведь он не репетировал ни одной гаммы с прошлого занятия. А в том, что касается музыки, господина Егелина не проведешь.

– Знаешь что, Вольфганг, – холодно сказал он, – я мог бы поставить за виолончель мокрый мешок и чувствовал бы не меньше воодушевления, чем в твоей игре. Что стряслось?

Вольфганг покачал головой:

– Не знаю.

– Ты все еще переживаешь из-за этой истории с газетой?

– Да нет, глупости.

– Но ведь что-то случилось, правда. – Взгляд Егелина становился все пристальнее, как на допросе. – Я не знаю, в каких облаках ты витаешь, но ты думаешь о чем угодно, только не о виолончели.

Вольфганг промычал что-то в ответ, стараясь не сводить глаз с нот. Но в эту секунду он вспомнил о Свене, и тогда ему в голову пришла идея.

– Да, на самом деле я действительно задумался кое о чем.

– Ну, так я и думал.

– Мой отец как-то упомянул, что в Германии живет самый известный виолончелист. Такой своего рода виолончельный патриарх. Это правда?

Учитель наморщил лоб.

– Ну да, – припомнил он, – так иногда называют профессора Тессари из Берлинской Оперы. Но если ему вздумается провозгласить, к примеру, что смычок отныне следует держать в левой, а не в правой руке, не думаю, что хоть кто-нибудь его послушает. Впрочем, я не очень понимаю, почему тебя так занимает этот вопрос.

– Но если этот профессор Тессари назовет кого-нибудь талантливым виолончелистом, это будет значить, что он действительно талантлив, ведь правда?

– О Вольфганг! – Егелин театральным жестом вознес руки к небу, а затем схватился за голову. – Ты все еще не можешь забыть об этом? Я же сказал тебе, думай о музыке, а не о том, чтобы сделать карьеру.

– Но в том-то и дело, – закричал Вольфганг, – что на самом деле я не могу заниматься музыкой, не думая о карьере. Мне все больше кажется, что я играю только для того, чтобы угодить своему отцу. Я довожу себя до изнеможения только потому, что он вообразил, будто я гений. Но я думаю, что я не гений. И почему я должен мучить себя, если это не приведет ни к какому результату.

Господин Егелин резким жестом схватил ноты с пюпитра, быстро пролистал их, вполголоса что-то рассерженно бормоча себе под нос, и поставил обратно, открыв на той же самой странице, что и до этого:

– Хватит разговоров. Ты приходишь сюда, чтобы играть. Если ты не захочешь больше играть, ты больше не придешь. А теперь заново с десятого такта.

Когда урок наконец закончился и Вольфганг, освободившись, поспешил на улицу, господин Егелин – впервые в своей жизни – смотрел ему вслед из окна прихожей, скрываясь за занавеской. Его худшие опасения подтвердились. Когда Вольфганг вышел на улицу, его уже поджидала стройная светловолосая девочка с велосипедом. Учитель наблюдал, как они говорили друг с другом – очень доверительно, разве что не целовались. Было видно, что это не просто одноклассники, встретившиеся, чтобы поболтать о домашнем задании. Он подождал, пока они двинулись вдоль по улице, и поспешил к телефону.

Вольфганг поставил кофр на землю, так он обалдел, увидев Свеню.

– Как ты здесь оказалась?

– Это мой секрет, – ответила Свеня, вызывающе улыбаясь.

– Да ладно, признайся: ты наняла детектива, чтобы следить за мной.

– Размечтался.

– Но как ты узнала, что у меня сегодня урок виолончели? Я сам узнал об этом только за обедом.

– Я просто очень умная. – Было очевидно, что она не собиралась ему ничего выдавать.

Вольфганг вздохнул и сдался.

– Похоже на то, – сказал он, натягивая обратно ремни от виолончели, – в любом случае это очень приятный сюрприз.

Кажется, она обрадовалась.

– Честно?

– Ну конечно. Ведь сегодня утром я так тебя и не…

Он запнулся. Стоило ли признаваться в том, что он высматривал ее весь день? Кроме того, с его стороны это могло прозвучать слишком самонадеянно, так, как будто бы они уже встречались друг с другом. Он закашлялся и продолжил:

– Ну, и как твое сочинение?

– Да так. Сочинение как сочинение. Не мой конек.

Опять не в ту степь. Он лихорадочно придумывал, что сказать. С ума сойти! Весь день он думал только о Свене, придумывал все, что он ей скажет при встрече, а теперь не мог вспомнить ни слова из того, что приготовил заранее. Даже во время занятия музыкой он… Стоп! Идея!

– Ты знаешь, – сказал Вольфганг как можно непринужденнее, – я тут еще раз обдумал хорошенько все, что ты мне тогда сказала.

– Да? Что же я такого сказала?

– Ну, про виолончель. Что мне следует принять участие в конкурсе или спросить кого-то, кто в этом разбирается.

– И? – Она широко распахнула глаза, – большие чудесные глаза цвета морской волны.

Вольфганг подумал, что было не очень хорошо с его стороны стоять и говорить о таких вещах прямо под домом Егелина. Он двинулся в путь, и Свеня пошла рядом с ним, ведя за руль свой велосипед. Жаль, что он у нее с собой, подумал Вольфганг. Если бы они шли сейчас по улице так просто, вдвоем, могло бы случиться, что их руки случайно соприкоснулись бы. Конечно, совсем случайно, но можно было бы немножко помочь им. А можно было бы даже просто взять ее за руку.