Идеальная копия: второе творение

Когда он наконец сел обратно на свое место, хорошенько спрятав фотографию в нижнем ящике своего стола, его руки дрожали так, что он не мог сыграть ни звука. Он просто сидел и перелистывал ноты, стараясь успокоиться, виолончель, как всегда, стояла между его колен, и только знакомый окрик матери: «Вольфганг! Я не слышу, как ты занимаешься», – заставил его продолжать.

У него никак не получалось успокоиться. Ночами он все время вскакивал с кровати, шел к письменному столу, доставал фотографию и внимательно разглядывал ее под настольной лампой. Теперь он видел, что темный фон за ним и незнакомцем был своего рода деревянной панелью. Что уже само по себе было более чем загадочно: при всем желании, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь играл на виолончели не в своей комнате, или гостиной, или у господина Егелина. Где была сделана эта фотография? И кто был этот мужчина рядом с ним?

На взгляд ему было где-то за пятьдесят. Широкое лицо с выдающимися скулами, пигментные пятна на коже и темные глаза, казавшиеся почти бесцветными. Он горделиво улыбался. Незнакомец придерживал Вольфганга за плечо, как учитель ученика, который только что выдержал с отличием сложнейший экзамен. Проблема была только в том, что Вольфганг ничего подобного не помнил.

Все это было более чем странно. Откровенно говоря, это было почти даже жутко.

И что такого было в этой фотографии, что побудило мать хранить ее в ящике своей прикроватной тумбочки? В доме Ведебергов не слишком увлекались фотографией. Да и зачем: моментов, которые хотелось бы запечатлеть на фотопленку, было всего ничего. Отец работал без отпуска, поэтому они никогда не ездили отдыхать, и у них не было возможности фотографировать ни пляжные пейзажи, ни достопримечательности других городов. У них никогда не бывало больших праздников в семейном кругу, поскольку у них не было семейного круга. Ни дядюшек, ни тетушек, от бабушек и дедушек ему остались только могилы, да и те он навещал не часто. В одном из шкафов внизу, в гостиной, лежало четыре альбома с фотографиями, в последний раз он рассматривал их, еще когда ходил в начальную школу.

Быть может, произошла ошибка? Вольфганг отложил фотографию в сторону и посмотрел на часы над своей постелью. Половина второго. Час был поздний, в доме Ведебергов царила абсолютная тишина.

Он осторожно спрятал фотографию на место, потушил свет и подождал, пока его глаза не привыкли к полумраку. Снаружи, с улицы, в комнату попадал свет уличных фонарей, деревья стояли перед окнами, как кривые нечеткие тени. Было совсем тихо. Когда он убедился, что может ходить, не опасаясь что-нибудь задеть, он встал и открыл дверь своей комнаты.

Снаружи было тихо и темно. Он притворил дверь и на цыпочках прокрался к лестнице, к тому краю, где не скрипели половицы. Что он скажет, если мать и отец застукают его сейчас и спросят, зачем он разгуливает посреди ночи? Он не знал. Он знал только, что ему необходимо пролистать эти фотоальбомы здесь и сейчас, чтобы найти там этого незнакомца с фотографии. Быть может, он был дальним его родственником или одним из бывших коллег отца, из тех, кто работал с ним еще в Берлине.

Вольфганг крался вниз по лестнице бесшумно, словно кошка. Тихо всхлипнула дверь гостиной и проскрипела, когда он закрыл ее за собой. Он прислушался: ни шума, ни шагов не было слышно. Никакой реакции. Пока все шло хорошо.

Внизу было совсем темно. Кусты перед окнами за последние годы так разрослись вширь и ввысь, что больше не пропускали в дом света уличных фонарей. Он медленно шел по комнате, продвигаясь на ощупь, пока не добрался до маленькой лампы в дальнем углу и не включил ее. Затем он достал из ящика все четыре альбома.

Один из них, кричаще розовый с большим красным сердцем на обложке, был полностью посвящен свадебному путешествию его родителей в Испанию: мать на фоне пальм, на фоне стен старых замков, прогуливающаяся по площади. Ничего интересного. Он отложил его в сторону и взялся за маленький черный альбомчик, который отец недавно достал из кладовки. Он сплошь состоял из фотографий его семьи, которых, правда, было не слишком много. Более чем треть страниц пустовала, многих снимков не было на месте, и только надорванные уголки, оставшиеся на месте фотографий, указывали, что здесь что-то было.

Вольфганг изучил старые, коричневатые двухцветные фотографии своих прабабушек и прадедушек, тщательно одетых и причесанных, смотревших серьезно и с достоинством, и полувыцветшие цветные фото. Вот и фотография дедушки Ведеберга, которая в увеличенном виде висела у отца в кабинете: ярко выраженный нос на худом лице, горькая складка в углу рта. Этот человек не казался довольным ни собой, ни миром. Фотография его бабушки запечатлела ничем не примечательное лицо, седые волосы и темные круги под глазами. Вольфганг знал о ней только, что она была медсестрой. На снимке она стояла в старомодном костюме сестры милосердия.

В тоненьком альбомчике в зеленом льняном переплете хранились фотографии его родственников по материнской линии, оставивших после себя еще меньше информации. На потрепанной свадебной фотографии бабушка и дедушка принужденно улыбались в объектив, следующий, слегка нечеткий снимок, где они стояли рядом с новеньким автомобилем. В альбоме было еще только две фотографии дедушки, который всю свою жизнь был заядлым курильщиком и рано умер от болезни легких; на одной он бережно держал на руках свою новорожденную дочь – мать Вольфганга, на другой, сделанной для паспорта или каких-то документов, он смотрел серьезно и деловито светлым, слегка лукавым взором. Кривым детским почерком Вольфганг подписал когда-то снизу его имя: Эвальд Дорн. Да, это он помнил. С этим дедушкой он бы с радостью познакомился.

Затем следовало еще несколько фотографий овдовевшей бабушки – она так больше никогда и не вышла замуж, одна растила дочь в страшной нищете. От снимка к снимку она казалась все более усталой, печальной и надломленной. Единственной фотографией, на которой она хотя бы чуть-чуть улыбалась, была последняя, запечатлевшая ее с отцом и матерью у Бранденбургских ворот. Какие они оба были тогда молодые! Вольфганг не удержался от улыбки. Отец носил еще длинные волосы, тогда они были темными, что делало его похожим на разыскиваемого полицией террориста. Интересно, что мать в нем нашла? Трудно сказать. Но они прожили вместе много лет, так что должно было быть что-то, что их связывало все эти годы. Поженились они незадолго до рождения Вольфганга – это было, конечно, не более чем пустой формальностью.

Вольфганг поднял глаза и посмотрел на свое отражение в темном окне. А что могла найти в нем Свеня? Тоже трудно сказать.

Четвертый альбом был большим, толстым и синим. В нем практически без исключения были только фотографии Вольфганга. Вольфганг – младенец, в колыбели, как его пеленают, купают, Вольфганг – летом на траве, и зимой – в снегу, в детском саду, перед входной дверью с ранцем. И конечно, огромное количество фотографий, на которых он играл на виолончели.

Все это было очень мило, только абсолютно бессодержательно. Ничего особенного не ожидая, Вольфганг еще раз просмотрел альбом с испанскими фотографиями.

Эти снимки явно передавали нелюбовь его семьи к фотографиям. Быть может, они запечатлели приятные воспоминания, но при подробном рассмотрении оказывалось, что они не говорили ровным счетом ничего. На девяноста процентах из них можно было видеть мать, на остальных – отца, смотревшего в объектив с таким перекошенным лицом, как будто он ее боялся. Фоном служили заросшие пальмами улицы, старые стены крепости или морской берег. Легко было догадаться, что это в Испании.

Вольфганг хотел было уже захлопнуть альбом, но взгляд его приковала одна фотография. Что-то на ней раздражало его, но что? Он поднес альбом ближе к свету и рассмотрел снимок повнимательнее. Это была одна из фотографий серии «Мать-перед-древними-стенами». Древняя стена окружала утес, на котором возвышались мощные стены крепости, а за ними виднелся маяк. Мать стояла, одной рукой придерживая на голове соломенную шляпку с широкими полями, а другой указывая на море. Стандартная поза для фотографии.

Но тут Вольфганг понял, что раздражало его на этой фотографии, и это подействовало на него, словно прямой удар в солнечное сплетение.

Он узнал эту крепость.

Более того: каждый, кто не провел последние две недели на другой планете и не был убежденным телененавистником, знал эту крепость. Может, и не у всякого была учительница по истории, которая чувствовала себя обязанной разъяснить на примере видеопленки, запечатлевшей одно знаменитое интервью с одним знаменитым ученым, что это здание называется крепость Эль Морро. Но никто точно не смог бы забыть, что это интервью было снято в Гаване.

Другими словами, его родители, которые поженились за год до его рождения, провели свой медовый месяц не в Испании, а на Кубе.

Глава 12

– Думаю, что это ничего не значит, – сказала Свеня.

– А я уверен, что все это не просто так, – ответил Вольфганг.

Она вопросительно посмотрела на него:

– Но…

– Черт, Свеня, они меня обманывали! Они никогда не говорили мне, что были на Кубе. Никогда. Всю жизнь я считал, что они ездили в Испанию. Они были на Кубе, как раз в то самое время. Все сходится.

Слова буквально сыпались из него. Только теперь, когда ему наконец было с кем поделиться, он ощутил, какая дрожь била его внутри.

На большой перемене они прятались вне школьного двора, в уголке между стоянкой велосипедов и живой изгородью из грецких орехов, отделявшей школу от соседнего парка, который по молчаливому согласию облюбовали себе любовные парочки.

– Но ведь генетический тест доказал…

– Это может значить все, что угодно. К примеру, может просто означать, что я не являюсь клоном своего отца. Но и в таком случае я могу быть клоном кого угодно, Фиделя Кастро, например, или Адольфа Гитлера, или еще хрен знает кого. – Вольфганг внутренне попытался успокоиться и собраться с мыслями. – Хотя нет. Когда я думаю о том, как ведет себя со мной отец, скорее я мог бы быть клоном Пабло Касальса.

– А кто это – Пабло Касальс?

– Испанский виолончелист. Ужасно знаменитый, преобразовал технику игры на виолончели и так далее и так далее и так далее.

– Понятно. Но он уже умер, ведь правда?

– И давно. В 1973-м, кажется.

– А где тогда можно взять его ДНК?

Вольфганг пожал плечами.

– Это не так уж сложно. Подумай о расследованиях, которые на основе генетики проводит в наше время полиция. Достаточно одного волоса или капли пота. Стоило сохранить один только смычок Касальса, на нем несомненно остались какие-нибудь частички кожи или еще чего-нибудь. В конце концов, речь идет всего лишь о какой-то чертовой клетке.

Свеня задумалась:

– Но как можно гарантировать, что клетка, которую ты найдешь, действительно принадлежала Касальсу, а не какому-нибудь коллекционеру?

– Быть может, именно так и было, – угрюмо продолжил Вольфганг. – Произошла путаница. Наверное, именно поэтому у меня такие трудности с виолончелью. Потому что на самом деле я клон какого-нибудь музейного работника. – Тут его озарило. – У тебя все еще есть ключ от библиотеки для старших классов? Я бы взял себе на дом на каникулы книгу о генной инженерии. Сдается мне, что пора наконец разобраться, кто я на самом деле.

– Тебе не кажется, что ты все-таки немного преувеличиваешь? – спросила Свеня, разыскивая чип-карту в своем кошельке.

Вольфганг чувствовал огромный ком в горле:

– Свеня, я клон. Я знаю это.

Лучше сказать это прямо сейчас. Если она решит с ним расстаться, у него будет две с половиной недели каникул, чтобы пережить это.

– Ты говоришь это так, как будто ждешь, что я начну звать на помощь.

– Клон, Свеня. Монстр из лабораторной пробирки.

Ее лицо неожиданно помрачнело. Так он и знал. Оставалось надеяться, что ему удастся выдержать французский и химию так, чтобы по его лицу никто ничего не заметил.

– Слушай меня внимательно, господин Ведеберг, – серьезно сказала Свеня, – я рассталась с Марко потому, что он говорил про тебя такие вещи. Только, пожалуйста, ты теперь не начинай.

– Но ты думала о том, что будет, если все это окажется правдой?

Она изучала его так серьезно, как будто собиралась потом написать по памяти его портрет.

– Ты такой, какой ты есть, – задумчиво пояснила она. – И мне нравится, какой ты. Вот что для меня важно. А не то, как ты появился на свет, глупенький… – Она наклонилась к нему и поцеловала. – Вот. Ты же специально все это затеял, чтобы я призналась тебе в любви, или как? Оставь эти штучки. Я всегда на это попадаюсь.

Вольфганг был поражен до глубины души.

– Что? Я?

– Но вне всякой связи с ситуацией, – продолжила Свеня, с крайней заинтересованностью разглядывая кончики своих туфель, – я все-таки думаю, что общепринятый метод производить людей на свет остается вне всякой конкуренции.

Вольфганг аж взмок. Что это могло значить?

– Э-э, ну да… – промямлил он, чувствуя, что краснеет как рак. От ответа его спас пронзительно прозвучавший звонок на урок, что несомненно было хорошо, потому что в голову ему лезли глупейшие ответы.

– Теперь мы довольно долго не сможем видеться, – вместо этого сказал он.

– Но я хотя бы знаю, где ты.

– Я бы хотел поцеловать тебя еще раз на прощание, – эти слова буквально слетели у него с языка.

– Так сделай это наконец, – сказала Свеня.

Потянулись серые, безрадостные каникулы. Вольфганг целыми днями разучивал пьесы и даже прилагал усилия, надеясь, что за примерное поведение в ближайшее время его освободят из-под домашнего ареста и он снова сможет встретиться со Свеней. Не видеться с ней хотя бы один раз в день оказалось для него еще большим испытанием, чем он мог предположить. Впервые в своей жизни он мечтал, чтобы каникулы закончились побыстрее.

В свободное от виолончели время он читал книгу, которую взял в библиотеке для старших классов. Авторы книги, Ян Вилмут и Кейт Кэмпбелл, были теми самыми британскими учеными, которые в 1996 году вывели в институте Рослина в Эдинбурге первое клонированное животное – знаменитую овечку Долли. Вольфганг приготовился к сложному чтению, но был приятно удивлен тем, что книга оказалась интересной, и, хотя большая ее часть была посвящена биологии, авторы подробно разъясняли все непонятное, намного доступнее, чем это когда-либо удавалось Халату.

Не без тревоги читал Вольфганг, к примеру, о том, что Долли была клонирована из клетки, взятой из молочной железы овцы на шесть лет старше ее, которая была уже мертва ко времени проведения эксперимента. Другими словами, это доказывало, что возможно клонировать мертвых. Вольфгангу ничего не оставалось, как, отложив книгу в сторону, взяться за свою древнюю музыкальную энциклопедию и найти в ней портреты знаменитых виолончелистов. Но как он ни приглядывался, он не мог найти между собой и Пабло Касальсом ни единой общей черты, даже тогда, когда принес себе для помощи ручное зеркальце из ванной. Да и остальные великие виолончелисты, как те, кто давно уже умер, так и ныне живущие, не очень-то смахивали на него. По крайней мере в том виде, в котором они были напечатаны в его энциклопедии. В своих поисках он внезапно наткнулся также и на имя Тессари – некий Сьепан Тессари, урожденный румын, его многообещающая карьера виолончельного виртуоза резко оборвалась после несчастного случая, когда он сломал себе руку. После этого он посвятил себя преподаванию и поддерживал юные таланты и в этом качестве завоевал себе мировую славу среди виолончелистов. Там было написано даже, что он работает в Государственной Опере с двадцати пяти лет и преподает в музыкальной школе. Не было только его фотографии.

Берлин. Он совсем забыл об этом. Но теперь, когда он заперт под домашним арестом, из этого все равно ничего не получится. Наверное, Свенина сестра не поверила в их авантюру всерьез.

В конце концов, у него были и другие заботы.

– Ваш медовый месяц вы провели в Испании, так ведь? – однажды, как будто просто так, спросил он мать за обедом. – А где вы там успели побывать?

– О, – мама ненадолго задумалась, прежде чем ответить. – Мадрид, Барселона. Я сейчас уже и не вспомню все подробно. Спроси лучше у своего отца. Идея и организация поездки были его, он наверняка помнит лучше.

Не похоже на то, чтобы ее поймали на месте преступления, однако она так и не смогла разрушить опасений Вольфганга.

Был ли он клоном? По утрам, стоя в ванной, он разглядывал свое отражение в зеркале и спрашивал себя, как это – быть клоном. Ему представлялось, что это примерно то же самое, как нечаянно порезать палец и обнаружить, что под кожей у тебя слой пластика. Или, сломав руку, увидеть, что вместо мяса и костей у тебя провода и рычаги. Конечно же, все это были глупости. Клон не робот – однако все-таки искусственное создание, целиком неестественное.

Впрочем, из книги он узнал, что клоны были далеко не такими неестественными явлениями, как принято было считать в обществе. На самом деле клонирование было не более чем одной из форм бесполого или вегетативного размножения, которое было скорее нормой, чем исключением для многих, прежде всего для простейших, организмов. Пересаживая побег комнатного растения в отдельный горшок, мы делаем не что иное, как клонируем его. Все яблони Кокса, к примеру, были клоном одного дерева, которое в девятнадцатом веке выросло из яблочного семени. Многие сорта грибов размножаются исключительно вегетативно. По большей части это относится также ко мху, папоротнику и обыкновенной траве. Естественной формой клонирования является партеногенез, или девственное размножение, яйцеклетка образует себя сама и развивается без оплодотворения. У позвоночных это встречается достаточно редко, однако встречается, прежде всего у некоторых видов ящериц, у лососевых рыб и у индюков.

В любом случае у млекопитающих партеногенеза не бывает. Для того чтобы произвести клона, приходится прибегать к трудоемким техническим средствам. Что этот процесс ни в коем случае нельзя назвать естественным, доказывает синдром, который ученые назвали синдромом избыточных жиров – у жвачных животных, клонированных путем пересаживания ядра клетки, при рождении жиры весят, как минимум, на треть больше, чем у рожденных естественным путем. Это усложняет процесс родов и приводит к дополнительным медицинским затратам. Именно по этой причине в США оставили все попытки разводить коров путем фабричного клонирования.

– Тебе тяжело было меня рожать? – спросил Вольфганг, когда ему снова представился удобный случай перевести разговор на тему детства.

Мать тяжело вздохнула, вспоминая.

– И еще как тяжело! Ты весил больше четырех с половиной килограммов. Настоящий великан. Я едва избежала кесарева сечения. – Казалось, воспоминание об этом было для нее тяжелым, она поморгала, словно хотела прогнать его, и затем спросила: – А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так, – ответил Вольфганг.

Был ли он клоном? Могло ли то, что утверждал Фраскуэло Азнар, вообще быть правдой? Как он вычитал из книги, клонирование было процессом невероятно тяжелым. Создатели овечки Долли оплодотворили и вживили в матку здоровых овец не менее 277 эмбрионов, и только один из них развился до жизнеспособного животного, все остальные случаи привели к выкидышам.

Можно ли было вообще представить себе, чтобы кто-нибудь клонировал человека так, чтобы слухи об этом никуда не просочились? Чтобы не проговорилась, к примеру, ни одна из вынашивающих зародыш матерей? Практически невозможно.

Вероятнее всего, все это было ложной тревогой. В Испании мог, конечно, быть бастион с маяком, который выглядит точно так же, как крепость Эль Морро, или, по крайней мере, так похоже, что их можно перепутать. А почему бы и нет? Что, в конце концов, рассказывала им госпожа Поль? В семнадцатом и восемнадцатом веках Куба еще принадлежала Испании. Так что в любом случае эта крепость была возведена испанцами. Вряд ли их приморские крепости сильно отличались друг от друга. Скорее всего они создавали их по уже существующим образцам.

Точно. У всего этого, конечно, было простое и очевидное объяснение. И когда-нибудь он найдет его.

А пока не будет больше думать об этом.

Так ползли весенние каникулы, первые каникулы в его жизни, тянувшиеся так вяло и медленно. От нечего делать он дочитал до конца книгу о клонировании и генной инженерии, когда мать подозвала его снизу к телефону:

– Твой друг Чем, – сказала она и протянула ему трубку. – Хочет уточнить что-то про домашнее задание.

Про домашнее задание Вольфганг ничего не знал. Еще не хватало, чтобы учителя задавали им домашнее задание на каникулы. Но он взял трубку, ничем не показывая своего удивления, и сказал:

– Чем?

– Привет, – услышал он в трубке как всегда жизнерадостный голос приятеля, – как там у тебя все? Мать слушает?

– Да, – кивнул Вольфганг.

Мать стояла, скрестив руки, у входа в гостиную, прислонившись к дверному косяку, и наблюдала за ним, не скрывая недоверия.

Чем хихикнул:

– Понимаю. Одиночное заключение строгого режима. Это немного усложняет задачу.

– Это не такое уж и сложное задание, – сказал Вольфганг.

– Хороший ответ. Значит, слушай внимательно. Для начала, куча приветов от твоей подружки, счастливчик. Она серьезно на тебя запала, если позволишь мне высказаться профессионально. И между тем, чтобы ты не волновался лишний раз по пустякам, услышав это от кого-нибудь другого: Марко снова подкатывает к ней, пытается восстановить отношения. Но у него нет шансов, поверь мне. Между ними все кончено.

– Понимаю, – сказал Вольфганг.

– Хорошо, на этом с новостями все. Теперь прогноз на следующую неделю. Я должен передать тебе, что сестра Свени записала тебя на прием к профессору Тессари. Понятия не имею, что это значит, но ты, судя по всему, знаешь. Через три дня. Другими словами, послезавтра.

– Да. Это, э-э, хорошо.

– Как насчет того, чтобы теперь ты для разнообразия поговорил со мной. Скажи что-нибудь, чтобы было похоже, что ты сообщаешь мне домашнее задание.