Помоги проекту - поделись книгой:
Мой взгляд наткнулся на какую-то железку, торчащую из снега. Оказалось, что это ножка, крепящая кресло к полу самолёта. Я не технарь, и как она называется на самом деле, не знаю. Потом я обнаружил еще три перевернутых кресла. В глаза бросилась одна деталь, приковавшая меня к месту. Рядом с одним из кресел из-под снега виднелась рука — мужская рука, с большими часами на запястье… Рука была бледно-синего цвета. До этой минуты мне даже не приходило в голову, что рано или поздно я наткнусь на мертвецов. А я, признаться, с детства боюсь вида крови, а уж про мертвецов и говорить страшно… И вот теперь вид замороженной человеческой длани, похожей на кусок говядины, потряс меня до глубины души. Не помню, сколько времени я вот так простоял, ошарашено глядя на эту руку, но затем все-таки заставил себя идти дальше. Чувство эйфории улетучилось в мгновение ока, словно молния, озарившая на долю секунды путь через ночное кладбище…
Я поднимался по склону горы. Здесь деревья росли не так плотно, пропуская больше света, ветра и снега. Идти стало еще тяжелее, но я был уверен, что иду в правильном направлении.
Я был настолько увлечен поисками, что не заметил, как закончился дождь. Я шёл и шёл вперед, окрыленный надеждой, подгоняемый голодом и холодом, поглощённый одной идеей, одной мыслью — найти злосчастный самолёт. Если я его не найду до конца дня, то смерть найдет меня. Я шёл вперед. Ведь пока я идешь — надеешься, а пока надеешься — живешь.
Мне повезло. Некогда серебристое, а теперь покрытое копотью крыло самолёта стояло почти вертикально, уткнувшись изломанной частью в землю. Оно было огромным. Я с любопытством обошел его. В некоторых местах крыло было словно распахано плугом. Видимо, падая, оно наткнулось на деревья, которые пропороли металл и вероятно высекли искры, подпалившие остатки керосина... Несколько деревьев вокруг были обуглены. Несмотря на прошедшие четверо суток, от крыла исходил отчетливый сладковатый запах гари. Странно, почему я не видел дыма от выгорающего топлива и горящих деревьев? Наверное, потому что в момент катастрофы была низкая облачность, а я в первые сутки был не в состоянии даже выбраться из своего спасительного сортира…
Я огляделся, но вблизи крыла других обломков, не говоря о корпусе самолета, не нашел. Впрочем, разум подсказывал мне, что я на правильном пути. Просто нужно идти дальше.
Мне уже показалось, будто я увидел лежащий на земле фюзеляж лайнера, как в это же самое время почувствовал на себе чей-то холодящий душу взгляд. Взгляд, наполненный смертью. Кто-то смотрел на меня с высокого дерева, стоящего за моей спиной. Всем своим нутром я почувствовал, что там, на дереве, сидит и наблюдает за мной какой-то страшный и сильный зверь, хищник… Я, наверное, струсил, остановившись в трех метрах от толстой березы, за которой мог бы спрятаться и избежать первой смертельной атаки. По своей природе я труслив, может быть, даже малодушен, поэтому нет ничего удивительного в том, что я запаниковал. Но паника была своеобразной. Я встал, окаменел, словно жена Лота, и боялся пошевельнуться, убеждая себя, что если сделаю хоть шаг, то зверь тотчас бросится на меня. Вспомнив, что хищники любят рвать горло, я буквально вжал голову в плечи, чтобы спрятать шею. Стоял с закрытыми глазами и ждал…
Прошло несколько минут, но ничего не происходило.
Я искоса попытался рассмотреть зверя. Однако пришлось повернуться всем корпусом, прежде чем я увидел... этот кошмар.
— А-а! — в ужасе завыл я и, шагнув назад, упал, не в силах отвести глаз от представшей передо мной страшной картины.
Затем я зажмурил глаза, но всё еще продолжал выть, пока не выдохся…
На ветвях старой березы висело тело стюардессы. Оно даже не висело, а скорее, застряло среди толстых нижних ветвей. Её ноги были неестественно закинуты за спину, словно ножки мягкой куклы. Задранная до плеч голубая юбка обнажала страшные раны на когда-то красивых и длинных бедрах девушки. Сломанная розовая берцовая кость выступала сантиметров на десять-пятнадцать, пробив плоть. Рука стюардессы, залитая кровью, безжизненно свисала, золотые часики поблескивали на свету. Голова мирно лежала на толстом суку. Одежду и прическу припорошил снег. Но именно её изуродованное лицо, а точнее то, что осталось от лица, повергло меня в шок. Такое мне, любителю страшилок, не приходилось видеть даже в самых жутких голливудских фильмах. Половина лица была сдернута с черепа, так что виднелась розовая кость. Но даже не это будет мне сниться всю оставшуюся жизнь, а её взгляд, если можно говорить о взгляде из пустых черных глазниц. Да, именно взгляд, не глаз — глазниц, источающий смерть, наполненный последними страданиями погибающего человека. Она словно гипнотизировала меня, завлекая в свои гибельные сети, предлагая познать адовы муки.
«Боже мой! Она смотрит на меня, — в бешеной панике застучало сердце. — Не может быть! Что ей нужно?»
Не помню, как я отползал подальше прочь от зловещего дерева, боясь повернуться спиной к трупу, словно не труп это, а самый страшный хищник на земле. Потом вскочил и побежал, словно сумасшедший. А почему «словно»? Я уверен, что в тот момент ничего разумного в моем поведении не было. Мой разум предательски выпорхнул из черепной коробки. Сбежал. Бежал и я, мне всё мерещился мертвый взгляд.
— Чёрт! Чёрт! — всхлипывая и бормоча, повторял я. — Чёрт, чёрт, отстань от меня. Сгинь, сгинь!
Прийти в себя после пережитого кошмара было не просто. Я то порывался бежать, то брёл без оглядки, не видя куда. Я так перепугался, что даже не мог заставить себя оглянуться и осмотреться, сориентироваться на местности.
По всей видимости, прошло около получаса, прежде чем я успокоился и переборол страх. Оглядевшись с опаской — дрожь в коленях все еще чувствовалась — я прикинул, где теперь нахожусь. Оказалось, — на пологом склоне высокой горы. Лес здесь был смешанный, высокие березы соседствовали с кедрами и елями, росло множество каких-то тонких и невысоких деревьев.
И, наконец, после долгих мучений и поисков, я увидел фюзеляж самолёта. Мне бы обрадоваться, но обессиленный паническим бегством и пережитым ужасом, я мог думать только о том, что впереди меня поджидают несколько десятков мертвецов...
В общем-то, следовало выбрать один из двух вариантов: или я иду и нахожу пищу и теплую одежду, или не иду и к завтрашнему утру присоединяюсь к своим невезучим попутчикам. Я немного помялся, как перед первым свиданием, тяжело вздохнул и пошёл к самолёту.
Шаг за шагом я приближался к разбитому лайнеру. К моему удивлению, сейчас он мне казался просто огромным. Но не размер железной птицы поразил меня, а то, что самолёт был похож на сокрушенного титана, поверженного богами за дерзость, чей удел теперь — обратиться в прах земной.
Вокруг стояла тишина. Ветер утих, словно и он был потрясен мрачной, но в тоже время величественной картиной гибели. Снегопад укрыл землю и самолёт белым холодным саваном. Чем ближе я подходил к самолёту, тем глубже погружался в снег. Около фюзеляжа сугробы были так глубоки, что доходили мне почти до самой груди. Дорогу приходилось расчищать правой, работающей рукой, однако это помогало мало, и когда я подошел вплотную к самолету, то выбился из сил.
Ещё при подходе я заметил, что все иллюминаторы разбиты, а один из пассажирских люков слетел с петель и почти вывалился наружу. Собственно передо мною был не весь фюзеляж. Кроме хвостовой части явно не хватало пилотской кабины и крыльев. По-видимому, крылья отвалились еще в воздухе, что предотвратило пожар в основной части лайнера, так как главный запас топлива находился именно в крыльях. В какой момент самолет потерял пилотскую кабину, можно было только гадать. А вот, что произошло с остальным фюзеляжем я видел отчетливо. Несколько деревьев, росших вдоль склона горы были словно срезаны бензопилой. Похоже, фюзеляж по инерции пролетел несколько десятков метров, ломая древесные стволы, как спички, пока не воткнулся в землю, застряв кормовой частью между двумя, сросшимися стволами сосен. И теперь мне предстояло проникнуть в эту, сравнительно целую часть несчастного авиалайнера. У меня возникло опасение, что салон полностью забит покореженным металлом, креслами, не говоря уже о трупах...
Я вдруг вспомнил, как в четвертом классе (тогда я был совсем глупенький) согласился прокатиться по ледяной горке внутри старого холодильника, который мы с друзьями нашли на помойке. Я был единственным из нашей четверки закадычных друзей, кто рискнул спуститься таким образом вниз. Ледяной спуск длинною приблизительно в сто метров, как это часто бывает, заканчивался небольшим трамплином. Я уже решил было отказаться от своей затеи, но мои дружки успели захлопнуть дверь холодильника, тем самым не оставляя мне возможности увильнуть от удовольствия, прокатиться на этом бесплатном аттракционе. Они не просто спустили меня вниз, они, сначала разогнали мой «снаряд». Правда, сделать это я попросил сам, но за пять минут до того, как залез в железный ящик.
Бог мой, как же холодильник, громыхая на всю округу, летел с горки! Жуткий страх охватил меня, я кричал, лежа в мчащейся железной коробке. Меня трясло, и я бился о крышку и о стенки. Холодильник со скоростью болида выскочил на трамплин и, взвившись на несколько метров, с жутким грохотом рухнул, я бы сказал, обрушился, на землю. Но самым неожиданным и неприятным оказалось то, что чёртову дверцу заклинило. Я бил и руками, и коленками, а она никак не хотела открываться. А три моих друга-придурка, вместо того чтобы открыть её, начали танцевать на холодильнике. Когда мне удалось выбраться, я с кулаками набросился на идиотов. Потом мы целую неделю ходили со ссадинами и синяками. С тех самых пор я опасаюсь маленьких и намертво запертых помещений. Кажется, это называется клаустрофобией…
Фюзеляж торчал из снега под сравнительно небольшим углом и до открытого пассажирского люка я добрался без особых трудностей, если не считать препятствием глубокий снег. Однако одно дело — дойти до входа, другое же — пройти через люк, расположенный на уровне вашей головы. Ни подпрыгнуть, ни дотянуться я был в не состоянии. Я стоял в недоумении и пытался сообразить, что делать. Несколько раз, ухватившись здоровой рукой за проем люка, я силился себя подтянуть, помогая коленями, но все было тщетно. Я снова и снова сваливался вниз, в снег. Нечего было и думать вот таким способом забраться лайнер… Лежа в снегу, я готов был рыдать от бессилия. Мне казалось, что я никогда не попаду внутрь.
Со злости я принялся молотить по снегу здоровой рукой. Меня словно захлестнула волна ненависти ко всему миру, к этому проклятому снегу, погоде, самолёту. Я возненавидел самого себя. Ненависть бушевала во мне, она сводила меня с ума. Я посылал в небо жуткую брань и богохульства. Я успокоился только, когда совсем обессилел, и ещё долго лежал, равнодушно разглядывая недоступный вход.
Холод заставил меня шевелиться и думать. Со мною и раньше так бывало: на смену бурным эмоциям, извергающимся подобно вулкану, приходило отрезвление и способность решать возникающие проблемы. Все накопленные негативные чувства и воспоминания, словно трава, выгорали, освобождая место продуктивному мышлению.
Встав, я, как мог, отряхнулся. В голове искрой вспыхнула какая-то идея, но тут же ушла из моего затуманенного сознания. Я посмотрел под ноги, на снег, а затем наверх. И тут меня наконец озарило: ведь под ногами тонны строительного материала!
Как плохо работать одной рукой! Сбрасывая под ноги снег, я одновременно утрамбовывал его. Дело спорилось, но мне приходилось устраивать перерыв и дыханием обогревать замершие ладони.
— Уф, уф, — выпускал я в сжатые ладони тёплый воздух, одновременно приседая или подпрыгивая, чтобы хоть как-то согреться. Согревшись, я вновь брался за тяжёлую работёнку.
Понемногу, сантиметр за сантиметром, я поднимался к двери. И чем выше росла ступень, тем лучше становилось настроение. Прошел приблизительно час, а может быть, и больше, пока вход не оказался на уровне моего живота.
Подпрыгнув повыше, насколько было возможно, я ухватился правой рукой за косяк и втащил себя в самолёт. Из-за того, что он лежал не ровно, а с небольшим креном и как бы чуть завалившись набок, мне пришлось передвигаться почти как скалолазу.
В салоне самолета было холодно и мрачно. Разбитые иллюминаторы пропускали совсем немного и без того неяркого дневного света. В сумрачном воздухе плавали маленькие снежинки, они поблескивали, попадая на свет. Весь салон был запорошен снегом. Почти повсюду были трупы людей. Я догадался, что в салоне остались только те, которые в самом начале катастрофы успели пристегнуться. На руках одной из женщин лежал мертвый ребенок двух- трех лет от роду. Я словно услышал, как она напевает, стараясь успокоить занервничавшего малыша, и поспешно отвел взгляд…
Везде валялись подушки, одеяла и сумки и, что меня больше всего поразило, обувь, очень много обуви. Ботинки, сапоги и даже туфли, были свалены в проходе.
Больше всего вещей скопилось непосредственно перед люком, вероятно, эта жуткая масса образовалась в момент удара о землю. Стараясь не смотреть в лица мертвецов, я стал пробираться туда, где был один из буфетов лайнера. Шаг за шагом, держась за стенки, я пробирался к буфету. Впереди, загромождая путь, лежал лицом вверх очень грузный мужчина. Его лицо было разбито и окровавлено. Один глаз, видимо, при ударе самолёта о землю выскочил из глазницы и теперь, держась на кровеносных сосудах, висел на виске, а под головою намёрзла большая лужа крови.
Моя реакция в этот раз оказалась более спокойной. Я уже заранее подготовил себя к предстоящим ужасным картинам. Поэтому, закрыв глаза, я досчитал до тридцати, а потом вновь их открыл и посмотрел на труп. Но, несмотря на самовнушение, я не мог заставить себя ползти по окоченевшему трупу. Из-за повреждений салона обойти или перешагнуть через покойника было невозможно. Мне было страшно даже просто прикоснуться к нему.
«Но идти нужно!» — подумал я и, закрыв глаза, пополз.
Еще не добравшись до буфета, я наткнулся на расшвырянные булочки и резанные куски хлеба. Я им страшно обрадовался, хотя они были проморожены до каменного состояния. Не думая об этом, я стал распихивать хлеб по карманам. А вокруг цветной россыпью лежали замершие огурцы, помидоры и другие овощи.
«Все пригодится, — бормотал я, в жадном порыве, граничащем с безумием, подгребая к себе всё мало-мальски ценное. — Всё пригодится».
Только сейчас я понял, как хочу жрать и пить; причем жрать не что попало, а горячую, пышущую жаром пищу и запивать её водкой.
— Да хоть спиртом! — подумав о водке, заключил я.
И я пополз вперед. Я полз, ничего не видя, не чувствуя и не понимая, точно в подсознании включился некий тумблер, превращающий человека в бесчувственного зомби.
Буфет представлял собой небольшой закуток. Все содержимое ящиков и холодильника было выворочено наизнанку. Словно небрежно высыпанные из рога изобилия, валялись посуда, вилки, ложки, салфетки и продукты, много продуктов.
Весь пол был усыпан осколками бутылочного стекла. И именно на такой осколок водочной бутылки я и напоролся.
— Ай! — взвизгнул я и посмотрел на руку.
Из ладони текла кровь, но рана оказалась неглубокой. Чтобы остановить кровь, пришлось зализывать рану. Я никогда и не думал, что теплая кровь может быть такой вкусной. Пару раз лизнув рану, я уже и не отрывался от неё. Наверное, со стороны это было выглядело как сценка из фильма ужасов! В разбитом салоне самолета, среди груды трупов обезумевший полумертвец с наслаждением вылизывает свою рану. Б-р-р…
Пришел я в себя от тошноты, охватившей меня. Мой взгляд остановился на завернутых в полиэтилен бутербродах с рыбой, колбасой, ветчиной и сыром.
— Отлично! Голод нам теперь не грозит! — радостно воскликнул я, однако тут же пришлось немножко огорчиться: — А с водочкой дело, кажется, совсем хреново… Все бутылки разбились...
Сидя на полу, я принялся разгребать кучу из овощей, фруктов, битой посуды и салфеток. Обилие продуктов меня радовало, а то, что они все заморожены, словно побывали в морозильнике, особо не волновало. Всё годилось в пищу. Моё сердце радостно забилось, когда я вытащил из кучи литровый тетрапаковский пакет с красным вином. Вино!
— Какая прелесть, - восторженно прошептал я, любуясь, в общем-то, ничем невыдающейся картонной упаковкой.
Вино, правда, напоминало, скорее, кисель, ибо от холода загустело. Я встряхнул пакет, прикидывая, можно ли пить и остался там хоть какой-нибудь самый маломальский завалящий градус. Ох, как мне нужны были эти самые градусы и чем больше, тем лучше! Пакет я не открыл, невероятным усилием воли удержав себя от столь опрометчивого шага. Около меня лежала груда продуктов, и теперь стоило подумать, как все это дотащить? Требовался ящик, большой пакет или сумка. Искать там, где лежал мертвец, меня совсем не прельщало.
«Нужно посмотреть в другой стороне», — подумал я и пополз выше через буфет.
Но далеко ползти не пришлось. Вскоре, я наткнулся на большую черного цвета прямоугольную сумку. Оценивающим взглядом посмотрел на неё и прикинул: сгодится ли? Покрутив, пощупав, я взял её за длинную лямку и потащил к своему провианту.
А сумка оказалась с сюрпризом, как знаменитый черный ящик Якубовича; от восторга я замычал:
— Ох, ёшкин кот!… мама мия!… Мексиканский самогон!
В сумке лежала пластиковая бутылка с текилой, напитком цвета мочи. Не долго думая, я откупорил драгоценный бутылёк и сделал три больших глотка подряд, и едва успев завернуть крышку, как по трахее и пищеводу прокатилась теплая волна. Поскольку желудок мой пустовал уже несколько дней, опьянение наступило почти мгновенно. Мозг заволокло приятным туманом, и я без чувств рухнул навзничь.
Глава восьмая
ПИРШЕСТВО РОБИНЗОНА
В.Цой
— Предлагаю остановиться и отдохнуть, — подкинул идею Серафим. — Мне, старику, за тобой не угнаться…
Ангел выбрал удачное время для отдыха. Чтобы там ни бухтел Серафим про не поспевающую старость, но и молодость порядком устала и требовала покоя и пищи. Я развалился на траве и вытянул ноющие от усталости ноги. Настроение было бодрое. Серафим, похоже, тоже находился в хорошем расположении духа. Вообще-то, как я уже понял, Серафим нервный тип, таких лучше лишний раз не раздражать. Хоть он и числился ангелом-хранителем, но почему-то мне хотелось его должность или звание поставить в кавычки.
— Серафим!
Молчание. Я позвал снова:
— Серафим!
— Отстань, человече, я думаю!
Я решил не злить ангела, а последовать его примеру. Но мне совершенно не думалось, в голове было пусто. Я задремал. Прошло совсем немного времени, и я открыл глаза.
— Серафим! — позвал я ангела.
Потянувшись, я продолжил:
— Серафим, ты же был человеком?
— Был.
— А кем, если, конечно, не секрет?
— Важным сеньором. Меня даже придворные министры боялись. Иной раз как сверкнешь очами на какого-нибудь из этих пройдох, так он сразу побледневший с галопа на цыпочки переходил. Первый министр считал за честь по самым важным вопросам советоваться со мною.
— О как! Прямо уж и первый министр? — с напускным недоверием спросил я.
Серафим гневно засопел. Видимо, умаление ангельского достоинства он считал страшным грехом.
— Ну, верю, верю, — примирительно сказал я.
— Нигилист и революционер, — обозвал меня обиженный ангел.
Поделиться книгой: