Помоги проекту - поделись книгой:
Серафим сумел меня заинтриговать; он напоминал рыбака, ловящего на блестящую приманку глупую рыбу.
«Вот интересно, а кем на самом деле был этот прохиндей?» — подумал я.
— Великим инквизитором, — мрачно отозвался ангел-хранитель.
Не знаю почему, но я поверил ему сразу. Было в его манерах нечто такое, что вызывало доверие к этому странному утверждению. Хотя удивительно: был инквизитором, а стал ангелом-хранителем.
— Жизнь полна метаморфозами, — заметил я, — сегодня ты гадкий утёнок, а завтра прекрасный лебедь, грациозно скользящий по озеру. Но всё равно жизнь преподносит свои сюрпризы. Казалось бы, чему ещё удивляться? А нет! Век живи, век учись, ибо фантазия судьбы безгранична в своих проявлениях.
Серафим никак не отреагировал. И я продолжил:
— И как же так случилось, что гнусный палач, садист и коварный ханжа превратился в благороднейшего защитника сирых и убогих? — спросил я Серафима. Тот, видимо, насупившись, промолчал. — Поаплодируем нашему дорогому Серафиму, лучшему другу и покровителю Д. Бруно, Г. Галилея и Н. Коперника!
Надеюсь, теперь мой ангел понял, что я тоже могу быть злым, как дикая собака Динго, и злопамятным, подобно сиамской кошке.
Я демонстративно похлопал в ладоши. Серафим последовал примеру мифического Зевса Пантократора и выпустил в меня молнию.
— Ай! Ой!— взвизгнул я и отбежал, почёсывая дымящийся зад. Было больно.
— Если бы не знал тебя ещё с детства, точно бы сейчас согрешил. Сжёг бы хмыря, — прорычал ангел. — Пёс неблагодарный!
Я обозлился. Мало того, что Серафим достаточно жестоко подтрунивал надо мною, он еще заимел препоганую привычку метать молнии. Я уж было решил, препоясав свои чресла, перейти от слов к делу, и дать ангелу хорошую взбучку, но вовремя остановился, догадавшись о разнице весовой категории. Мы разбежались по разным углам, точно боксёры по окончании очередного раунда.
Немного погодя до меня дошло, что после такой ссоры наши пути-дорожки разойдутся, и каждый продолжит свой путь по отдельности. Но перспектива остаться одному в этом безлюдном месте, где не встретишь ни одной живой души, меня не радовала, мысль о возможном одиночестве тяготила. Я огляделся, но злобствующего ангела нигде не заметил. В мрачном расположении духа я уселся под большой яблоней и стал думать, уподобившись великому англичанину. Но ничего путного в голову не лезло, поэтому я плюнул и двинулся в путь.
Чем дальше шёл, тем больше мне нравилась прогулка в гордом одиночестве. Предоставленный самому себе, я почувствовал прилив сил и вдохновения. Жизнь стала казаться отличной штукой…
Очнувшись, я, первым делом, утрамбовал в сумку всё, что можно было унести. Голова предательски гудела и кружилась, а живот сводило от тошноты. Я уже пожалел, что так необдуманно приложился к бутылочке.
Нужно было спешить. Прикинув, что перевалило за третий час и скоро стемнеет, я пополз к выходу. Вскоре, опять наткнувшись на мертвого толстяка. И тут я понял, что не смогу снова перебраться через него. От нахлынувшего ужаса и отвращения у меня временно помутился рассудок. Задыхаясь от злобы, брызгая слюной, я крыл матом на мертвеца, будто он был виноват, что преградил мне путь! Боясь к нему прикоснуться, я как полоумный принялся кидать в него мерзлые помидоры и огурцы. Понятное дело, труп не повел ухом и не пошелохнулся, чтобы посторониться.
Истерика закончилась одновременно с моими силами. Привалившись к ножке одного из кресел, я некоторое время сидел в полной прострации — ни мыслей, ни эмоций — потом поднялся, с полным безразличием перебрался через мертвеца и стал спускаться к выходу.
Возле самого выхода я задержался. Я решил посмотреть по сторонам: вдруг что-нибудь найду полезное. И не зря. В самом начале салона царил полный кавардак. Поначалу, очутившись в самолете, я растерялся и не обратил внимания на одеяла, разбросанные по всему салону. Это, в общем-то, объяснимо: поначалу я жутко трусил и с испугу не понимал и не видел того, что нужно было понимать и видеть. Много за один раз мне было не унести, поэтому, взяв ближайшее одеяло и положив его в сумку, я в последний раз осмотрел салон. Со мной часто бывало: собрав чемодан или рюкзак и думая, что все вещи уложены, я замечал вещичку, которая была на виду, но оказывалась забытой.
Почти под моими ногами лежала женская кожаная сумочка. Я не стал брезговать и этой находкой, и формой и цветом похожей на полумесяц, ибо был уверен, что там найдется то, что с собой не возьмет ни один мужчина. Не рассматривая её содержимое, я повесил сумочку на шею. Было очень неудобно, она болталась на груди и постоянно мешала, но делать было нечего.
Я выглянул из самолёта. Погода портилась. Небо, затянутое тучами, снова надумало обрушить на землю снежную массу. Стоило поспешить. Осторожно спустившись на землю, я изловчился и накинул лямки большой сумки на плечи так, словно я несу рюкзак. Получилось очень удобно. Теперь можно было идти обратно к дому. Пройдя метров двадцать, оглянулся и посмотрел на лайнер. То ли я отупел от голода, то ли был еще пьяным, но вид разбившегося самолёта не вызвал во мне никаких эмоций. Я смотрел на него как на интересную картинку, пейзаж, нарисованный мастерской рукой, — и только.
Благодаря найденным в самолёте вещам и продуктам мой жизненный тонус повысился, душу грела мысль о вечернем костре и горячей пище, которую я приготовлю себе на ужин. Роскошный подарочный набор: зажигалка «Зиппо» с аксессуарами, обнаруженный в большой черной сумке, был тому залогом. Мысль о скорой возможности, впервые за несколько дней, согреться подстегивала меня. Радость даже избавила меня на короткое мгновение от сводящей с ума, непрекращающейся зубной боли.
Мои следы на снегу были чётко видны и ноги без особых трудностей несли меня обратной дорогой. Отягощенная добычей спина быстро устала; я шел, наклонившись вперед и опираясь на посох, который перед тем как проникнуть в салон погибшего самолета оставил у трапа, а затем опять подобрал.
Только однажды я рискнул отклониться от проторенного маршрута, обойдя место, где на дереве висела погибшая бортпроводница. Снова увидеть это жуткое зрелище? Да ни за какие коврижки! Хватит с меня.
Вечерние сумерки опускались на тайгу, когда я, порядком уставший и мокрый от пота, вышел к реке. И вышел вовремя: подгоняемые ветром, первые крупные снежинки, предвестники надвигающегося бурана, закружились над водой. Еще немного, и мощный снегопад плотной белой завесой скрыл бы от меня другой берег. Следовало поспешить.
Не желая уронить в холодную и быструю воду свою драгоценную добычу, я ступал крайне осторожно, сплоховав только раз, когда у самого берега оступился и чуть не упал. Левый ботинок промок и мерзко хлюпал при каждом шаге, но теперь это не имело значения. Я предвкушал костер и сытный горячий ужин…
Ввалившись в «каморку», я, сбросив свой груз на пол, уселся на унитаз, чтобы перевести дух. Первым делом из сумки была извлечена зажигалка. Подарочный футляр полетел прочь, и в моих руках лежал заветный источник огня, который следовало заправить бензином; слава богу, к зажигалке прилагался балкончик с горючим.
Пальцы рук от холода плохо слушались. На пустяковое дело — заправить зажигалку — ушло не менее пятнадцати минут. Хорошо, что больная рука уже заживала, и я мог ею действовать как вполне здоровой. В страшном волнении, не дыша, я с усилием прокрутил колёсико. Вырвалось несколько синих искр, и небольшой огонек охватил фитиль. Затаив дыхание, я заворожено наблюдал за огнем, может быть, впервые в своей жизни постигнув и оценив божественный дар Прометея.
— Огонь, огонь, — шептал я, словно шаман. — Нужно развести костер…
Опустить крышку, потушить пламя казалось мне чем-то кощунственным, почти преступлением, но зажигалка стала нагреваться, и я с опаской потушил огонь. Потом зажег вновь. Пламя тотчас вытянулось безмятежным живым цветком, источающим еле заметный бензиновый аромат, самый приятный и дорогой сейчас в моей жизни.
Наконец, натешившись, я убрал «огниво» в карман рубашки, и поспешил за дровами, пока еще совсем не стемнело. Дров, а точнее толстых, и не очень, веток вокруг моего жилища было множество. Подбирая сразу по нескольку штук и просовывая их под мышку, я очень скоро натаскал приличный запас хвороста. Дело было за малым — развести огонь! Причем, разводить его в бывшем туалете было невозможно, там и для меня самого едва хватало места. Поэтому я сложил запас топлива под открытым небом, а костер решил соорудить у самого порога с таким расчетом, чтобы самому оставаться под самодельной крышей.
Конечно, пришлось помучиться — ветки-то почти все были сырыми. Пришлось для начала вспрыснуть небольшим количеством бензина тоненькие веточки, сложенные шалашиком над скомканным обрывком газеты. Бензин вспыхнул, воспламенив «шалашик», и минут через двадцать я уже подкидывал ветки потолще, которые тут же охватывало жадное пламя. Мне казалось что, участвуя в каком-то священном ритуале, я стал свидетелем настоящего чуда. Я видел и чувствовал это чудо, и было не важно, зажигалка ли тому причиной или снисхождение божественного огня. Я молча грелся и любовался на пламя и снежинки, которые таяли в его ауре, не забывая время от времени подбрасывать дрова. Свет и тепло снова вернулись ко мне.
Я просто разрывался между желанием хорошенько согреться, просушиться и другим не менее сильным желанием — обильно поесть. Я оказался в ситуации буриданова осла. В таких случаях следует искать компромисс или, как говорили древние греки, золотую середину. И я её нашел. Сделав небольшой глоток из чудесной бутылочки с текилой, я снял ботинки с носками. Носки я накинул на толстую ветку и стал сушить. Ботинки поставил рядом с костром. Очень скоро от обуви и «потничков» пошел совсем не кулинарный аромат, но, поскольку питаться я собирался более съедобными вещами, мне всё было по барабану, лишь бы ботинки стали приятно сухими.
Опьянев от одного глотка мексиканского самогона, я прибалдел и едва не дал огню сжечь носки, но вовремя спохватился. Подкладывая и подкладывая дровишки, я не заметил, как стало жарко.
— Уф-ф, — произнес я и, впервые за несколько дней, расстегнул куртку.
Жар проник под рубашку, моя грудь покрылась потом и стала чесаться. Грудь оказалась не только потной, но и до безобразия грязной. Пальцы оставляли грязные полосы. После продолжительного расчесывания грудь жутко зудела, покрывшись красными пятнами. Я чесался и чесался, и не было сил оторваться от этого, в общем-то, не совсем приличного занятия. Когда оно мне надоело, я, покопавшись в найденном провианте, с видом знатока кулинарии принялся за составление меню ужина. От бутербродов с копченой колбасой пришлось отказаться — без зубов не прожевать. Я остановил выбор на промороженных, но не ставших от этого менее съедобными, бутербродах с сыром и красной рыбой, упакованных в пленку.
— Семужка, — простонал я, обливаясь слюнями. От одного рыбного аромата у меня свело больную челюсть.
Хлеб был тонкий, и разогреть его на огне было не сложно, и вскоре мягкий, теплый хлеб, сыр и рыба источали божественный аромат, достойный богов (если они несколько дней голодали).
Прежде чем откусить, хотя это не совсем верное слово, ибо кусать, то есть «хватать, рвать, вгрызаться, отхватывать» я не мог физически. Отламывая по маленькому кусочку, я медленно отправлял его в рот, на язык. Я ощущал себя эпикурейцем, вернувшимся из мрачной тюрьмы капризного тирана и теперь в кругу верных друзей отмечающим чудесное избавление от смерти.
С закрытыми от блаженства глазами, покачивая головой под аккомпанемент мерно потрескивающего пламени, ваш покорный слуга наслаждался жизнью.
Но как это бывает, мы не удовлетворяемся имеющимся у нас, ударяемся в крайности. И с бесшабашностью глупого отрочества, наглостью юношества и пресыщенностью среднего возраста пускаемся во все тяжкие, совершенно не думая о себе и, что самое печальное, о возможных последствиях.
Постепенно скромный ужин отшельника перешел если не в шумную оргию эпохи упадка Древнего Рима, то в последнюю трапезу приговоренного к казни аристократа. Совсем потеряв голову от счастья, я присосался к бутылке и налакался до чёртиков. Я набрался до такого состояния, что мне вдруг показалось, что я сижу на берегу океана, чьи изумрудные волны омывают многочисленные далёкие и близкие райские островки. И надо мною черное-пречерное, словно уголь, небо, осыпанное мириадами ярких перемигивающихся звёзд.
Ночь давно опустилось на тропики. Было тепло. Слабый ветерок, нежно поглаживая лицо, принес чуть уловимый аромат неизвестных цветов. Мне было хорошо, и уходить совсем не хотелось. Ведь я так давно мечтал вырваться из окружавшей меня повседневности, однообразной жизни, где каждый день как две капли воды похож на вчерашний, и где завтрашний день будет близнецом своего предшественника.
Только одного я никак не мог понять: почему я здесь один. Не вижу рядом с собою мою дорогую Еву, и вообще никого. Очень странно. Это доставляло мне некое душевное волнение, тревогу. Я гнал ее прочь, но всё равно иногда мне становилось страшно. И тогда я беспокойно ёрзал, вздыхал: оказывается, это очень страшно — быть одному... в Раю.
Я заметил лунную дорожку, бежавшую через весь океан. Она начиналась где-то у горизонта, а заканчивалась почти у моих ног, словно праздничный ковёр, выстланный для знатного гостя. Лунная дорожка приглашала меня.
«Может быть, мне следует пойти, — пьяно улыбнувшись, я отрицательно покачал головой, словно говоря. — Не-ет, мне и здесь хорошо».
Возле моих ног стоял небольшой глиняный кувшин с вином — лишний повод никуда не ходить. А зачем? После глотка из волшебного кувшина все страхи, сомнения и заботы испарятся, останется одна лишь ленивая и безмятежная нега. Мне было хорошо, впервые за много недель…
Я сделал ещё один глоток и, когда отставил кувшин в сторонку, то увидел Еву. Сначала я страшно обрадовался, но потом удивился, ибо Ева стояла на лунной дорожке, и пальчиком подзывала меня. Я был совершенно сбит с толку, не зная, что и думать. Ева засмеялась, сделала несколько шагов вдаль, обернулась и снова поманила. Не двигаясь с места, с открытым от удивления ртом, я смотрел и смотрел, как она, безнадежно махнув рукой, уже не оглядываясь, пошла прочь. Ева уходила туда, где горизонт прижимался к небу, где мне её уже не догнать и не найти.
— Ева, Ева, постой же, подожди! — закричал я, и бросился следом за нею. Но, вскочив, я крепко приложился макушкой о верхнюю притолоку двери, ведущей в туалетную кабинку разбившегося самолета. Ноги мои подкосились, я рухнул и забылся пьяным сном…
Глава девятая
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
В. Цой
«Нет, так пить нельзя… Ох, и плохо мне… Ну и угораздило меня так обожраться! Боже, как мне хреново… И как пить хочется! В глотке всё пересохло... Боже ты мой, как же раскалывается голова!»
Приблизительно такими были мои первые мысли, когда утром я открыл глаза. Было жутко холодно. Ног я совсем не чувствовал. Все мои органы работали сами по себе и не собирались для общего блага кооперироваться. Голова кружилась, как стриптизёрша. Ноги голову не слушались, одна спорила с другой, но вместе они игнорировали указания свыше. Любая попытка одной из ног встать и перейти к выполнению своих функциональных обязанностей заканчивалась подножкой соперничающей конечности. В конце концов, они сцепились друг с другом и, видимо, больше не собирались расцепляться. Желудок с печенью долго пытались вырваться наружу, но, оставив безуспешные попытки бегства, провозгласили суверенитет от головы и ног и принялись за саботаж, не желая иметь ничего общего с другими соседями.
Прийти в себя после вечерней оргии было не легко. Я срочно нуждался в стакане томатного сока, тёплой ванне, тайском массаже и медитации. Но получить эти удовольствия не представлялось возможным. Мне оставалось только мечтать и использовать собственные силы, так сказать, пустить в ход резервы, но прежде их следовало найти.
Ах, как разнились между собой жаркий, веселый вчерашний вечер и сегодняшнее грустное, холодное утро! Костёр давно предательски погас, отдав меня на съедение страшному холоду. Вечернее благодушие сменилось жалкой беспомощностью.
К привычному уже голоду и холоду добавилось крайне неприятное специфическое чувство алкогольного отравления. Срочно требовалось медицинское вмешательство, какие-нибудь таблетки или полстаканчика опохмелки. Последний вариант был предпочтительнее. Я с трудом дотянулся до бутылки с текилой, но при виде мексиканского самогона меня вырвало.
«Всё-таки отравился, — определил я диагноз, — алкогольная интоксикация».
При очередной попытке встать моё тело взбунтовалось, ноги подкосились, и я мешком повалился на пол. Голова, ничего не соображая от стремительного кружения, отказывалась вообще что-либо предпринимать. Я решил взять тайм-аут и, набравшись терпения, подлечиться продолжительным сном.
Заснуть не получилось, но, отлежавшись, я почувствовал себя лучше, голова кружилась, но уже не так сильно, тошнота стала терпимой.
Подчас добиться контроля над собственным телом так же тяжело, как утихомирить разбушевавшегося начальника, которой узнал, что его коварные подчиненные объявили тихую забастовку и больше не намерены потакать его «новациям». Однако я не мог позволить себе идти на поводу у ослабевшего организма и, как он не сопротивлялся, но я заставил ноги и руки исполнять приказания сумасшедшей головы.
Бормоча проклятия, одной рукой ухватившись за ручку двери, я поднялся, кряхтя и постанывая, и выбрался на улицу. С большим трудом присев на корточки, но даже в таком весьма относительно устойчивом положении, опасался завалиться и, зачерпнув рукой снег, я приложил его к лицу, уповая, что он поможет мне немного оклематься. Немного снега я положил в рот, и языком, защищая разрушенные зубы, растопил его и промочил горящие «трубы».
Прискорбно было осознавать, даже через хмельную завесу, заслонившую разум, что только собственная глупость привела меня в столь печальное состояние. Я, как всегда, оказался благоразумным, но только задним умом. Вспомнил мудрые слова: «Твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад... это сказал фараон, он был очень умен, и за это его назвали Тутанхамон». Нет, я не Тутанхамон. Он был фараон, а я — идиот! Я осёл. Я хуже всех вместе взятых ослов.
Походкой пьяного медведя я направился в лес. Небольшой моцион с непредвиденным купанием в снегу привел меня в чувство и проветрил мозги. Мне было настолько плохо, что я не обратил внимания на погоду. Утро было пасмурным, и всё также шел снегопад — по всей видимости, он не прекращался и ночью. Это просто невероятно, как долго он продолжался!
Тысячу раз проклиная глупую жадность, которая сыграла со мною такую шутку, я, превозмогая слабость, развел маленький костерок, на большой меня не хватило. Достав из сумки бутерброды с сыром и рыбой, разогрев их на огне, я принялся завтракать. Разжевывая языком хлеб с сёмгой, я прикидывал план действий на предстоящий день.
План был простой, как ясный день. Первое — опять добраться до самолёта. Второе — вытащить из него как можно больше полезных вещей. И третье — перетащить найденное домой.
Перейдя реку, я по проторенной мною тропинке, двинулся в лес. В правом кармане куртки лежали ещё теплые два бутерброда, в левом — бутылочка, в которой плескалось немножко текилы. Превозмогая самого себя, я решил не похмеляться, а сберечь спиртное для перехода.
Идти по знакомой тропинке было занятием почти приятным. Как я радовался вчерашней просушке! Я прошел половину пути, а ноги не только не намокли, но даже и не замерзли. Очень скоро я заметил, что чувствую себя лучше, и мой тонус медленно, но верно, как котировка на фондовой бирже, стремится вверх. Как известно, прогулка по чистому воздуху возбуждает аппетит. Желудок, оклемавшись от алкогольного удара вчерашней пьянки, стал подавать голос, как птенец орлицы, требующий кровавого завтрака. Чем дольше я шёл, тем категоричней он требовал калорий. В конце концов, я остановился, как паровоз без топлива, и принялся за перекус. Желудок был также не против, принять немножко текилы. Услышав из утробы одобрительное бурчание, я, крякнув от удовольствия, хлебнул еще раз и, наверное, впервые за несколько дней улыбнулся, как человек, с уверенностью смотрящий в завтрашний день.
«Может быть, это даже хорошо, что я оказался здесь, в тайге, один на один с собою, — подумал я, — ведь совершенно не известно, где найдешь, а где потеряешь. Я спешил на край света, надеясь где-то там, среди незнакомых мне людей, найти смысл собственного существования. Но может быть здесь, в глухой тайге я смогу откопать что-то важное, что даст мне надежду…»
Вскоре я увидел самолёт. Вчера я преодолел свой страх, руководствуясь неразлучным братцем-голодом, чьи убедительные доводы толкали меня вперед. Сегодня же, одно лишь воспоминание о мертвецах заставляло меня вздрагивать. При подходе к лайнеру я сбавил скорость и словно нехотя приближался к входу.
Не решаясь забраться внутрь, я взялся за ступеньку, решив её увеличить в высоте и сделать более удобной.
Вдруг мне показалось, что я слышу шум вертолёта. Но, простояв несколько минут и напряженно вслушиваясь в тишину, я так и не понял, что же это было на самом деле. Может, просто померещилось. Вспомнилась любимая фраза моего давнишнего приятеля: «А был ли мальчик?»
«Мальчик» с четырьмя лопастями и эмблемой МЧС должен был бы появиться еще несколько дней назад. Ведь не может быть, чтобы на поиски пропавшего пассажирского лайнера не были брошены все силы!
Всматриваясь в серое небо, я с тоскою прошептал:
— Надеюсь, меня кто-нибудь заберёт отсюда.
Поделиться книгой: