Помоги проекту - поделись книгой:
— Стоп! — сказал я себе, напряженно прислушиваясь…
Я мог бы поклясться, что слышал рокот вертолета, но сколько не шарил, слезящимися от ветра глазами по хмурому небу, ничего не увидел. Сердце мое бешено колотилось. Шум крови в ушах заглушал и без того слабый звук, который становился все тише, пока не смолк совсем. От разочарования я готов был разрыдаться, лишь одна мысль послужила мне слабым утешением: «Ищут, все-таки, ищут…»
Я посмотрел на солнце, которое не смогло пробиться сквозь тучи, но всё же обозначило свое присутствие на небосводе желтым пятном.
Как бы то ни было, а оранжевый вертолет МЧС сегодня мне даже не показался. Поэтому снова приходилось рассчитывать на собственные силы, так сказать, на внутренний резерв, который теоретически у меня был, но вот в каком «кармане» он лежал, я не имел ни малейшего представления.
Благодаря вчерашней прогулке я приловчился ходить по заснеженной земле. Но, несмотря на этот приобретенный навык, установленную вчера планку преодолеть не было никакой возможности.
Мой маршрут шел в гору. Идти, постоянно проваливаясь в снег, трудно, но еще труднее подниматься вверх. Приблизительно к полудню в моей руке были три толстых ветки. При остром дефиците времени и сил продолжать идти дальше не имело смысла. Мой утренний оптимизм куда-то улетучился, а его место занял голод и, как всегда, изматывающая душу зубная боль. Стоило ногам хорошенько промерзнуть, как челюсть начинало сводить и «ломать».
«Придется поворачивать оглобли. Но сперва нужно передохнуть и перекусить, — размышлял я и заодно присматривал местечко для короткой стоянки. — Как жалко, что нет спичек! Костер сейчас был бы кстати». Здесь, в таежной глуши, справиться с нестерпимой болью можно было с помощью тепла, или спиртного. Первого у меня не было, второе подходило к концу.
Невдалеке виднелась поваленная с корнями высокая ель. Её огромное корневище с висевшей на переплетенных корнях коричневой землей образовало небольшой грот. Что меня обрадовало, так это отсутствие снега в укрытии.
Кое-как пристроившись, я быстро, насколько это возможно сделать одной рукой, скинул с себя мокрые ботинки. А если быть более точным, то сначала один ботинок, а затем другой. Под мокрыми носками прятались окоченевшие и посиневшие ступни. Сморщившаяся от сырости кожа окрасилась черными полосами и пятнами, от одного вида её становилось плохо. Неаппетитное зрелище. Смешно, но ноги совершенно не пахли. Думается, что осенняя тайга — лучше лекарство от запаха в ботинках.
Кто бы мог подумать, что пятирублевая газета может спасти ноги. Как важно знать и, не менее важно, вовремя вспомнить дедовский метод спасения обмороженных. Последний газетный лист был поделен поровну и комком бумаги я неистово принялся растирать ступни, которые уже почти не чувствовал.
«Хоть булавки втыкай», — думал я, усиленно растирая ноги.
Сначала одна, а затем вторая ступня стали похожи цветом на вареного рака. Если бы газета не порвалась в клочья, то ноги засверкали бы, как паркет в Зимнем дворце. В это время носки сохли за пазухой. Согревшись с грехом пополам, я стал обедать, хотя назвать это обедом можно было с превеликой натяжкой. Я съел последний кусок шоколадки и допил остаток рома, которого хватило на один глоток. Я докатился до того, что не выбросил обертку от шоколада. Вдруг пригодится!
Мои мысли возвращались к поискам самолета. Никаких следов падения лайнера мне не попадалось. Ни одного знака, ни одной подсказки. Я еще раз прикинул свои шансы. Я честно сказал себе, что вполне могу отсчитывать последние часы жизни, если не найду самолет. Будь у меня еда, я мог бы продержаться некоторое время без огня, или, наоборот, без пищи, но с огнем мои шансы выжить были бы также велики. Но как быть, если ни того, ни другого у меня нет?
Рядом упала большая шишка, почти целиком провалившись в снег.
«Лучше бы ты яблоко послал», — обратился я вроде к кому-то наверху.
Шишка лежала рядом. Она была величиной с кулак. Я поднял ее и, поднеся к уху, потряс… Настроение было препаршивое, и развлекаться этой погремушкой совершенно не хотелось и поэтому я отшвырнул её прочь, и снова погрузившись в тяжёлые думы. Через какое-то время мой взгляд снова набрёл на эту………проклятущую шишку. Взгляд остановился на ней, остановился, остановился. Что в голове зашевелилось, и вдруг меня словно ударило молнией.
Кедровая шишка! — вспыхнуло в голове, дальше в дело вступила железная леди Логика, — кедровые орехи. Кедровые орехи, — повторил я, а затем радостно промычал:
— Спасён, спасён…!
Ну конечно, откуда в тайге яблоки, а вот кедровых шишек тьма тьмущая. Значит не оставил меня добрый боженька. Шишка попалась крепкая, но все же через несколько минут на меня, как из рога изобилия, посыпались коричневые орешки. Много орехов. Меня даже не смутила их скорлупа. Нет зубов, зато есть одна рука и две ноги и в придачу одна голова! Если бы я мог танцевать, то непременно пустился бы в пляс.
В своем укрытии я нашел несколько увесистых камешков. Ловко ими орудуя, подобно далёкому предку кроманьонцу, я раскалывал скорлупу, добираясь до небольших, но очень вкусных, а самое главное, питательных светло-желтых ядрышек. Я не стал есть по одному орешку, решив сначала наколоть с горсть, а потом отправлять в рот.
Вскоре, я расправился со всеми орехами, передо мной лежала маленькая горстка маслянистых ядрышек! Со священным трепетом я осторожно положил орехи на высунутый язык и так же осторожно, подстраховывая рукой, препроводил их в рот под язык и, обильно смочив слюной, принялся пережевывать оставшимися зубами.
Кедровая шишка не просто дала мне пищу. Она дала мне надежду, согрела надеждой. И даже носки казались не такими сырыми.
Нельзя сказать, что весь оставшийся путь я прошел легко и непринужденно. Сначала я пытался петь, насколько пение можно было совместить с моими травмами. Перешагнув трехтысячный рубеж, я уже только подвывал. Четырехтысячник отметил потоком проклятий человека, провалившись по пояс в засыпанную снегом яму.
Уже начало смеркаться, когда я вышел к своей железной каморке. Если бы не кедровые семена, то мне бы оставалось лечь и помереть. Всё равно сил уже не было. Я был близок к изнеможению, истощению и обморожению. Я был зол, как волк. А что может быть страшнее голодного волка? Разве что голодный российский пенсионер, вышедший на большую дорогу...
Вместо допитого рома во фляжке даже не плескалась, а колыхалась снежно-водянистая каша, а карманы куртки были под завязку набиты шишками.
«В каждой шишке приблизительно по сто орехов. У меня в кармане пятнадцать шишек. Пятнадцать умножаем на сто и получаем около полторы тысячи орешков, — в уме подсчитал я, — прямо как в первом классе! Предположим, если каждый орех весит один грамм, то килограмм первоклассной пищи мне обеспечен. Надо поспешить и очистить себе на ужин орехов».
Весь вечер, пока хоть что-то было видно, я «орешничал» в своей конуре. Двадцать орешков — и в рот, еще двадцать, снова в рот. И вот так до темноты. Снег во фляге растаял окончательно, и теперь я был обеспечен водой. Чтобы хоть как-то согреть её, мне пришлось фляжку запихнуть под куртку, поближе к телу.
То ли я адаптировался к условиям своего существования, то ли действительно потеплело, но мне стало тепло и относительно хорошо. И это несмотря на усталость и травмы. Но скоро меня вновь начала мучить садистская зубная боль. Боль, сводящая с ума… Бог мой, ну и пытка!
И как долга осенняя сибирская ночь! Иной раз кажется, что она сама вечность. Вечность, наполненная кошмарами и стонами, руганью и молитвами.
Глава седьмая
ЧЕТВЕРТЫЕ СУТКИ ОТЧАЯНИЯ
В. Цой
Ночь выдалась ужасной. Несмотря на усталость, я долго не мог толком сомкнуть глаз. Стоило погрузиться в дремоту, как вдруг начинали ныть зубы. Нестерпимая боль электрическими разрядами бомбардировала мой измученный мозг. Помутившийся рассудок, казалось, кричал от боли, а я стонал, чтобы не слышать его криков. Только дважды мне все же удавалось провалиться в сон, но даже не заснуть, а скорее забыться.
Как же я ждал наступления рассвета! Секунды обратились в минуты, а минуты тянулись часами. Я разрывался между усталостью, желанием спать и невозможностью отдохнуть. Истерзавшись, я сам не заметил, как под утро, скорчившись в позе эмбриона в тесном пространстве межу двумя туалетными кабинками, погрузился в сон.
«Я бы многое сейчас отдал, чтобы проснуться в нормальной, человеческой постели, а не в этом развороченном сортире, — подумал я, просыпаясь. — Что имеем — не ценим, а потеряем — плачем».
Вот со столь печальными и совсем неоптимистическими мыслями я встретил утро четвертого дня после катастрофы, изменившей мою жизнь и изменившей меня самого.
В моем обиталище было темно и холодно, словно в склепе. За два дня на крышу насыпало порядочно снега, удивительно, что она до сих пор не провалилась под собственным весом. Первое время я даже с опаской посматривал наверх, грешным делом ожидая неожиданного обрушения хрупкой крыши. Но, к моей радости, она не только держалась, но и служила хорошим теплоизолятором. Должно быть, в каморке теперь было на пару градусов теплее, чем на улице. В моей ситуации нельзя пренебрегать лишними градусами. Все что может греть: сухая одежда, закрытое от ветра помещение, а также мысли, эмоции, воспоминания, — всё должно использоваться по максимуму.
Когда я выбрался из своего укрытия, то обнаружил, что на улице идет дождь со снегом. Этот дождь напоминал легкую занавеску, сильно раздуваемую ветром. И вот эта своеобразная занавеска окатила меня ледяной шрапнелью.
Я расстроился, и было из-за чего. Солнце еще не поднялось над горами, но уже было понятно, что и этот день днем можно назвать лишь условно. Погодка, скажем так, не задалась. Совсем не высокие якутские горы своими лысыми макушками буквально распахивали рыхлые брюха тяжелых туч.
— С высоких гор спускается туман, — промычал я, увидев, фантастический по красоте пейзаж.
Хотя следует признать, что с гор обычно спускается облачность, селевой поток, снежная лавина или хищный враг. Туман же всегда поднимается из низин, особенно сырых, заболоченных, в чём мне неоднократно приходилось убеждаться лично.
«Да неважно! Лишь бы песня была хорошей, — мысленно вступился я за поэта, — а остальное неважно. Как говорится, дурак не заметит, а умный не скажет …»
Снег покрылся ледяным настом. Пришлось идти под моросящим дождём, проламывая пока еще тонкую ледяную корку. Добравшись до облюбованного мною места справления естественных нужд, я сделал то, ради чего шел, и убедился, что внутренности вроде бы оклемались, ибо следов крови на снегу я не обнаружил.
«Хоть одна приятная новость, — подумал про себя и ухмыльнулся. — Хороший знак…»
Однако мысль о том, что все кедровые шишки теперь под ледяным настом, ввергла меня в легкую панику. Но скоро я пришел в себя, разумно предположив, что не все же они осыпались! Пока же мне хватало собранных вчера. Вернувшись в каморку, я принялся шелушить спасительные шишки.
— Тук, тук, шлёпает малыш, — подвывал я, кокая орешки, — тук, тук… малыш... хм.
Я вообще-то люблю петь, но про себя, так чтобы никто не слышал — потому что у нас пытки запрещены по Конституции, и я по натуре не садист. Хорошая песня и нервы успокаивает, и «строить и жить помогает».
Чтобы хоть как-то накормить себя кедровыми орехами пришлось потратить не меньше полутора часов. Ради интереса попробуйте разжевать двадцать кедровых орешков, практически используя только нёбо и язык. Думаю, у вас это получится лучше, чем у человека, даже уцелевшие зубы которого в процессе питания отзываются ноющей болью. Это весьма занимательное занятие, позволяющее полностью абстрагироваться от мира. Все ваши мысли будут об одном: как бы измельчить в муку чёртовы орехи?!
«Сегодняшний день решит всё, — думал я, сидя на унитазе и задумчиво добивая последние орехи. — Или пан или пропал».
Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что без огня и пищи шансы пережить следующую ночь мизерны. Главное для меня было не паниковать, а собраться с силами и постараться найти этот проклятый самолёт.
— Сдохну, но найду, — с какой-то злостью сказал я себе. — Нечего рассиживаться... Сейчас минутку посидишь, а завтра уже лежишь!
Солнце взошло, но его так и не было видно из-за туч. Небесное светило неотчетливым пятном обозначилось на небосводе. Полумрак утра сменился серым дождливым днем. Самое время для прогулки по заснеженной тайге!
Натянув на голову капюшон и взяв в руки свой посох, я начал медленно проламываться к речушке. Сегодня буду искать на той стороне, решил я. Что-то необъяснимое подталкивало меня вперед. Моя интуиция подобно стрелке компаса упорно направляла меня на противоположный берег.
Берега реки покрылись толстым слоем снега, и подходить к воде приходилось очень осторожно. Как только я вышел на берег, открытый всем ветрам, на меня всей мощью обрушился дождь. Нужно был срочно переходить реку и идти в лес. Двигаться пришлось осторожно, риск упасть в воду был велик, и камни были скользкими, и ветер, гулявший над рекой, в любой момент мог сильным порывом сбросить меня в воду. Один неосторожный шаг — и я бы полетел в лучшем случае на снег, в худшем — в бурный поток. Опираясь на посох и тяжело перепрыгивая с камня на камень, я кое-как перешел реку.
Тайга встретила меня холодным молчанием. Ни зверя. Ни души. Только деревья потрескивали, поскрипывали и было слышно, как дождь с легким шумом ложился на ветки и снег. Иногда сильный порыв ветра врывался в серо-зеленое царство тайги, и могучие деревья недовольно начинали шуметь, разбрасываясь сломанными ветками.
Сегодня мне следовало в поисках держаться правого направления.
Прежде чем идти в глубь, пришлось прощупывать глубину снега. За ночь его прибавилось. Даже показалось, что на этой стороне реки снега больше, чем там, где лежит хвост самолёта. Может быть, из-за особенностей рельефа? Моя сторона была основанием горы. Хотя и на этой возвышались горы, но они, правда, начинались в нескольких километрах от реки. А если и был уклон, то он совсем не чувствовался.
Кое-как приловчившись идти почти по колено в снегу, я смело направился в тайгу. Казалось, что хруст от проламываемого мною наста разносился далеко по безмолвному лесу. Пройдя с десяток шагов, я останавливался. Оглядевшись, шел дальше. Когда я отмахал около двух тысяч шагов, то, порядком притомившись, подумал об отдыхе. Голод никогда не прибавляет силы и теперь мне ничего не оставалось, как сделать передышку и попытаться его утолить. Мне еще в кабинке пришла счастливая идея наколоть орехов, но не очищать их от скорлупы, на это могло уйти слишком много времени. От ужасной голодухи у меня не просто сосало под ложечкой, а буквально засасывало турбиной. Все мысли были о еде, причем в любом виде и количестве. Я готов был съесть даже уши мертвого осла или кусок музейного хлеба, выпеченного в урожайный 1913 год. Ни одна мысль о спасателях не пробилась через рёв голодного желудка.
«Вперед надо идти, вперед», — с чувством полного отчаяния уговаривал я себя двигаться дальше.
Медленно, но я все же шел вперед. Каждый шаг давался с трудом. Я жутко устал и отупел; меня качало от четырехдневного вынужденного голодания. Силы были почти на исходе.
«Кресло», — как-то заторможено констатировал я, увидев велюровую ткань, присыпанную снегом.
Забавно, но, увидев кресло, я тупо прошел дальше ещё метров пять. Остановился, медленно развернулся и уставился на него. А затем, опрометью бросившись назад, я оступился в снегу и упал, но моя рука все-таки дотянулась до кресла. Когда-то мягкая ткань стала твердой, как камень, но это уже не имело никакого значения. Важно, что это кресло из моего самолёта.
— Есть! Нашел! — взвыл я.
Спасён!
Разумеется, искать обломки самолёта нужно было где-то здесь…
— Искать, искать и еще раз искать, — возбужденно приговаривал я.
Окрылённый находкой, я быстро пошел вперед, присматриваясь к каждому подозрительному бугорку, под которым могли находиться другие обломки самолёта. В невероятном лихорадочном возбуждении, меняя направление, иногда падая в снег и вновь поднимаясь, я продолжал рыскать в поисках разбитого лайнера. Снег забился в ботинки, под джинсы и даже за воротник куртки.
Поделиться книгой: