Помоги проекту - поделись книгой:
Минут через десять, когда все основание костра было объято пламенем, меня стали терзать некие сомнения. Честно говоря, я думал, ель почти мгновенно будет охвачена пламенем. Но, судя по тому, что огонь охватывал еловые лапы с черепашьей скоростью, ожиданиям моим вряд ли было сужден оправдаться.
— Обманули, обманули, — подавлено шептал я, — обманули с Дедом Морозом, которого не существует, обманули и с елкой... Ведь все детство мне долбили, что новогодние елки горят, как свечки, и являются причиной многочисленных пожаров...
В какой-то момент показалось, что удача все же смилостивилась и повернулась ко мне лицом. Словно по мановению волшебной палочки, дерево резко вспыхнуло, озарив мою радостную физиономию. Но не долго музыка играла. Огонь почти также резко угас, только небольшие языки пламени лениво лизали обожженный ствол.
Я стоял пораженный и подавленный. Мой большой сигнальный костер развалился, превратившись в несколько отдельных костерков, слабо догорающих под сенью опаленного дерева. По моим расчетам, огонь должен был полностью поглотить дерево, от низа до самой макушки. В действительности получилась так, что огонь даже не дошел до середины дерева.
— И с чего это я взял, что идея с костром была такой замечательной? Это же надо, горбатиться изо всех сил, чтобы понять, какой я придурок!..
Грустный монолог о моей невезучести продолжался долго. Я стоял и поливал себя грязью, украшая себя самыми некрасивыми эпитетами. Закончив сеанс психотерапии и лечения моральной грязью, я почувствовал себя немного лучше и потащился в каморку. Однако горечь от неудачного предприятия была довольно сильна. Снова шире вселенной было горе мое.
В каморке было холодно и темно, только очаг слабо светился желто-оранжевым пятном. Дав огню пищу, я приземлился на свое обычное место и призадумался. Думы мои были черные и тяжелые. Перспективы еле вырисовывались из густого тумана безнадежности, но ничего хорошего не просматривалось. Как никогда прежде я ощущал себя в ловушке, из которой никак не мог выбраться. Подобно сказочной лягушке, упавшей в горшок со сливками, я сбил свой кусок масла, но он был мал, и выпрыгнуть из крынки не получилось. От этих мыслей мне стало холодней, чем от самого лютого мороза. Я еще подбросил дров, чего-чего, а этого у меня было достаточно. Я с упреком смотрел на огонь.
— Сколько же раз ты меня подводил, а?.. Такой маленький, но до чего же хитрый и злой, — сказал я огню, тот в ответ весело вспыхнул и плотоядно затрещал, пожирая хворост. Я все боялся, что начну разговаривать с сумкой, но моим самым верным и теплым слушателем и другом стал огонь. Грустно усмехнувшись, я окинул взглядом, полным тоски и отчаяния, прокопченную каморку.
Меня одолевали какие-то смешанные мысли, складывающиеся в абсурдную мозаику, выложенную сумасшедшим художником. Из великого их множества не было ни одной путной. Идей, способных ответить на вопрос «что мне делать?», не имелось. Все было очень плохо. Апатия овладела мною. Я закрыл глаза и принялся ждать, именно ждать, больше ничего другого мне не оставалось. Чего я ждал? Не знаю. Может быть, чуда. Говорят, когда рациональное не способно уже помочь, то остается надеяться на что-то сверхъестественное.
Но ничего не произошло. Божественное провидение проскочило на красный свет и скрылось за горизонтом, так и не заметив меня, сидящего в туалете самолета возле унитаза, в котором горел огонь.
Голод вернул меня к действительности. Холод и тяжелая работа съели калории, полученные во время обеда. Изголодавшийся организм требовал подпитки. Хочешь жить — умей готовить, таким ребром был поставлен вопрос. Перечень моего провианта был более чем скромен. Немного вина, четыре пакетика чая, с десяток маленьких пакетов сахара, три банки красной икры и последний кусок колбасы. Вот и все!
— В принципе завтра можно заготовить орехов, — сам себе предложил я, — какая-никакая, а все же еда.
В основу ужина я положил супец, в этот раз без овощей. Для пущей наваристости и калорийности было решено уменьшить порцию воды почти вдвое, до двухсот пятидесяти — трехсот граммов. На второе пошла икра.
— Пусть будет полбанки, — вздохнул я, — ну и горячее вино вместо компота и десерта. Пожалуй, можно бросить в вино немного сахара, хуже от этого уж точно не будет.
Ужин поднял мне настроение, а вино скрасило горечь неудачи. В каморке было тепло. Все бы ничего, да вот зубы опять стали донимать. Боль казалась терпимой, но одна мысль, что она пришла надолго и теперь мне нечем ее задобрить, огорчала.
— Сегодня я допью открытый пакет с вином, — сказал я, — а завтра? Что завтра? А завтра будет видно.
Я еще сделал глоток вина и закрыл глаза. Тишину нарушали потрескивающие в очаге дрова.
— Интересно, сколько сейчас времени? Наверное, не больше семи вечера… Черт, я даже не помню, какой сейчас день недели. Если суббота или воскресенье, то праздный народ сидит у телевизоров, или болтается по освещенным улицам, или наслаждается в кафе хорошим кофе и вкусными пирожными, или на вечерних сеансах в кино содрогается от ужаса или смеха… Но мне кажется, что сейчас обычный будничный день. Народ спешит после работы домой, дружно толкаясь в метро или сидя в дорожных пробках. И ведь самое удивительное, всех их кто-нибудь да ждет. Для одних готовят вкусный ужин, другим предназначается неприятный разговор и суровый, презрительный взгляд супруги...
«И так идет за годом год, так и жизнь пройдет, и в сотый раз маслом вниз упадет бутерброд, но, может, будет хоть день, может, будет хоть час, когда нам повезет... — напел я. — Тоска!»
Я снова приложился к вину, сделав маленький глоток. Вино шло легко.
— В сотый раз маслом вниз упадет бутерброд, — повторил я. — Нет, о еде лучше не вспоминать... Но о чем тогда вспоминать? О славных милых и коварных женщинах… Мне кажется, подходящая тема для сегодняшнего вечера. Кто знает, что будет завтра?
Я коснулся унитаза. Он оказался очень горячим.
— Замечательно. Камни хорошо прокалились.
В голову снова полезли идеи о марш-броске по замершей реке. Но теперь, после провала плана с кострами, я потерял уверенность в своих предприятиях, которые в последнее время терпели крах одно за другим. Как известно, люди делятся на две категории: на людей действия и на философов, предпочитающих ждать и спокойно созерцать мир. До последнего времени я относил себя к первой категории; теперь пришла пора сменить амплуа и объявить своим девизом — «Ждать и надеяться».
— Будь что будет, а отсюда я не уйду... Говорят, надежда умирает последней, она живучая, как кошка… Кстати, теперь я понимаю всю прелесть имени Надежда. Да! Это настоящий живой талисман. Мне вот не повезло, вместо Надежды я вытащил из лотерейного ящика судьбы Еву, змею…
Ироничная усмешка пробежала по моему лицу. Теперь все, что было связанно с Евой, вызывало у меня иронию, подчас просто убийственную. Это же надо, я так до сих пор и не понял, почему так страдал из-за нее. А стоило ли горевать? Не знаю. Ведь не сошелся же на ней свет клином, а?
Наши отношения охлаждались стремительно, как земной климат в американском блокбастере «Послезавтра»: еще вчера было жарко, а сегодня нагрянул полярный холод. Я не сразу заметил, что с некоторого времени Ева стала уделять мне свое «самое ценное время», когда она шла вечером от станции метро до дома. Тогда и раздавался ее редкий звонок. Но я слишком поздно забил тревогу. Она вскочила в вагон, а я остался на перроне, вслушиваясь в прощальный гудок уходящего поезда.
Однако просто так сдаваться не в моих правилах. Я был готов ковать даже остывший металл, ибо понял суть проблемы. Есть сложившееся мнение, что быт разрушает брачные союзы и связывающие их оковы, то есть действует по принципу ржавчины, медленно разъедающей железо. Смею вас заверить, и отсутствие быта так же пагубно для этих самых союзов. Короче, всего должно быть в меру, и тогда все будет хорошо. Мне вот только узнать бы свою меру!
Но для бытовой жизни требуется отдельное жилище, уединенное гнездышко, которого у меня не было.
— Будет, — сказал я и побежал в ближайшее агентство недвижимости. — Хочу срочно снять квартиру.
— Нет проблем, — ответили мне.
И в самом деле, на следующий день я получил ключи от убогонькой «однушки». Оставалось надеяться, на то, что Ева согласна с поговоркой: «с милым рай в шалаше». Но поговорка оказалась с секретом: понятия «милый» и «шалаш» находились в прямой зависимости друг от друга. Чем милее оказывался «милый», тем меньше было требований к «шалашу», и наоборот.
Мне пришлось хорошенько постараться, чтобы привести квартиру в божеский вид. День и ночь я в одиночестве корячился на стремянке, клея обои. Получилось даже очень ничего, но Ева не оценила моих стараний. Во всяком случае, в ее глазах я не заметил ни капли восторга.
— Послушай, старушка, как ты посмотришь на то чтобы перепорхнуть в это гнездышко? — с некоторым волнением, которое выдавал мой голос, спросил я.
Ева, молча перевела взгляд с отставших в углу недавно поклеенных обоев на меня.
«Все понятно», — подумал я.
Свет очей моих опалил меня лучами праведного негодования.
— Гм, кажется, я лажанулся… — пробормотал я.
Сначала Ева молча жгла меня взглядом, а потом перешла к вербальной агрессии. Критика ее была холодной, как лед, но полемически яркой. На меня обрушилась лавина обвинений и претензий. Что было дальше, вы знаете. Как говорится, финита ля комедия.
Глава семнадцатая
ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ. В ОСАДЕ
Мне снова приснилось, что я шхуна, погибающая в северных льдах. Мои мачты, паруса, снасти, все сковал ледяной хваткой негостеприимный Север. Он наказывал непрошеных гостей, вторгшихся в его царство. Здесь его земля и земля его детей, белых медведей и белоснежных волков, шустрых песцов и гордых оленей, всех тех, кто издревле жил под его властью. Здесь нет места чужестранцам и их удивительно красивым кораблям.
«Боже мой, как же болят шпангоуты, — сквозь однообразно ноющую боль подумал я, — еще немного — и льдины превратят меня в груду щепок и тряпок. А может быть, это к лучшему? Нет сил больше терпеть эти постоянные, изматывающие боли…»
Неожиданно льдины задрожали, и вместе с ними задрожал и я — корабль. Боль пронзила меня от киля до самой макушки грот-мачты. Лед на вантах с треском рассыпался, и поток ледяных осколков полетел вниз, с шумом осыпавшись на палубу.
«Все, конец», — подумал я.
Волки завыли мне реквием. Но вдруг, громадные поля-льдины ослабили хватку, и трещины указали мне путь на свободу, хотя мир вокруг меня продолжал дрожать, под несмолкаемый, протяжный волчий вой.
От сильного толчка я открыл глаза, не успев до конца проснуться, и тут же был буквально подброшен, при этом больно ударившись головой об стенку. Ничего удивительного не было в том, что я никак не мог понять, что же происходит. Вокруг тьма египетская, все прыгает, сверху сыплются снег и ветки, да еще какой-то омерзительный вой, раздающийся как будто над самым ухом.
Очередной толчок заставил меня ухватиться за унитаз. И только холод привел меня в чувство.
«Землетрясение», — догадался я.
Следующие, менее сильные толчки подтвердили мое предположение, развеяв всякие сомнения. Впрочем, минутный страх быстро испарился. Я сообразил, что мне не грозит быть погребенным под снежной лавиной или грудой плит и кирпичей рухнувшего дома.
Постепенно, минут за двадцать, толчки сошли на нет. Земля успокоилась. Все замерло, наступила тишина. Сверху, через поврежденную крышу, лился дневной свет.
— Вот это да! — удивленно и почти с восторгом прошептал я. — Вот это сила, вот это мощь...
Однако долго сидеть на холодном полу мне было не к чему, и я поднялся на ноги. Затекшие икры пронзила острая боль, словно тысячи маленьких иголок впились в мышцы.
Я зашипел от неприятной боли и принялся растирать ноги. Как назло, природный зов стал совсем невыносимым. И я, чтобы не лопнул мочевой пузырь, превозмогая сопротивление мышц, согнувшись в три погибели и держась рукой за причинное место, я выбрался на улицу.
Я пулей вылетел наружу, стараясь на ходу добраться до ширинки. В обычной обстановке дело это нехитрое, но здесь оно оказалось сверхсложным. В своей одежде я был похож на капусту в сотне одежек, да и бег вприпрыжку не способствовал ускорению дела.
— Ох, хорошо, — с умиротворением сказал я, когда дело дошло до финальной части, — как же хорошо!
По-кошачьи зажмурив глаза, от удовольствия покачиваясь под журчание веселого ручейка, я наслаждался жизнью, не думая о предстоящих испытаниях.
— Жизнь хороша, когда... делаешь это не спеша, — попытался я сострить.
Я внимательно осмотрелся. Наступило утро нового дня. К моей радости, утро было солнечным.
— И был вечер, и было утро, — неизвестно к чему сказал я.
Сначала мне показалось, что ничего не изменилось в привычном пейзаже. Все также стоят деревья, белый снег пушистым одеялом укрывает землю, ветки и шишки чуть слышно падают вниз. Но в следующее мгновение я осознал, что пейзаж стал немного иным. Несколько древесных стволов было повалено, снега заметно прибавилось. Похоже с ближайшей горушки сошла таки небольшая лавина. Кедровых шишек и сухих веток тоже прибыло, что не могло не радовать. Значит, я буду с дровами и какой-никакой пищей… Вот только не понравился мне глухой шум, доносящийся со стороны реки…
Нащупав в кармане нож, я стал по пояс в снегу пробираться к реке. Худшие мои подозрения оправдались. Из-за землетрясения ледяной панцирь, сковавший реку, лопнул. Освободившись, она вздыбила льдины, нагромоздив самые настоящие торосы, которые загородили русло. Я с тревогой смотрел, как на моем берегу медленно, но неотвратимо прибывает черная вода.
—— Ну и влип же я… — пробормотал я. — Только наводнения мне не хватало…
Я с трудом отвернулся от этого, притягивающего взгляд зрелища и зашагал к своему жилищу, но не успел я сделать нескольких шагов как…
— Вот дьявол!
На снегу в метрах десяти от меня действительно сидел «дьявол», одетый в серую шкуру. Волк был довольно крупным. Острая морда плотоядно оскалилась, когда глаза хищника встретились с моими.
От неожиданности и испуга я окаменел. Растерявшись, я никак не мог сообразить, что мне делать. Из ступора меня вывел волк. Зевнув, хищник поднялся, может быть, чтобы наброситься на меня, а может быть, просто потому что замерз. Я вытащил из кармана нож и вытащил лезвие. Солнечный луч остро блеснул на полированной стали. Не знаю, этот ли блеск подействовал на волка или у него были какие-то свои причины, но он повернулся ко мне хвостом и не спеша потрусил в сторону леса.
Говорят, к хищникам нельзя поворачиваться спиной. Это на них действует как сигнал к атаке. Поэтому я стал пробираться к своему обиталищу, стараясь не выпускать убегающего волка из поля зрения. А вдруг это только отвлекающий маневр и стоит мне зазеваться, как серый хищник настигнет меня?
— Утро перестало быть однообразным и пресным, — сказал я, запершись в своей каморке и вытирая мокрое от пота лицо. Сердце напряжено стучало, отдаваясь глухими ударами в висках…
Я прислушался, но никаких подозрительных звуков не услышал, кроме гула вырвавшейся из ледяного плена воды. В каморке было холодно, но светло. Землетрясение основательно попортило мою крышу. Оледенелая корка снега, образовавшаяся на навесе из еловых лап, распалась на отдельные куски, которые усеивали пол, красовались в погасшем очаге и раковине. Убедившись, что хотя бы дверца надежно заперта, я стал разжигать огонь, предварительно очистив очаг от снега.
Прошло совсем немного времени, и небольшой огонь вновь, словно цветок в горшке, ожил. Я настолько стал уважать огонь, что каждое утро, когда он вновь поднимался над очагом, приветствовал его. Я радовался ему и его теплу, которым он щедро делился со мною.
«Ну прямо как зороастриец», — думал я о себе.
Впрочем, жизнь — такая непредсказуемая особа, что без сюрпризов она просто не может обойтись. Кому-то она готова подсластить бочку дегтя, а кому-то тем же дегтем испортить бочку меда.
На этот раз она подбросила мне большую кучу сюрпризов. Первый заключался в том, что речка вышла из берегов и, похоже, мне угрожало наводнение. Второй — в том, что рядом рыскал волк и, наверняка не один. Третий сюрприз состоял в отсутствии солидного запаса пищи. Четвертый — в том, что дров в каморке почти не осталось. Пятый: крыша нуждалась в починке… И все эти неприятности были взаимосвязаны. Из-за волков я боялся выйти на улицу, чтобы пополнить запасы хвороста. (Хорошо, что я крепко спал, поэтому ночной запас дров был израсходован только наполовину.) По этой же причине нельзя было пополнить пищевой припас, собрав кедровые шишки, а заодно и починить крышу. Наводнение уже само по себе неприятность из неприятностей, к тому же, из-за него волки отрезаны от противоположного берега и у них нет возможности вернуться к самолету за пропитанием…
Я тупо уставился на ставшую необычайно ценной кучку дровишек и пытался сообразить, как мне выбраться из ловушки. А то, что я попал именно в ловушку, не вызывало никаких сомнений.
— Война войной, а завтрак — по расписанию, — сказал я себе, отринув тревожные мысли, и принялся шаманить над продуктовыми запасами. И вдруг меня озарило. В последнее время мне страшно не хватало обязательной части моего завтрака, а именно песни «Лето». Песни, которая сопровождала почти каждое мое утро, вырываясь из динамиков музыкального центра…
— За окном идет стройка, работает кран и закрыт пятый год за углом ресторан, а на столе стоит банка, а в банке тюльпан, а на окне стакан. И так идут за годом год, так и жизнь пройдет, и в сотый раз маслом вниз упадет бутерброд, но, может, будет хоть день, может, будет хоть час, когда нам повезет. Я жду ответа, больше надежд нету, скоро кончится лето. Это... — напевал я, стараясь заглушить тревогу.
Наконец скудный завтрак был готов. Я пристроился на своем обычном месте и ловко начал работать ложкой, поняв только сейчас, как же я был голоден.
Поделиться книгой: