Помоги проекту - поделись книгой:
Она вздохнула, скорчила забавную гримаску и развела руками. Ева рассмеялась:
— Так ты опять была безнадежно влюблена?
— Угу, — ответила со вздохом Вероника. — Он сказал, что ему нравятся блондинки… Короче, он точь-в-точь описал тебя… Ну, допустим, я бы могла перекраситься. И даже грудь увеличить. Попа же и без этого у меня шикарная, — Вероника смешно шлепнула по своей симпатичной попке. — Но мой рост — его-то не увеличить... Значит, не судьба! — девушка опять состроила смешную гримаску. Подруги засмеялись, но по глазам Вероники было видно, как сильно она переживает.
— Дурачок он, ничего не понимает в девушках! Ты — золото. Дай я тебя поцелую. Этот глупый обожатель блондинок не знает, что маленькие женщины созданы для большой любви.
Я смотрел в зал, когда подруги обсуждали сердечные дела, но, услышав последние слова Евы, повернулся к ним. Я посмотрел на Мартышку и увидел, что на самом деле она прикольная девчонка и что с ней кому-то будет очень легко и хорошо. Вероника поймала мой взгляд и улыбнулась.
Раньше я никогда не задумывался о так называемых знаках судьбы. И вот вспоминая в полном одиночестве события последнего года, я пришел к мысли, что кто-то там, наверху, подавал мне знак. Тогда я его не заметил... А вот сейчас подумал, что, наверное, не случайно заиграла в тот вечер песня из моего школьного детства: «Но яркий свет и долгий взгляд меня просили с тобой пойти потанцевать. Тепло руки, слова твои мне говорили, что ты мне нравишься...»
Чтобы как-то утешить Веронику, я пригласил ее на танец. Мы смотрели друг другу в глаза. Мне показалось, что они у девушки разного цвета. Правый выглядел коричневым, а левый — почти светло-зеленым. И это было так трогательно, что я готов был сделать для Вероники все, что угодно, отправиться за нею хоть на край света. И готов поспорить, что она чувствовала то же самое.
— Эх, ну и осел же я… Нужно было не пялиться на нее, а хватать в охапку и бежать, — сказал я себе.
Прожорливый, как акула, огонь снова потребовал подбросить ему дровишек. Да, нужно было именно хватать и драпать, устроить похищение сабинянок! Тем более что, на мой взгляд, Вероника весила чуть больше жирного домашнего кота! Я вспомнил, как меня тогда потянуло к этой миниатюрной девушке. Но ведь я осел, который слишком долго и чересчур много думает.
Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь признаться Веронике в этом, нахлынувшем вдруг чувстве, но Ева, словно заметила наш обоюдный порыв, и тут же пресекла попытку оживить древнюю легенду о похищении благородных девиц.
По лицу моей сердцеедки пробежала туча. Надвигалась буря.
— Ну что ты расселся, пошли танцевать, — рассержено сказала она, едва мы вернулись с Вероникой за столик, и схватила меня за руку.
Клуб мы покинули часов в семь утра. Повеселились мы тогда просто замечательно. Встреча с Вероникой как-то само собой забылась, тем более что в ту ночь мы ее больше не видели, а Ева о ней не заговаривала. Я думаю, Вероника ушла почти сразу после нашей встречи… Надеюсь, она ушла одна.
Сон никак не шел, и я еще долго вытрясал из торбы памяти многие уже почти забытые события своей жизни. Теперь у меня появилась возможность посмотреть на них со стороны и увидеть в несколько ином свете, в свете моего полного одиночества. И еще. Стоило мне закрыть глаза, как тут же появлялся образ Вероники. И от этого мое одиночество становилось еще тяжелее и невыносимей.
— Осел, какой же я осел, — долго приговаривал я, — ведь она была совсем рядом, нужно было лишь протянуть руку.
Свет же моего костра был слаб, но я решительно достал из кармана черный маркер и стал выводить на стене слова: «Con amore, V». Я хотел написать Veronica, но на первой букве ее имени маркер перестал писать. Горько засмеявшись, я оставил все как есть.
«Пусть V обозначает «Виктория», — подумал я и улыбнулся. — Победа…»
Ночь была долгой, и я подкидывал и подкидывал дровишки, ровно столько, сколько нужно было для поддержания терпимой температуры в каморке.
Глава шестнадцатая
ОГОНЬ МОЕЙ НАДЕЖДЫ
Серафим пребывал в прекраснейшем расположении духа. В такие моменты он мне очень нравился, ибо напоминал добродушного философа, беседующего со своими учениками и на каждое их замечание благодушно кивающего.
Серафим рассказывал о том, как вмешивался в мою жизнь, а точнее, в цепь неблагоприятных событий, отводя от меня падающий дамоклов меч. Передо мною вновь оживали те времена, и я каждый раз диву давался: оказывается, неожиданная встреча или глупый поступок могли привести к катастрофическим последствиям, но все обходилось.
Сейчас я казался себе слепым щенком, самонадеянно шагающим прямехонько к пропасти, и только постоянная бдительность старика-ангела спасала меня от больших неприятностей. Правда, иногда Серафим уходил в отпуск или отлучался по срочным делам, и тогда моя жизненная тропа резко сужалась до тонкого каната, протянутого над пропастью.
— Нет, будь моя воля, Серафим, я бы дал тебе большой и тяжелый золотой орден, — заявил я ангелу. — И это далеко не все, что ты заслужил на самом деле.
Старик любил похвалы, а я не видел в том ничего предосудительного.
— Мало того, — продолжал я, — я готов пойти к твоему работодателю и прямо заявить, что негоже такому трудолюбивому, умному, талантливому работнику прозябать на столь, на мой взгляд, недостойном поприще и наверняка, низкооплачиваемом!
Видимо, при этих словах старик смутился, он невнятно проблеял, что мои слова наилучшая из всех наград, что он всем доволен и не видит нужды беспокоить Самого такими пустяками.
Я еще некоторое время делал вид, будто собираюсь отправиться на прием к Господу, буквально заставив Серафима умолять меня, никуда не ходить.
О, если бы вы его слышали! Он разливался соловьем и аж светился от умиления.
Я, конечно, не хихикал в душе, как некоторые невоспитанные товарищи могут подумать. Нет, и еще раз нет! Я только лил бальзам похвалы на сердце старого инквизитора, которому злодеяния прошлой жизни не давали покоя. Я говорил ему: плюнь на все, старик, что было, то прошло. И он плевал, и ему становилось хорошо, как бывает хорошо коту, натрескавшемуся сметаны и лежащему на теплых коленях хозяйки.
Потом, ближе к вечеру, мы, устроившись поудобней, стали рубиться в шахматы. Хотя, если честно, я бы предпочел перекинуться в подкидного дурачка или расписать пульку, так как времени у нас было более чем достаточно. Однако старик заявил, что карты на небесах, находятся под категорическим запретом. Запрещено так запрещено, не плакать же по этому случаю!
Шахматы — игра размеренная и от нее можно получать удовольствие, если играть не с чемпионом мира. Так как играли мы на «интерес», то позволяли себе по ходу матча делать различные колкие замечания, причем большинство из них совсем не относились к игре.
Меня больше всего заботила моя вторая половинка, если так можно выразиться, едва удравшая от волчьей стаи. Однако Серафим заявил, что все будет у меня пучком, предложил не отвлекаться от игры и в доказательство своих слов ловко сожрал моего «офицера».
Спорить я не стал, зная, что ангел не подведет. Все находится под его чутким контролем.
На гибель «офицера» я ответил мощным контрнаступлением, в результате которого был продавлен центр вражеского фронта, при его обороне сложили головы: «конь», «офицер» и две пешки. На правом фланге мне также сопутствовал успех, ознаменовавшийся взятием на абордаж серафимовой «ладьи».
Мои успешные действия были встречены недовольным бурчанием, переходящим в возмущенное клокотание. Впрочем, старикашка быстро собрался с силами и нанес мне ответный удар, заставивший меня попятиться назад, оставив на поле две пешки и второго «офицера».
Я почувствовал легкое беспокойство, связанное с происходящим внизу. И надо признать, моя тревога была совершенно оправдана.
— Нет, ты только глянь, глянь, что там происходит! — воскликнул я, призывая своего шахматного оппонента переключиться на более экстремальное зрелище, чем вынашивание плана сделать шах моему королю.
— Весело, — одним словом оценил происходящее Серафим.
— Тебе смешно! Нужно срочно спасать его! Ну что ты сидишь, сделай же что-нибудь!
— Да не суетись ты! Видишь реку, волки ее не перейдут, по крайней мере, сегодня.
— Почему?
— Насколько я знаю волков, они редко переходят границы владений своей стаи, а это река и есть такая граница.
— Ну, теоретически могут ее перейти?
— Могут… Когда жрать будет нечего.
— Кстати, а почему они покинули самолет, там же полно… еды? — задумчиво вопросил я.
— Еды… — поморщившись повторил Серафим. — Так-то ты отзываешься о своих несчастных соплеменниках… — Он помолчал и, не дождавшись моей реакции, продолжил. — А в самолет волкам теперь не попасть…
— Это еще почему?
Наступило утро. Бросив в очаг последние дровишки, я вышел на улицу, чтобы сориентироваться в обстановке и вообще посмотреть, что к чему.
Рассветало, темнота ночного воздуха потихоньку разбавлялась светом наступающего дня. Багряное солнце окрасило горизонт и позолотило скалы на верхушках пологих гор.
— Что сулит нам день грядущий? — напел я и двинулся по всегдашнему утреннему маршруту.
Начало дня выглядело многообещающим, хотя в моей жизни было полно «многообещающего», и диву даюсь, сколько раз оставался я только с одними обещаниями. Если за каждый невыполненный посул я получал бы по рублю, давно бы стал миллионером. Поэтому я не особо настраивался на хорошее.
Возвращаться в каморку с пустыми руками было нельзя, и я жадно рыскал по округе в поисках дров. И нашел ведь! Аки голодный зверь я набрасывался на любую хворостинку, спеша набрать как можно больше, чтобы с добычей вернуться к родному очагу, который, словно дите малое, требовал пищи. Вернувшись, я поспешил накормить огнедышащего младенца, который с жадностью стрескал деревяшки и буквально на глазах преобразился в пылкого мальчугана.
Работа мне сегодня предстояла большая, а времени было не так уж и много, поэтому завтракать пришлось «на коленке». Выпив последнюю каплю горячего вина, я устремился в лес, по дрова. Задача, стоявшая передо мною, была архисложной. Как уже упоминалось, я задумал запалить в центре Сибири огромную свечу из ели. Надо думать, что дров понадобится не меньше того количества, что я собрал в предыдущий раз. И на все про все у меня было пять- шесть часов дневного времени.
Но, прежде чем приступить к лесозаготовкам я, на всякий случай, проверил при мне ли заветный нож. Он по-прежнему лежал в кармане куртки.
— Как говорится, если завтра война, то кое-кто у нас огребет по своим длинным носам, — пробормотал я.
Удалившись в лес метров на триста- четыреста от жилища, я понял, что дров здесь хоть пруд пруди. Бери и тащи, сколько сможешь, и слова никто не скажет, благо ближайший лесник от меня за несколько сотен верст. Хотя кто сказал — благо? Я бы все отдал, чтобы он был как можно ближе!
Впрочем, об отоплении каморки тоже не следовало забывать. Бог знает, что у меня выйдет с сигнальным костром, а запас, как известно, карман не тянет. Время от времени, я заглядывал в свое жилище, которое мне стало напоминать пещеру. Стены покрылись копотью, весь пол был усеян обломками веток, обрывками полиэтиленовой пленки, банками из-под икры и прочим мусором. Впрочем, этот «культурный слой» служил дополнительным теплоизолятором, ведь спать-то мне приходилось почти на голом полу… Подкинув в очаг очередную порцию топлива, я возвращался к сбору дров.
Притащив первые дрова к выбранной елке, к той самой, под которой находился мой клозет, я понял, что не имею ни малейшего представления о том, как следует правильно складывать костер вокруг ствола. Поверьте, это только на первый взгляд кажется, что навалил огромную кучу дров, поджег ее, и вот тебе большой сигнальный костер.
Отбросив множество вариантов, я остановился на обкладке ствола по принципу избяных венцов или средневекового костра для сожжения еретиков. Это позволит кислороду поступать в костер в нужном количестве. Нет кислорода — нет жизни, и огонь здесь не исключение. Я возлагал на него большие надежды, надеясь, что в его пламени сгорят все мои несчастья, горести и беды. Ведь если и это мое предприятие потерпит крах, то мне останется только молиться и готовиться к смерти, скорее всего от голода. Впрочем, меня также лихо преследовал его братец — холод, иногда просто нестерпимый. Мои несчастные руки, которыми я рылся в снегу, чтобы извлечь из-под него дровишки, совсем окоченели. Иногда мне казалось, что кровь в них превратилась в гель, медленно протекающий по сжавшимся жилам.
— Ох, как же холодно, — сказал я, сбросив очередную охапку дров, и с отчаянной поспешностью принимаясь за растирание почти бесчувственных замерзших ладоней. — Я так долго не протяну, боже мой, да когда же меня найдут? Еще один такой день — и я останусь без рук или без ног!
Особенно неприятно, что мои ладони и запястья были буквально изодраны в кровь мелкими сучками. Мне страшно не хватало архаичного и забытого любым горожанином инструмента — топора. О, как бы он мне пригодился! Валить деревья, пусть даже тонкие, без этого инструмента весьма несподручно.
Я проработал до обеда. Обед — святое дело и одновременно чертовски приятное занятие. От очага по каморке было тепло, я быстро разомлел и даже впал в дремоту. Сказалась накопившаяся усталость и недосып.
Наконец, очнувшись от сна и растерев лицо снегом, ибо только так можно было взбодрить себя, я принялся за кулинарию. Вода в котелке должна была вот-вот закипеть, и мне оставалось немножко подождать, положить овощи и колбасу, как всегда мелко порубленную. И только сейчас до меня дошло, что овощи у меня закончились, а колбасы осталось максимум на два котелка фирменного блюда.
— Беда, — вырвалось у меня, когда я, едва оправившись от шока, мысленно стал рассчитывать свой будущий рацион. Все указывало на перспективу испытания на собственной шкуре очередной диеты. — Что за свинство, а?! Я спрашиваю! Дня нельзя прожить без этих гребаных сюрпризов судьбы! Вчера волки, сегодня жратва кончилась! Черт! Вот дьявол! И вина почти нет!
И действительно, у меня оставалось ровно полтора литра вина. Еще неоткрытый литровый пакет с красной бормотушкой и пол-литра в откупоренном. Понимание того, что вино скоро закончится, причем окончательно и бесповоротно, лишило меня душевного равновесия, которое удерживало меня от падения в пропасть отчаяния и безнадежности.
Собрать остатки силы воли и не дать себе засохнуть — под таким девизом должен был пройти остаток сегодняшнего дня. В конце концов, у меня же есть чайные пакетики!
«Все, решено, — подумал я, — экономлю бормотуху и от души напиваюсь чаем…»
Кроме того, меня беспокоили санитарно-гигиенические соображения. Всем телом я чувствовал, что одежда, уже ставшая частью меня самого, давно требует хорошей сушки. Про стирку умалчиваю, ибо раздеться на таком морозе под силу только йогу или самоубийце. Сняв куртку, я брезгливо поморщился.
— Ну и вонь.
Острый, метко бьющий в нос запах был действительно совсем не парфюмерный, а от рубашки воняло и вовсе уж нестерпимо.
— Разит, как от бомжа в метро, — пробурчал я, снимая рубашку. — Надеюсь, я не стал носителем целого племени паразитов…
От увиденного я вздрогнул, ибо рубашка уже в нескольких местах, в основном на спине, начала преть. В проплешинах ткань распадалась на отдельные нитки. И та же ситуация была с майкой, когда-то белой, теперь же абсолютно серой.
Я присмотрелся к швам рубахи, этот ход я подглядел в кино, именно так врачи проверяли на вшивость всяких горемык. Конечно, ни черта я там не нашел, да и откуда насекомые могли взяться в промороженном лесу? Далее я стал сушить свое тряпье над огнем. Боже мой, какой же вонючий пар поднимался от моей одежды! Я думал, не выдержу и выбегу на мороз полуголым. Но согласитесь, из двух зол выбирают наименьшее, поэтому лучше быть вонючкой в сухой одежде, чем в сырой. Когда с просушкой шмоток было закончено, я приступил к кулинарным делам.
Размеренное помешивание супа «а ля Робинзон» постепенно успокоило мою нервную систему. Мне один знакомый психиатр говорил, что стоит психически больному человеку хорошенько поесть, как он начинает быстро успокаиваться. Не буду ставить под сомнение авторитетное утверждение, знаю одно: сытый человек всегда добрее злого.
Без прежнего энтузиазма я поглощал свое фирменное блюдо. Мне нестерпимо захотелось туда, где тепло и легко, а вокруг множество людей. Опростав котелок, я как мог вычистил его и начал растапливать снег, чтобы получить воды для чая. Чай получился славный. В качестве сладостей пришлось использовать тот самый «Сникерс» из дамской сумочки. Настроение стало заметно улучшаться.
— Впрочем, что-то я засиделся, — спохватился я, — уже давно пора работать... Никто за меня дров не натаскает и не зажжет огонь в этой глухомани!
Выйдя на улицу, я понял, что просидел больше, чем мог себе позволить. Еще не смеркалось, но как-то необъяснимо чувствовалось приближение вечера. У меня оставалось не больше часа на то, чтобы развести подходящий костер.
Проклиная себя за нерадивость, ибо я мог не успеть собрать нужного количества хвороста я стал поспешно рыскать по лесу и, не разбирая дороги, подтаскивать дрова к собранной куче. Три раза я врезался головой в деревья, стоящие в совершенно неподходящем месте. Я перестал обращать внимание на злобный холод, от которого жестоко страдали мои руки. Холод пощипывал мое лицо, ноздри смерзались, отчего дышать было сложно, но я все подтаскивал и подтаскивал дрова. Мне это казалось таким же подвигом, какой я видел в фильме «Коммунист». Только там герой валил дрова для паровоза, а я — для огромной сигнальной свечи. Но и в фильме, и здесь, в глухой тайге, нас объединяла одна цель — дрова.
Час подобной работы, и из меня можно было выжимать воду.
— Все, хватит! Иначе я упаду и не встану, — прошептал я, захлебываясь отдышкой. Я чувствовал, как пот стекал по моей спине не ручьем, а настоящей полноводной рекой.
День, закончив свою короткую вахту, подходил к концу. Скоро ночь вновь вступит в свои права. Если получится, то высокое пламя объятой огнем ели будет видно за несколько километров. С высоты же мой сигнал будет просматриваться еще лучше, что резко повысит мои шансы на спасение.
Наконец костер был почти готов. Согрев дыханием руки, я перешел к заключительной фазе — разведению огня. И я не вижу ничего удивительного, что у меня возникла «проблема с искрой», кажется, так говорят автолюбители. Вновь костер никак не хотел разгораться. Одни говорят, что от холода мозги работают медленнее, ибо он сковывает работу серого вещества. Другие утверждают обратное, что при жаре мозги разжижаются, мысли растекаются в разные стороны и продуктивность серых клеточек резко снижается. Не знаю, кто прав, но на этот раз я быстро сообразил, как мне выйти из возникшей ситуации.
Смотавшись в каморку и притащив баллончик с бензином для зажигалки и кусок пледа, я начал мастерить факел, обматывая материей конец длинной ветки. Щедро облив ткань горючей жидкостью, я, перекрестившись, выбил из «зиппо» огонь.
Факел легко разгорелся, теперь оставалось надеяться, что дровяная куча последует этому положительному примеру. Поднесенный факел был встречен дровами с холодной настороженностью. Однако горячий аргумент сделал свое дело, и, перестав сопротивляться, огромная груда дров стала весело разгораться.
Боже мой! Что я чувствовал, когда огонь поднимался все выше и выше, разгораясь и треща, распространяя вокруг себя тепло и свет, много света. Я смотрел на огонь и любовался его работой, он мне напоминал отважных альпинистов, карабкающихся по отвесным склонам гор. Прямо дух захватывало!
Поделиться книгой: