Семь песков Хорезма

— Ваше величество, вы их увидите. — Макниль расплылся в щедрой улыбке. — Мы хотели бы послать к вам в Хиву для изучения спроса и сбыта товаров своего человека. Этот господин перед вами.—Сэр Макниль указал на Бернса.— Дайте нам проводника и охрану — вот все, что пока от вас требуется.

— Ладно, хезрет-валя, ты получишь от меня надежных людей.

— О кэй! — Сэр Макниль щелкнул пальцами. На по роге залы появился слуга с подносом и медленно при близился к вставшему из-за стола англичанину. — Ваша величество, - продолжая улыбаться, сказал Макниль, — примите от Ост-Индской компании в дар этот кусок манчестерского сукна. Если оно вам понравится, мы ввезем его в Хорезм.

Аллакули-хан пощупал пальцами тонкое, зеленого цвета сукно, велел отнести его в карету и сам встал, дав понять, что хотел бы отдохнуть от застолья и утомительной дороги. Камран-Мирза, раскланявшись, взял хивинского хана под руку и повел в комнату отдыха.

XI

Шейх-уль-ислам Кутбеддин-ходжа не был на приеме у Камран-Мирзы — оставался при войске, расположившемся за городом. Шейх сам всегда решал, как ему вести в тех или иных обстоятельствах. Достаточно ему было сказать: «Ваше величество, Аллаху угодно, чтобы сегодня пребывало с вами недремлющее око ислама», и хан разрешил бы ему участвовать во встрече с правителем Хорасана. Но Кутбеддин-ходжа не произнес этих слов, а Аллакули-хан не счел нужным приглашать его с собой. Вечером, когда хан вернулся из Мешхеда к войску, Кутбеддин-ходжа, саркастически кривя губы, выго ворил:

— Повелитель, в последнее время мы только тем и занимаемся, что выполняем прихоти неверных. Мы раздаем милости и тем, и другим — то русским, то персам, и не замечаем, как приспускается все ниже к земле зеленое знамя пророка. Скоро оно будет волочиться, подметая грязь, оставленную капырами (Капыр — неверный).

— Не преувеличивай, Кути-ходжа. Мое посещение мешхедского дворца пойдет на пользу Хорезму, — самодовольно похвастался Аллакули-хан. — С нынешнего дня мы вступили в союз с инглизами. А это сулит нам победу и славу.

— Наша слава в карающем мече пророка, а не в мирных разговорах на хорасанских коврах, — возразил шейх. — Мы прошли Семь песков Хорезма, Мургаб, Герируд и половину Хорасана, мы съели половину запасов продовольствия, но не пополнили наши хурджуны ни одним зернышком, ни одной золотой монетой. Нас засмеют и предадут позору, если мы не привезем в Хиву рабов и золото. Пока ты сидел на коврах с Камран-Мир зой, мои люди донесли, что в Тегеране светопреставление. Все шах-заде покинули свои поместья и отправились на поиски благ. Каждый желает занять место умершего Аббас-Мирзы. В Тегеране идет резня за престол. Несколько принцев уже ослеплены, другие бежали, ища спасения, к турецкому султану. Русские хотят посадить на персидский трон младшего сына Аббас-Мирзы — Мухаммеда, британцы предлагают кого-то другого!

— Кути-ходжа, наверное, ты тоже хочешь отправить ся в Тегеран и посадить на шахский трон своего челове ка! — Аллакули-хан беззаботно засмеялся, чем не на шутку рассердил шейха.

— Повелитель, меня еще никто не уличал в легкомыслии. Только ты да наследник Рахимкули-торе в последнее время дергаете мою поредевшую бороду. Меня не прельщает Тегеран, но радует кровавая резня в нем, Кучанский, Боджнурдский, Горганский правители — все там со своими войсками. Самое время идти на чапаул (Чапаул — набег, налет) и захватить их несметные богатства! Другого такого случая не будет!

— Так ты думаешь, Кути-ходжа? — насторожился Аллакули-хан и, подумав, согласился: — Ну что ж, пожалуй, ты прав, мой старый ясновидец. Правда, неизвестно, как к этому отнесутся Камран-Мирза и наши новые друзья инглизы... Мы ведь не давали им обещаний не трогать боджнурдцев. Поднимай, Кути-ходжа, войска! Приказываю идти на Боджнурд!

В сумерках хивинские сотни снялись со стоянки и двинулись вдоль Туркмено-Хорасанских гор на запад, Заняв всю предгорную равнину, кони и пешие воины шли, вытаптывая посевы, очищая амбары с зерном, круша фруктовые сады и угоняя скот. Люди бежали от надвигавшейся лавины в горы или запирались в крепостях. Аллакули-хан приказал не останавливаться в малых кишлаках — не терять зря времени. Сделав несколько привалов в горах, хивинцы на третий день приблизились к стенам Боджнурда, окружили город и перекрыли все дороги и тропы, выходящие из него Раскинув лагерь на холмах, Аллакули-хан отправил к городским воротам несколько конных сотен с ультиматумом к жителям; без какого-либо сопротивления сдаться и сложить оружие. Ответ был самым неожиданным. Едва всадники приблизились к воротам, как со стен на них обрушился град камней и пуль. Пришлось отступить и скрыться за холмами.

Туркменскими сотнями командовали Рузмамед и Кара-кель. Вернувшись в ставку, оба, явно недовольные неумелыми действиями Кутбеддина-ходжи, склонили перед повелителем головы.

— Маградит, отведи свои войска от Боджнурда, пусть останутся в засаде только туркмены! — попросил Рузмамед. — Мы возьмем город хитростью. Через два-три дня, когда боджнурдцы увидят, что ты увел войска, в вернутся к прежней жизни, мои джигиты сразу же захватят город.

— Как вы это сделаете? — спросил Аллакули-хан.

— Рано утром персы начнут выгонять на пастбища скот, откроют ворота, и мы ворвемся в город.

— Это рискованно, — усомнился хан. — В Боджнурда десять тысяч человек, вам с ними не справиться.

— Маградит, один чабан справляется с отарой овец!

Хан улыбнулся, но тут над его ухом склонился Кутбеддин-ходжа и зашептал что-то тихонько. Аллакули-хан, слушая его, хмурился и кряхтел, затем велел Руз-мамеду удалиться. Когда юз-баши вышел из шатра, шейх зловеще засмеялся:

— Хан, туркмены хотят обмануть тебя. Они захватят самую дорогую добычу, а твои воины останутся ни с чем. Если говорить о привилегии, то ею должны пользоваться коренные хивинцы! Но ты, повелитель, больше всего заботишься о русских пушкарях и разбойниках-туркменах.

Шейх попал в цель, задев самолюбие стоящих возле хана хивинских биев. Сановники единодушно поддержали шейх-уль-ислама. Аллакули-хан, подумав немного, приказал взять Боджнурд приступом.

Двадцатитысячное войско, словно саранча, полезло на стены города, сваливаясь с лестниц в ров. Гремели замбуреки с холмов. Ядра свистели в воздухе, летя через стены. Русские пушкари с огромными орудиями на колесах карабкались по склону к главным воротам, чтобы прямой наводкой, единым залпом снести их. В складывающейся ситуации штурма эта была самая надежная мера. Это понимал хан, его приближенные и, конечно же, Сергей со своими пушкарями.

Склон был крут и каменист, а артиллеристы измучены походом. Им за время многодневного перехода пришлось хватить лиха через край. Сначала они мучались в барханах, когда даже могучие инеры не могли вытянуть из песка увязавшие по самые втулки колес огромные кулеврины. Артиллеристы, оголенные до пояса, грязные, потные, обессилевшие, орали на верблюдов и друг на друга. Словоречивые и надменные сановники - приятели Сергея — один за другим оставили его, как только Аллакули-хан приказал «разукрасить» пушкарям спину плетьми. Рахимкули-торе иногда подъезжал к ним, но явно не из дружеских привязанностей, а чтобы подбодрить их. Иногда он заставлял своих сарбазов помочь пушкарям. Дух в роте Сергея был явно подорван. Русские рабы никак не могли почувствовать на себе армейскую доблесть — уж слишком откровенно пренебрежительно относились к ним хивинцы. А после того, как выпороли Егора, Василька и других пушкарей, сникли вовсе. На каждом привале, прежде чем сесть к котлу за пшеничную кашу — ярму, Егор ложился на живот и заставлял кого-либо из своих смазывать спину дегтем. Исхлестанная плетью спина Егора заживала медленно. Кровоточащие полосы покрылись гнойной коркой. Спина сильно зудела. Ежедневные тридцативерстные переходы охладили пыл Сергея. Стал он осторожнее, осмотрительнее и от поговорки своей поотвык. Егор Саврасов заметил: «Ну что, голова садовая, смирился что ль?! Что-то мату твоего уже не слышно, ядрена вошь!» «Услышишь еще, — со злостью отвечал Сергей. — Попусту-то зачем его разбрасывать! Как бы этого Кути-ходжу за горло взять, вот тогда бы я выругался с удовольствием!» «Ну это ты брось, — испугался Егор. — Этим ты в себя, и нас всех порешишь. Я вот думаю, Серега, не устроить ли нам побег — места в Хорасане для этого очень удобные, сплошь горы да ущелья. Забьемся в какую-либо щель, как тараканы, а когда уйдут хивинцы, подадимся к Каспийскому морю. Там можно на корабль сесть». «Брось ты, Егор, эту блажь! — отмахнулся Сергей. — Сбежишь от хивинцев, угодишь в руки персов или курдов. А что касается меня, то для Сергея Лихарева дорога в Россию закрыта. Сам знаешь — почему». Гремели ружья и ревели люди — штурм продолжался. Пушкари, напирая плечами на тяжелые пушечные колеса, катили орудия к воротам. Камни и старые завалы из срубленных деревьев мешали им. К тому же персы со стены поливали пушкарей беспрестанным ружейным огнем. Верблюды, тянувшие пушки, корячились, запрокидывали морды и шарахались из стороны в сто рону. Несколько инеров были сражены пулями, как только орудия удалось выволочь на открытое место.

Произошел затор, пушкари растерялись и залегли за спинами убитых животных, спасаясь от пуль. Кутбеддин-ходжа, негодуя на нерасторопность русских, послал к ним свою охранную сотню, чтобы поднять с земли. Конники принялись сечь кнутами артиллеристов. Кутбеддин-ходжа поднялся на холм, где со свитой стоял Аллакули-хан.

— Ваше величество, из-за этих неуклюжих свиней мы не сможем ворваться в город. Я прикажу их всех высечь!

Хан не отозвался, продолжая наблюдать за штурмом. Прошло еще несколько мучительных минут, и вот он увидел, как артиллеристы подкатили два орудия прямо к воротам, зажгли запальники, дали залп. Дым окутал стену и ворота, грохот прокатился по предгорной равнине. Едва гул утих, послышался человеческий рев — это ринулись в пролом туркменские и хивинские сотня, сокрушая все на своем пути.

— Наконец-то! — злорадно выговорил шейх-уль-ис лам. — Но все равно я выпорю пушкарей за их нерасторопность. Этот «кость в горло» мстит нам.

Аллакули-хан помрачнел:

— Шейх, ты забываешь, что пушкарь принадлежит мне. И другие белые рабы — не твои. Хозяин их — Юсуф-мехтер. Помнится, года два назад ты жаловался, когда мехтер присвоил твоих быков и пахал на них, а теперь ты решил распорядиться рабами мехтера. Я хотел бы, Кути-ходжа, чтобы ты, храня чистоту веры и прибавляя дух войску, не переступал дозволенного.

Шейх смолчал, не посмел перечить, увидев, как налились кровью глаза хана. Еще мгновенье и он скажет: «Да кто же здесь хан — я или ты?!» Кутбеддин-ходжа вновь подался к осажденной крепости. Хан, помедлив немного, сел на коня и распорядился:

— Приказываю всех пленных — мужчин, женщин и детей — вывести к горам на Гюнаминскую дорогу. Ночевать будем в Гюнами, оттуда пойдем в Кара-Кала!

Приближенные хана поскакали к стенам города, откуда уже гнали пленных, скот и везли награбленное добро на лошадях, верблюдах и арбах. Плачем женщин и детей, воем собак и ржаньем лошадей огласилась предгорная долина. До вечера хивинцы, ссорясь и крича, делили добычу. Сановники хана, разъезжая на конях, наводили порядок, Рахимкули-торе подъехал к сидя щим возле пушек русским рабам, сказал, не слезая о коня;

— Сергей-ага, хан доволен тобой. Иди к нему,

— Ладно, схожу, — Сергей поднялся, вытирая рукавом покрытое копотью лицо.

— Ты бы умылся, Серега, а то вдруг Аллакули целоваться полезет, — съязвил Егор, — Ты же у него на особом положении.

Желтый кожаный шатер Аллакули-хана был окружен нукерами. За живым кольцом охраны сновали слуги, готовя в большом котле шурпу. Пахло жареной бараниной. Сергея пропустили к шатру.

Войдя, Сергей увидел Аллакули-хана сидящим у свечи перед Кораном. Хан, вероятно, читал или искал в священной книге понадобившуюся ему суру.

— Все ли пушки целы? — спросил он, оторвав от книги глаза.

— На трех разбиты колеса и поврежден один прицел. Но это поправимо.

— Ладно, топчи-баши, я доволен тобой. Останься, поужинаешь с моими людьми. Надо показать Кути-ходже, что ты любим мной, иначе он убьет тебя, а я и знать не буду.

Спустя час, когда ужин был готов, хан вышел из шатра и сел в походное кожаное кресло, сделанное в виде трона. Перед ним на ковре в тусклом свете зажженных свечей мерцали золотые блюда с мясом и фруктами. Личный повар Аллакули-хана, стоя на коленях, неспеша подавал ему в руки то кусок лепешки, то мясо на вертеле. Хан неторопливо пережевывал пищу, икал и сопел, глядя на стоявших полукругом сановников, среди которых был и Кутбеддин-ходжа. Когда дело дошло до щербета, хан твердо произнес:

— Хвала и почести русским пушкарям, ускорившим дело. Ты, Сергей, скажи своим урусам, что все они с этой минуты принадлежат мне и будут передаваться по наследству моим потомкам. А ты, Кути-ходжа, постарайся запомнить это.

Шейх не решился испортить аппетит маградиту — кивнул согласно. Хан встал, помыл руки и направился в шатер. Тотчас сановники подсели к оставленным блюдам. Сергей сел с ними, глядя со стеснением, как потянулись руки вельмож в общую огромную чашу с мясом. Он уже было осмелел и стал засучивать рукав на левой руке, но осекся, увидев алые глаза Кутбеддина-ходжи:

— Нечестивец, эта чаша для рук правоверных! Нельзя совать в нее грязные руки. На вот, держи, «кость в горло», — сунув ему в руки огромную кость, он развеселил сидящих, Только Рахимкули-торе не засмеялся, сказал с упреком:

— Кути-ходжа, я уже предлагал тебе эту кость, но ты ее, оказывается, даже не обглодал!

Сановники умолкли, Каждый из них подумал, что наследник не очень-то жалует шейх-уль-ислама. Шутки у Рахимкули-торе не получилось. Лишь Сергей не сдержался, засмеялся, и это только усугубило дело, Шейх вновь бросил на него уничтожающий взгляд,

— Капыр... да подавятся твоими костями гиены...

Сергей помрачнел, но смолчал. Молча зашагал по склону к дороге, где стояли его пушки и ели из жестяных котелков хлебово пушкари. Кара-кель с несколькими джигитами, поджидая Сергея, стоял на обочине, Он был суров, и губы его кривились в злой усмешке.

— Я пришел от Рузмамеда, иди, он ждет тебя...

Не сказав больше ни слова, Кара-кель зашагал по дороге в самый конец растянувшегося на целый фарсах войска, где находился обоз. Сергей последовал за ним, понимая: что-то случилось. Рузмамеда он увидел лежащим на арбе. Сердар был без сознания. Оглядев его, Сергей заметил, что левая рука Рузмамеда обмотана тряпкой. Спросил:

— Что с ним? Похоже, ему обрубили руку?

— Да, Сергей-джан, — жестко выговорил Кара-кель. Когда мы ворвались в город, Рузмамеда выбили из седла. Он упал, и рука его попала под копыто его же коня. Он попросил меня, чтобы я отрубил ему руку... Я это сделал.

— Но он же истечет кровью! — испугался Сергей и потянулся к завязанной руке Рузмамеда.

— Нет, Сергей-джан, кровь не потечет, — так же жестко возразил Кара-кель. —Мы остановили кровь. Джигиты принесли казан, мы налили в него немного масла и поставили на огонь, Когда масло закипело, я вынул саблю, отрубил кисть и сунул его руку в кипящее масло. Крови не будет, рука заживет... Но сердар не сможет быть сердаром. Одной рукой ему не удержать джигитов

— Дайте ему воды, — подсказал Сергей и, взяв из чьих-то рук кундюк, приподнял голову Рузмамеда и влил ему в рот немного воды.

Раненый застонал и открыл глаза. Они у него были мутными, зрачки блуждали, как у помешанного. Он не узнал Сергея — вновь смежил веки.

— Да, Кара-кель, дело плохо. Надо спасти сердара во что бы то ни стало. Надо найти лекаря. — Сергей обвел взглядом стоявших у арбы джигитов.

— Воля Аллаха, — отозвался Кара-кель. — Как захочет Аллах, так и будет.

— Я попытаюсь прислать ханского лекаря, — неуверенно пообещал Сергей. — Надо спасти сердара. — И зашагал к шатрам Аллакули-хана.

Спустя час он приехал с табибом...

Около полуночи войско двинулось на запад по предгорной равнине, оставив разгромленный и опустошенный Боджнурд на милость собакам и шакалам. Поделенные между воинами пленники, связанные веревками, шли за повозками и верблюдами. Скрип колес, храп и фырканье лошадей нарушали тишину ночи. Иногда раздавался го тут, то там женский визг и мужская брань — это изголодавшиеся по женщинам воины насиловали своих пленниц, оттащив в кусты от дороги, или в арбах. Дикий разгул и чудовищный цинизм победителей возмущали пушкарей. Сергей скрежетал зубами. Егор, матеря хана с его биями и джигитами, откровение костерил и Сер гея:

— Ты-то что ж не насильничаешь? Ты-то тоже у них — господин, белая кость? Аль своей Татьяне изменить боишься? Не бойсь, не скажем.

— Брось, Егор, не доводи до греха. Я ведь могу и того... зубы тебе выбить за такие выражения..

— Ладно, не пужай, хуже, чем есть, все равно уж не будет...

Остальные пушкари терпеливо молчали.

Через несколько дней пришли в Гюнаминское ущелье, расположились лагерем на холмах. Ниже по ущелью, виднелась персидская деревушка, а выше дороги в высоких, почти отвесных скалах — пещеры. Раскинув шатры, хивинцы сразу заговорили о зороастрийцах-гебрах, обитавших в этих пещерах больше двух тысяч лет назад. По преданиям, управляли тут мобеды — жрецы, отличавшиеся особой мудростью. Жрецы эти выдумали черную магию и все дикие обычаи. Своих умерших они выносили на скалы — прилетали орлы и склевывали мертвецов до костей. Когда же на Персию напал халиф Али, он отменил законы и обычаи огнепоклонников. Арабы стали уничтожать их. Теперь гебров в Персии почти не было, все переселились в Индостан.

— Любопытно бы взглянуть на эти пещеры, — ска-вал Егор. — Страсть как люблю старину. Только в старину и жили люди хорошо, не то, что теперь. Ты разреши нам, Серега, подняться на гору, а то и сам с нами айда — может, там что-либо подходящее сохранилось.

Сергей не заподозрил ничего худого в речах Егора, но желания лезть в горы не изъявил.

— Ладно, валяйте, только недолго, а то хан или тот же змей Кути-ходжа спохватятся.

Егор, Василек и еще восемь парней тотчас скрылись в ночном полумраке. Перешли через дорогу, полезли вверх. Сергей слышал, как посыпались камешки с горы, и на этом баста: исчезли, словно испарились, пушкари. Час прошел, другой — не возвращаются. Вот уже рас свет над горами занялся, а пушкарей все нет. Хотел было Сергей податься к пещерам, но один из оставших ся парней остановил его:

— Поздно спохватился... Бежали они... Вчерась еще сговорились, когда ты у хана пировал...

— Кость бы им в горло, — прохрипел Сергей, сознавая, в какое тяжкое положение поставили беглецы оставшихся пушкарей и его самого. Схватив за грудки парня, Сергей встряхнул его: — Какого же рожна ты молчал до сих пор? Мог бы и я уйти с ними, а теперь и всем остальным гибель.

— Да ведь побоялись они тебя. Егор сказал: у тебя Танька беременная в Хиве сидит — ты ни за что ее не оставишь!

— Сволочи, кость бы вам в горло! — заорал Сергей, потеряв всякую осторожность.

Пока сыпал матом и размахивал кулаками, из соседних шатров вылезли хивинцы, стали прислушиваться. Узнав в чем дело, всполошились сразу. Некоторые побежали на взгорок, к ханским шатрам, Приехал Рахимкули-торе с нукерами.

— Где твои люди, Сергей?

— А хрен их знает! — со злостью отмахнулся пушкарь. — Пока мы спали, они пошли пещеры смотреть. Может, еще и возвернутся — недавно отправились.

— Кара-кель где? — с хрипом выкрикнул Рахимкули-торе. — Он забыл, что ему приказано охранять пушкарей. Мы ему напомним!

Отыскали Кара-келя:- после сытного ужина он спал под фисташковым деревом.

На суету обратил внимание и Кутбеддин-ходжа, сразу выяснил, что происходит, сквозь зубы процедил:

— Ты... туркмен... исчадье ада... Если к рассвету пушкари не найдутся, я сам отведу тебя к палачу...

Ошарашенный Кара-кель бросился к коновязи, увлекая за собой свою сотню Рахимкули-торе, немного успокоившись, сказал Сергею:

— Пойдем, топчи баши, поищем твоих людей.

Десятка два воинов направились следом за ним к высоким скалам, в которых в свете лунной ночи зияли огромными черными глазницами пещеры гебров. Попытка подняться по отвесной стороне ни к чему не привела: заскользив на камнях, Рахимкули-торе отказался от своей затеи.

— Зайдем с другой стороны, с Гюнами...

Селение лепилось на склоне горы, за речкой. Держа ружья наготове, отряд переправился по небольшому мосту через поток и поднялся по склону к пещерам.

Заглянули в первую: в ней было темно, оттуда вылетела стая летучих мышей Значит, беглецы сюда не заходили. Вошли в соседнюю, зажгли факел. Светом вырвало из кромешной темноты огромное куполообразное жилище со слетами ударов кирок или топоров на стене. Из нее узкий лаз вел в другую. Ползком, один за другим, проникли в соседнюю, но и из нее уходил под стену точно такой же лаз...

— Похоже, все они соединены ходами, — догадался Сергей.

— Давай, давай, пойдем дальше, — заторопился Рахимкули-торе — Твои урусы не могли уйти далеко. Они где-то здесь!

Преследователи переходили из пещеры в пещеру, в уже потеряли им счет. Наконец, кажется, в восемнадцатой увидели вертикальный лаз во второй ярус. Взобравшись через него наверх, вновь оказались в анфиладе каменных комнат со следами копоти. Рахимкули-торе понял, что конца жилищам древних гебров не будет, и приказал возвращаться назад,

— Плохо дело, — сказал он Сергею. — Ты, топчи-бий, ответишь за побег рабов. Хан теперь не сможет тебя спасти. Наш древний закон повелевает наказывать не только преступников, но и тех, кто был рядом с ними. Твои оставшиеся пушкари знали о побеге, но не сказали маградиту. Все они примут смерть. Ты тоже умрешь.

Едва вернулись в лагерь, Сергея и оставшихся пушкарей взяли под стражу.

XII

Татьяна в поместье Юсуф-мехтера под присмотром служанки большого горя не знала. Скука лишь да постоянная тоска то по уехавшему мужу, то по далекой родине, где остались мать с отцом и младшая сестренка, угнетали ее. Когда Сергей уезжал, шел уже четвертый месяц ее беременности. Платьица прежние ей уже не лезли, пришлось купить несколько широченных хивинских, больше похожих на длинные рубахи. Меланья принесла ей с базара заодно и паранджу сартянскую. Сказала наставительно:

— Ты, Татьяна, не фыркай на эту черную сетку. Она только и может спасти тебя, если беда какая-либо нагрянет. По-ихнему, бусурманскому закону, с женщин нельзя срывать паранджу. Смертью карают того, кто посмеет это сделать

Татьяна покапризничала малость, примерила черную сетку, посмеялась над собой. Однажды Меланья собралась на базар, и Таня увязалась за ней:

— Погляжу хоть Хиву, а то и не видела толком. Когда в колымаге сюда везли, даже из дверцы не выглянула — боялась ослушаться.

Отправились с одной из жен Юсуф-мехтера, которую сопровождали не только служанки, но и нукеры, Мехтерша — женщина разбитная и словоохотливая. Ей с первого знакомства понравилась Татьяна. Едва вышли за ворота, ханша принялась тихонько показывать и пояснять, что есть что. Прошли женщины через Нанба зари — длинный крытый рынок, устеленный кошмами а циновками, на которых сидели с лепешками, разными пирожками и печеньем хивинцы. Тут же, только в сторонке, высились целые горы арбузов и дынь, виноград и яблоки на прилавках. Торговцы — сплошь кишлачные узбеки и сарты, и все мужчины. У каждого по одному, а то и по два раба-перса. Худы, в лохмотьях, глаза голодные — только и слышно, как покрикивают на них торгаши... Прошли дальше, на соседний рынок, Бакал-базари. Тут все под открытым небом. Слева и справа крытые лавки. На прилавках — тазы с белой патокой — мешалдой, на подносах халва разных сортов, конфеты белые — из муки и сахара, русский сахар в малых и больших головках. Таня попросила Меланью, которая знала по-сартянски: