Семь песков Хорезма

— Ты, Малашка, спроси у хозяйки, где русские купцы торгуют? Что-то русских не видать.

Мехтерша ответила, а Меланья перевела:

— Сами русские в Хиву не приезжают. У русских купцов служат в приказчиках татары — они и привозят товары.

— А что же русские-то, небось, боятся? — спросила Татьяна.

— Может, и ездили бы сами, да по хивинскому закону христиане в три раза дороже пошлину платят. Поэтому приезжают татары, — охотно пояснила мехтерша.

Побывала Татьяна и на вещевом, голубином рынках, мимо хивинских бань прошла. Показали ей и невольничий ряд, где рабов продают. Грязные и изможденные, пригнанные издалека люди сидели на полу, прикованные к кольям цепями. Откуда они — из Персии, России — не угадать: все бородатые и в драном тряпье... После того как повидала Татьяна Хиву, еще сильнее заныло у нее сердце. Поняла, что уже никогда ей не вырваться отсюда. Придется всю жизнь мыкаться среди хивинцев. «Вот если бы узнал обо мне, где я нахожусь, мой папаша да выкупил меня!» — иногда согревала ее робкая мысль. Но стоило Тане об этом подумать, как мечта ее рассыпалась в прах. «Если бы даже и нашли меня, и деньги прислали бы, то все равно бесполезная мечта. Ведь не одна я теперь: муж со мной, да и дитя уж на свет божий просится. Сергей-то — у него грех на душе; ни за что не согласится ехать а Расею, а одного его тут не оставишь. Пропадет с тоски без меня, а я без него там иссохну вся...» По ночам плакала Татьяна, уткнувшись в подушку. Сначала судьбу свою оплакивала, но вот прошло целых три месяца со дня ухода Сергея на войну, а о нем — ни слуху, ни духу, и застонало сердце о нем. Теперь уже не маменькой бредила Татьяна, не домом на взгорке, вокруг которого паслись на лугу гуси. Грезился ей Сергей днем и ночью.

Представал он перед ней весь в крови, на холодном песке. Видение это преследовало ее и сокрушало до изнеможения. Днем она металась по пустым, застланным коврами комнатам. Ее тянуло на айван, но едва она открывала дверь, у нее появлялось желание броситься вниз. Жуткий страх охватывал Татьяну, и она звала Меланью. Служанка, бросив дела, бежала к своей хозяйке с картами и начинала гадать на Сергея.

— Ты зря это убиваешься, милая, — принималась успокаивать Таню. — Вот, гляди, опять шестерка бубе* ная вышла — стало быть, дорога ему. Ей-богу, скоро приедет. А вот и сам он — король...

Таня верила и не верила картам, но все же гаданье успокаивало ее. Тогда она просила служанку сходить к мехтерше и разузнать об Аллакули-хане. «Как появятся о нем вести, так и о Сергее станет известно», — думала она. Меланья отправлялась в господский дом. Возвращаясь, докладывала:

— Ходють они по чужим землям хорасанским, дань с врагов собирають. Как соберут все золото, так и вернутся. Вот те крест, не вру. Сама мехтерша мне сказала. Ты, Татьяна, главное, тоске не предавайся. Живи, как все: мешай дело с бездельем — проживешь век с весельем.

В октябре Татьяна родила мальчика. Сбежались на крик ее чуть ли не все женщины подворья. Одни помогали Меланье, другие топтались на айване, предлагая свою помощь. Мехтерша прислала Татьяне сластей всевозможных, а через день-другой наведалась сама. Глядя на малыша, посоветовала:

— Назови его узбекским именем — Аллакули-хану понравится, он пришлет тебе богатые подарки.

Татьяна засомневалась:

— Можно ли такой грех на душу брать? А вдруг с дитем что-нибудь случится! Окрестить его надобно поскорее, а как приедет Сергей, он и назовет сына.

Мехтерша согласилась с ее доводами, и, вроде бы невзначай, обронила:

— Юсуф-мехтер вчера сказал, что Аллакули-хан с шейх-уль-исламом из-за русских пушкарей между собой ссору затеяли. Вчера гонцы приехали, были у нас в гостях. Рассказывают, вроде бы хан Аллакули хотел Кути-ходжу оставить своим наместником в Кара-Кала, а шейх воспротивился, не подчинился. Шейх приехал раньше других в Хиву и поднял на ноги всех ахунов и мулл, чтобы заступились за него. Святые наши отцы настраивают народ против неверных. Везде говорят, что Аллакули-хан связался с христианами, а о своих мусульманах совсем забыл. Мехтер мой послал к тебе, Таня, сказать, чтобы ты назвала младенца мусульманским именем и отдала в нашу веру...

Затряслась Татьяна от страха и несогласия:

— Не могу я этого сделать. Дождусь Сергея, он и решит!

Заплакав, сына прижала к себе, словно орлица орленка заслонила крылом. Мехтерша молча покивала, вроде бы согласилась, и ушла.

Ни мехтерше, ни Тане, жалкой пленнице, не дано было знать — отчего вдруг горсточка русских пушкарей наделала столько суеты в Хиве. Сам Юсуф-мехтер, конечно же, знал истинную причину ссоры между ханом и шейх-уль-исламом. Побег пушкарей — это только повод, а истина лежала глубже, была она в самом укладе жизни рабовладельческой Хивы. Аллакули-хан, по соображениям святых отцов, — выродок из всех ханов Кунградской династии, — плохо заботился о своих ближайших сановниках: биях, мехтерах, мехремах, ясаул-баши и прочих зажиточных людях, разбогатевших на рабах. Каждый из них держал в своей усадьбе не меньше сотни. У Юсуф-мехтера их было свыше четырехсот, а у Кути-ходжи — триста невольников. В Хиве только христиан, по подсчетам самого же мехтера, было свыше четырех тысяч душ. О персах и говорить нечего, Эти исчислялись десятками тысяч. Каждую пятницу пригоняли их на невольничий рынок в цепях, е колодками на шее.

Аллакули-хан тоже держал на своих загородных усадьбах и в садах несколько сотен рабов, в их числе и русских мастеровых мужиков, но он, в отличие от своих сановников, не дорожил рабами. До нынешней ссоры с шейх-уль-исламом Аллакули-хан уже не один раз на государственных советах оглашал письма Оренбургского и Астраханского военных губернаторов, в которых выставлялись требования о возвращении из Хивы русских невольников. Всякий раз, когда мехтер зачитывал такое послание, Аллакули-хан обращался к своей знати: «Ну что, уважаемые, не пришла ли пора подумать о прошении русских?» После таких слов на какое-то время воцарялась гнетущая тишина, а затем кто-нибудь начинал кашлять и раздавался жалобный голос: «Ай, маградит, надо ли всерьез принимать русские слезы? Они пишут письма ради забавы, а нам каково? Наше великое государство без русских рабов сразу ослабеет. Да и не мы ходим на аламан за рабами. Рабов пригоняют кайсаки да туркмены, а мы только платим разбойникам...» Аллакули-хан тогда начинал жаловаться, что в Европе его называют главным работорговцем, и нет никакой возможности доказать, что это не так. Единственное средство смыть с себя пятно позора — прогнать всех рабов из Хивинского царства. Тогда сановники дружно вступали в спор с Аллакули-ханом. «Возможно ли такое?! — первым начинал Кутбеддин-ходжа. — Хива не может существовать без рабов! Наши рабы делают все: сеют и жнут пшеницу, возделывают рис, растят сады и выращивают овощи. Во всех мастерских и кузницах тоже рабы. Рабы создали богатство и благо. Сами мы можем только повелевать. Нам нельзя жить без рабов!» — Кути-ходжа воинственно распалялся, хан же начинал морщиться, вздыхать и поворачиваться с боку на бок в своем кресле. Тогда Кути-ходже на помощь приходил Юсуф-мехтер. Этот был спокойнее и умнее. Он не дерзил, а добивался своего неоспоримыми доводами. На последнем совете, когда зачитали послание военного губернатора Оренбургского края генерала Перовского, и Аллакули-хан, как всегда, заколебался, Юсуф-мехтер вежливо сказал: «Маградит, я считаю, сегодня говорить о возвращении невольников опасно. Ныне не только твои близкие люди, но и наши воинственные соседи — туркмены — познают выгоду рабской, силы. После того как ты уступил им плодородные земли на хвостах наших больших каналов и они переселились туда из Семи песков Хорезма, то сразу же обзавелись рабами. Сами туркмены не могут ни сеять, ни собирать выращенное. Если все мы, твои верные слуги, и наши союзники-туркмены, возвратим рабов туда, откуда их пригнали, то нам самим придется браться за кетмени и впрягаться в сохи. Но это невозможно. Это было бы равнозначно развалу великого Хорезма...»

Теперь, когда из Хорасана вернулся Кути-ходжа и рассказал Юсуф-мехтеру о своей ссоре с Аллакули-ханом, визирь сразу же, хотя и с робостью, принял сторону шейх-уль-ислама. По вечерам, едва Хива погружалась в сумерки, на огромное подворье мехтера съезжались сторонники шейх-уль-ислама. Сидели на айване, судили, рядили, договаривались о чем-то. В поместье поселилась тайна, пока что необъяснимая тревога. О чем-то беспрестанно шептались слуги, косились на Сергеев дом жены мехтера, и даже бойкая мехтерша уже не заходила к Тане, не баловала ее гостинцами.

И вот однажды, проснувшись и выйдя на айван, Татьяна увидела сидящих внизу нукеров. Страх пробрал молодую мать до озноба. Она вернулась в спальню, взяла из люльки дитя, прижала к себе, словно в предчувствии беды. А тут и Меланья подоспела, бледная от испуга:

— Заарестовали нас всех, Таня! Не велено никому со двора выходить. Говорят, нынче хан Аллакули с войны возвращается. Вроде бы нельзя ему на глаза попадаться — лютый больно.

Закрылись женщины в комнате, принялись думать да гадать, к чему дело клонится. И вдруг донеслись глухие звуки барабанов и рев карнаев. Ясное дело — хан с войсками входит в Хиву. Меланья выскочила на айван, бросилась было вниз, но один из нукеров поднял длинную пику, приказал, чтобы вернулась обратно.

Тем временем на главной площади перед дворцом хана уже собралось великое множество народа. Оказалось, что Аллакули-хан вернулся еще вчера вечером. Въехал в ичанкале без всяких почестей. Ночью заседал совет ханских сановников, а теперь трубами и барабанами был объявлен арс — публичное зрелище, на кото ром свершались милости и наказания Тысячи хивинцев глазели на раззолоченные ворота ожидая Аллакули хана. Вот, наконец, появились его многочисленные сановники-амалдары и служители ислама в белых халатах и тюрбанах. Во главе этой могучей кучки — Кутбед-дин-ходжа и Юсуф-мехтер. Оба, поднявшись на возвышение, поклонились народу и милостиво пригласили занять места рядом с ними остальных придворных, идущих из ворот гуськом. Среди придворных — военачальники — бии, в битве они всегда находились по правую руку хана; несколько аталыков и два ясаул-баши. Последние тотчас отделились от свиты — на них была возложена обязанность распорядителей. Потянулись придворные помельче саном — мин-баши, кази-орду, главный улем, муфтий, реим, ахуны хивинских медресе. Немного задержавшись, чтобы обратить на себя внимание толпы, медленно и важно вышел Кази-Келан — главный судья ханства. За ним без всякой важности, даже со стеснением, поднялись на возвышение сыновья хана — Рахимкули-торе. и Мухаммед-Эмин. Наконец, выдержав паузу, быстро, словно задержался где-то по очень важному делу, стремительно появился сам Алла-кули-хан в расшитом золотым позументом халате и каракулевой шапке. Заняв место на троне, он хлопнул в ладоши, и публичный арс начался.

Один из ясаулов дал знак музыкантам. Четверо парней, прижавшись спинами друг к другу, вскинули над головой карнаи. Могучий рев раскатился над площадью и городом. Откуда-то, словно из-под земли, выскочили ханские нукеры и принялись расталкивать народ, и вот на улице, ведущей к ханской цитадели, появились всадники. Гордо покачиваясь в седле, каждый держал под уздцы запасную лошадь с двумя мешками. Позади всадников шли пленные персы. Привязанные веревками к хвостам лошадей, они, изможденные, плелись с опущенными головами. В драных халатах, многие босиком, иные с запекшейся на лице и шее кровью, они являли собой жалкое зрелище. Ясаул-баши дал знак, чтобы всадники остановились и слезли с лошадей. Затем он выкликнул имя юз-баши, кому предоставлялось право первым предстать перед владыкой Хорезма. Вперед вышел чернобородый хивинец лет тридцати, в шелковом халате и барашковой шапке, с саблей на боку. Это был герой многих походов Аллакули-хана — Арслан-пальван. Хан благосклонно улыбнулся ему, Арслан с помощыо джигитов отвязал с лошади мешок. Затем выволок один из них на середину площади, взялся за углы, перевернул, и из него, словно тыквы, посыпались отрубленные головы. По толпе прокатился возглас восхищения. Ясаул тут же пересчитал головы, отталкивая одну за другой носком сапога, взял со столика калам, записал на бумажке число принятых голов и отдал Арслан-пальвану. Герой отвел лошадей в сторону и направился с распиской во двор, к казначею, чтобы получить воз награждение. В награду выдавались халаты: за четыре отрубленные головы — четыре простых халата, за двенадцать — четыре шелковых, за двадцать четыре головы — четыре расшитых серебром, а за сорок — столько же парчовых, отделанных золотым позументом. Арслан получил шелковые халаты.

Следующим предстал перед ханом Ниязбаши-бий, Он отрубил головы многим врагам, но с собой их не взял, а привез пленного правителя Боджнурда, Белобородый перс был привязан к хвосту лошади и дрожал всем телом, ожидая своей участи. Расправа последовала без замедления. Два палача бросили старика наземь, подтащили к яме и отрубили голову, насадили ее на пику, чтобы выставить на крепостной стене, а тело бросили в яму.

Затем рубили головы тем, кто в бою посмел поднять саблю на воинов Аллакули-хана и зарубил хотя бы одного хивинца. Головы скатывались в кучу, насаживались на палки и отправлялись на стену. Толпы горожан, приученные к казням, как к самому обычному делу, то восхищались, то смеялись над смертниками: все зависело от того, как вела себя очередная жертва.

Последним было названо имя Кара-келя, сумевшего после трехдневной погони настичь двух из десяти бежавших пушкарей. Кара-кель на коне, подстегивая Егора и Василька камчой, выгнал их на площадь. Ханские нукеры вывели еще трех артиллеристов. Сергей вышел сам. Аллакули-хан некоторое время рассматривал их, затем перевел взгляд на Сергея, брезгливо усмехнулся и покачал головой, Ясаул-баши, дождавшись кивка хана, торопливо объявил приговор. И палачи, подхватив Егора и Василька, поволокли к дворцовой стене. Никто из стоявших пушкарей сразу и не понял, что собираются с ними делать, И только когда диким криком завопил Василек, а вслед за ним и Егор, все поняли — их посадили на кол. Смерть эта была самой мучительной, ибо наступала она не сразу. Душераздирающие вопли друзей потрясли Сергея, и он, понимая, что такая же участь ожидает и его, оттолкнул плечом нукера и выскочил на середину площади:

— Ну, хан, дорогой маградит, хороша твоя милость, да еше хлеще твоя ярость и злость! Ты что же делаешь, кость бы тебе в горло! Да отруби нам лучше головы, чем издеваться-то! Сжалься же ты, не стыди перед народом, дай умереть молча!

Хан усмехнулся, повел бровью, и Сергей мгновенно оказался на прежнем месте. Вскоре выволокли пушкарей и принялись сечь розгами: по семьдесят девять ударов выдержал каждый. Это было высшее наказание плетью. Полуживых, потерявших сознание пушкарей оттащили от места расправы, побросали в арбы и отправили в Чарбаг. Сергея не тронули. Уже встав с трона и собираясь уходить, Аллакули-хан сказал ему:

— Прощаю тебя в последний раз, топчи-бий. Больше милостей от меня не жди. Я буду молить Аллаха, чтобы этот день пошел тебе на пользу... Моли и ты своего Бога, если веришь в его могущество...

Ошеломленный Сергей, уже было поверивший в собственную смерть, но вырвавшийся из ее костлявых лап, вел себя, словно помешанный. Народ растекался в площади, торопясь взглянуть, как палачи насаживают на жерди и выставляют на стене отрубленные головы, а Сергей метался из стороны в сторону, не зная, куда идти. Чья-то жесткая рука легла ему на плечо. Он вздрогнул и увидел кучера Юсуф-мехтера:

— Топчи-бий, мехтер послал за тобой, он ждет в повозке.

Сергей покорно направился следом за кучером к воротам дворца и сел в крытый фаэтон. Юсуф-мехтер потрепал его по заросшей щеке, покачал головой:

— Дорогой топчи-бий, ты давно не юнец, а ведешь себя, как ребенок. Маградит доверил тебе большие пушки и наделил властью бия...

— Ладно, Юсуф-ака, не надо меня учить, Я хватил столько лиха, что тошнит. Скажи-ка лучше, жива ли моя жена?

— Жива твоя красавица, что с ней сделается! — заулыбался мехтер. — А гы разве ничего не знаешь о ней? Ну, тогда я первым поздравляю тебя с рождением сына!

— Да что ты говоришь?! — с недоверием воскликнул Сергей.

— Сына она тебе подарила, а ты — отец непутевый. Пора за ум браться. Ты — главный пушкарь, рука у тебя должна быть железная...

Едва въехали во двор, Сергей выскочил из фаэтона и побежал к дому. Татьяна с сыном на руках, плача, встречала его. Тут же радостно причитала Меланья, Сергей обнял жену, взял младенца, заглянул в личико, отвернув край пеленки, вернул Татьяне и зашумел на Меланью:

— Баню мне, старая, да поскорей! Бельишко сыщите свежее, а то все, сгнило на мне от грязи и пота! — И сбежав с айвана, взялся рубить дрова.

Вернулся чистый, порозовевший, но заросший щетиной, как дикарь. Сбежались, услышав голос пушкаря, русские невольники с мехтеровского подворья. Меланья поставила самовар. Потом пили чай. Да что там, разве насытишь радость чаем! Принесли мужики самогон, выпили — захмелели. Всплакнули, поминая Егора и Василька Сговорились выкрасть их тела да похоронить по-христиански.

На другой день к вечеру пошел Сергей к цирюльнику. Вечер был теплый, настроение у пушкаря — хмельное. У хозяина при виде Сергея глаза заблестели. Усадив на лавку, принялся стричь его, расспрашивая о походе, об Аллакули-хане и обо всем прочем, что повидал пушкарь. Сергей заметил, уж больно говорлив цирюльник, но отчего—догадаться не мог. «Небось, думает, золота я целые горы из Хорасана привез, сейчас им буду расплачиваться. Жди, как же... Впрочем, на радостях можно дать сарту золотой тилля! Пусть помнит русскую щедрость!»

Цирюльник смахнул салфеткой с Сергея остриженные волосы, подбрил и подрезал бородку, поднес к лицу зеркало Сергей поднялся, вынул из кармана золотой, подал цирюльнику. Тот небрежно махнул рукой:

— Не надо, дорогой мой. Зачем мне? Моя работа стоит не больше двух медных таньга. Ты человек щедрый, это я знаю. Не откажись, зайти ко мне в дом, разговор к тебе имею.

— Ну что ж, можно, если по делу,

Сарт, мягко ступая по дорожке, провел Сергея через двор к жилому дому, пригласил в комнату, усадил на ковер, вышел и вскоре вернулся с молодой женщиной, На руках она держала ребенка и стыдливо смотрела себе под ноги.

— Топчи-бий, пожалей нас, — взмолился цирюльник. — Куда я теперь ее дену. Кому она нужна с мальчишкой? Это моя дочь.

— А чей мальчонка-то? — не понял Сергей, приглядываясь к дочери хозяина, и вдруг вздрогнул и умолк.

Перед ним стояла Юлдуз. И надо было понимать, что младенец — незаконнорожденный сын Сергея. Пушкарь растерялся, руки его зашарили по одежде — принялся он ощупывать себя, словно что-то потерял, «Да нет, не может быть, — думал он. — Неужели она тогда забеременела... Видимо, судьба смеется надо мной».

Растерянность гостя цирюльник понял по-своему:

— Топчи-бий, не надо мне золота, — сказал он.— Возьми ее даром. Кроме тебя у нее никого не было. Я продал ее мехтеру для тебя. А теперь у нее от тебя сын. Возьми Юлдуз вместе с сыном к себе. Мы знаем, что у тебя есть русская жена. Однако ты знаешь—в Хиве вторая жена для мужа не помеха. По Корану можешь содержать четыре.

— Но я же христианин! — расстроенно возразил Сер гей, подойдя к Юлдуз и заглянув ей в глаза. Они, как в тогда, в шалаше под Истемесом, были наивны и полны мольбы.

— Возьми нас к себе, — всхлипнула Юлдуз. — Я буду мыть ноги твоей русской жене, ничем не обижу ее.

Сергей не отозвался, лишь тяжко вздохнул и торопливо достал из кармана золотые. Сунув их в руку Юлдуз, он, не глядя более в ее умоляющие глаза, вышел и быстро зашагал по двору.

Часть вторая

I

Оренбург жил тихой размеренной жизнью. Особых тревог обыватели казацкой столицы не испытывали. Разве что слух иногда прилетал о разбое киргизов-кайсаков, и гомонили тогда на базаре у торговых лавок бабы. Но куда более велось толков о новом военном губернаторе Перовском, который «сам собой красив», — под курчавой, по-цыгански, шевелюрой суховатое, с утонченными чертами лицо, усищи вразлет, да и силой Бог не обидел, при случае мог, когда дело доходило до молодецких шалостей, запросто согнуть подкову. А самое главное, сей новоявленный генерал такой фортель выкинул, что и забыть о нем невозможно. Впрочем, не его в том вина. Сами они, два чванливых генерала, на колючие рога напоролись. Ни Жемчужников, ни Стерлих знать не знали по своей тупости, что Перовский — ближайший приятель самого государя императора Николая Павловича. Раньше, когда царь еще в великих князьях ходил. Перовский значился у него в адъютантах. А как стал великий князь государем, послал он своего приближенного Оренбургским округом править...

В Оренбург Перовский приехал в небольшом для военного губернатора чине генерал-майора. Приехал не в карете, запряженной цугом, как до него тут ездили правители края, а верхом из жеребце в сопровождении небольшого отряда конных казаков, Обыватели Орен бурга, в основном татары, встретили нового начальника с большим почетом, Мурза Тимашев, преподнеся щеголеватому генералу хлеб-соль, предложил ему поселить ся в собственном доме. Дом Мурзы стоял на главной улице и считался самым богатым в городе.

Оглядывая двухэтажный особняк с балконами, Перовский с благодарностью сказал:

— Спасибо тебе, Мурза Тимашев. Дом твой — и впрямь одно загляденье. Да и некуда мне больше стучаться. Господа военные к себе не приглашают. И не только не приглашают, даже не соизволили встретить. Что-то не видно ни командира 28-й пехотной дивизии генерала Жемчужникова, ни его ближайшего помощника генерала Стерлиха. Не знаешь, в чем причина их отсутствия?

— Откуда мне знать, мы люди маленькие, — раскланялся, улыбаясь с хитрецой, Тимашев.

— В городе они или в отъезде?

— В крепости, рядом. Где же им еще быть.

— Ну ладно, в остальном разберусь сам.

Расположившись, генерал Перовский отправился в штаб округа, но и там ни Жемчужникова, ни Стерлиха не нашел. Что за чертовщина?! Что еще ва афронт? Сыскался один из офицериков, сообщил несмело:

— Их превосходительства считают неудобным для себя первыми посещать низшего по чину. Оба они генерал-лейтенанты, а вы, ваше превосходительство, генерал-майор.

— Вот оно что! — удивился Перовский, в усища дунул, отчего они веером разошлись. — Этого они от меня никогда не дождутся!

Не мешкая, взялся генерал за наведение порядка в городе. Заложил несколько казенных домов и о доме военного губернатора позаботился, угрохав на него сто шестьдесят четыре тысячи рубликов. Велел заодно построить башкирский двор, для чего вызвал из Санкт-Петербурга архитектора Брюлова. Тот изготовил чертежи огромного здания готического стиля. Взялся генерал и за другое: поехал он по станциям и военным постам, дабы укрепить пограничную линию. Только успел выехать, и сразу затревожился от жутких рассказов об уводе русских в Хиву. Поведали ему о том, как захватили ночью киргизы офицерскую вдову Степные разбойники не брезгали ничем: то казака с поста утянут, то мирянина, вышедшего в степь, то рыбака с Урала. До ложили казаки, а купцы татарские, бывавшие в Хиве, подтвердили, что находятся в рабстве у хана до четы рых тысяч русских И это только в самой хивинской столице, а сколько их по городам малым и кишлакам значится, одному Богу известно.

Сел Перовский за докладную записку о положении в киргизских степях, а генерал-лейтенант Жемчужников тем временем настрочил и отослал свое письмецо в Петербург в военное министерство, к самому министру. «Не изволите ли указать, Ваше превосходительство, как вести мне, генерал-лейтенанту, с генерал-майором Перовским? Было бы, вероятно, благоразумно самому генерал-майору первым нанести мне визит...»

Ответ последовал без промедлений: «Предлагаю тотчас, по получении сего распоряжения, явиться Вам к своему начальнику — корпусному командиру свиты его императорского величества, генерал-майору Перов скому и доложить, что за нарушение правил обычной военной подчиненности Вам, генерал-лейтенанту Жемчужникову, велено подать в отставку...»

Прокатившийся по Оренбургу слух о полном поражении генерала Жемчужникова немало позабавил обывателей Посрамленный пехотной дивизии командир ночью, чтобы на стать всеобщим посмешищем, отправился в свое имение А еще через некоторое время пргска-кал в Оренбург дипкурьер с царским указом о пожаловании Перовскому звания генерал-лейтенанта Вместе с указом было доставлено распоряжение «Говорить о походе на Хиву преждевременно. Подобное предприятие потребовало бы больших затрат..» Разрешили, однако, Перовскому задержать всех хивинских купцов, торгующих в Оренбурге и Астрахани, и заняться обменом пленных.

Хивинцев вместе с товарами на полтора миллиона рублей взяли под стражу, а Аллакули-хану послали ультиматум: «Не отпустишь из неволи всех русских пленных — не видать тебе твоих купцов!»

Хан дрогнул — прислал двадцать пять пленников. Все они оказались людьми старыми, прожившими в рабстве по тридцать-сорок лет Перовский рассудил; «Менять одного за одного было бы несправедливо!» Выслал в ответ всего пятерых хивинских приказчиков.

Аллакули-хан поразмыслил и в другой раз прислал тоже пятерых пленников.

Перовский разгневался: «Черта-с два с этого хана возьмешь! Так можно до ста лет торговаться!» Вновь написал письмо государю о необходимости похода на Хиву. И опять последовал отказ и совет дельный — обживать надобно киргизскую степь: постепенно постам и хуторам продвигаться к Аральскому морю.

Заложил тогда генерал-лейтенант Перовский военные укрепления в киргизской степи: одно на Эмбе, в пятистах верстах от Оренбурга, второе на Ак-Булаке — на сто семьдесят пять верст дальше, у озера Чушка-кель; одновременно форты на Каспийском море, в заливе Кайдак, на урочище Кизылташ. На оборонительной линии поселил казаков на станциях и названия им дал: Императорская, Наследника, Константиновская, Николаевская и Михайловская.

Укрепления заселены были небольшими гарнизонами, однако разбои в степи не прекратились. Исчезали часовые с постов, казаки на пути из Оренбурга на Эмбу, рыбаки на каспийских заливах. Весной киргизы угоняли крестьян с пашен. Обнаглели вовсе.

К богатым казакам на Урал посылали помещики своих крепостных — эти артели были под особым присмотром у аламанщиков. Как-то к преуспевающему хуторянину-казаку Зайчикову, занимавшемуся хлебопашеством и торговлей, пришла батрацкая ватага в сотню душ, в основном, молодые девки и парни из соседней Уфимской губернии. Рачительный хозяин специально для батраков соорудил на краю поля сарай для жилья. Разместились пришлые в нем, осмотрелись и вышли на покос хлебов. Ночью, когда уснули мертвецким сном, внезапно налетели степные разбойники выгнали нагайками всех в поле и увели в степь. Хозяин лишь в полдень поднял тревогу, когда от разбойничьей шайки и след простыл. Несколько дней потом рыскали по киргизским степям отряды уральских казаков, пы таясь напасть на след грабителей, но тщетно — вернулись ни с чем.

Доложили о случившемся генералу Перовскому — тот брови сомкнул в гневе, зубами заскрипел в кулаком по столу стукнул:

— Хватит терпеть! Кончилось мое терпение!..

Выехал генерал в Петербург, и через две недели предстал с прошением о необходимости воинского поиска в Хиву перед военным министром графом Чернышевым. Граф, выслушав Оренбургского военного губернатора, с сомнением усмехнулся, губы скривил, руками развел театрально. Всем своим видом выразил, что разговор этот доставляет удовольствие точно такое, если бы он говорил не со сведущим в важных государственных делах, а каким-нибудь гимназистом или кадетом. Перовский уловил это и тоже принял соответствующую позу. Подошел к окну, отодвинул тяжелую зеленую штору, открывая вид на главный портал Зимнего дворца и Александровскую колонну. Сказал с сожалением:

— Велика Россия, и могущество ее велико, а справиться с рабовладельческой Хивой не может.

— Да уж такова она, Хива, словно старая ведьма пыхтит, ворчит и злобствует посреди необъятных пустынь, — иронизируя, с некоторым высокомерием заговорил Чернышов. — С Каспия к ней не подступиться: две недели надобно по безводным пескам идти, а от Оренбурга втрое дольше. Колодцев на пути маловато, и все маловодные. Роту или батальон еще можно напоить из такого колодца. Но ведь на Хиву идти — несколько полков надо с собой брать, тысяч пять лошадей, тысяч двадцать верблюдов. И всей этой скотине воды подавай, иначе подохнет.

— Зимой идти надо, когда в степях снега много, — возразил Перовский. — Снеговой водой можно стотысячное войско напоить.

— В зиму пойдешь—весь отряд заморозишь и сам Богу душу отдашь, — строже заговорил Чернышов.— Или неизвестно тебе, Василий Алексеевич, какие крутые бураны свирепствуют в киргизской степи?

— Известно, — согласился Перовский. — Однако в двадцать пятом году генерального штаба полковник Берг именно зимой прошел от Мангышлака до Усть-Юрта, и ничего—не замерз.

— Берг не войной ходил в Хиву, а на съемку местности близ Арала. Он хану войной не грозил. А коли дошло бы дело до сечи, потерял бы весь свой отряд полковник Берг.

— Я решительно не понимаю вас, ваше превосходительство! — вспылил Перовский. — Не одна война не обходится без риска, и война с Хивой была бы не исключением. Вы же не хотите рисковать ничем!

— Хорошо, когда риск оправдывает дело, — хладно кровно, без тени неудовольствия, продолжал Чернышов.

— В данном же случае рисковать нет никакого смысла. Наши прошлые столкновения с Хивой говорят об этом... Давайте-ка вспомним хотя бы поход атамана Нечая на Хиву. Дошел сей атаман до Ургенча, напал на ханский дворец, гарем его даже растрепал, воспользовавшись тем, что хивинский хан на войне с Бухарией. А как донесли хивинскому хану, что русские казаки гарем его распотрошили, — бросился он за Нечаем в погоню, настиг, всех поубивал, и самого Нечая тоже... Или поход князя Бековича-Черкасского...

— Ваше превосходительство, — перебил графа Перовский. — Считаю уместным в таком разе напомнить вам завещание Петра Великого. Умирая, Петр Алексе евич просил потомков отомстить за смерть Бековича и всего отряда, погибших от сабель хивинских.

— Ах, Василий Алексеевич, — оскорбился Чернышов.

— С вами в примирительном тоне никак говорить невозможно. В конце концов, если вас и эти доводы не убеждают, то давайте вспомним об англичанах. Лондон всякий наш шаг в сторону Хивы рассматривает как очередную угрозу Британской Индии. Если бы даже я поддержал вас, то все равно вы осеклись бы на министре иностранных дел. Уверяю вас, что любезнейший Карл Васильевич из-за осторожности перед англичанами и разговаривать с вами о походе на Хиву не станет. Так что прошу вас, давайте прекратим на этом разговор о Хиве. Честь имею.

Перовский откланялся и вышел.

Через несколько дней на балу в Зимнем дворце, когда Перовский с группой военных стоял, наблюдая за прибывающей великосветской публикой, на площадке парадной лестницы появился государь император. Как всегда его сопровождала свита приближенных, среди которых мелькали лица и фраки иностранных посланников. Он скользил пустым взглядом по живым шпалерам многочисленных господ, вытянувшихся вдоль сверкающих стен залы Казалось, государь, видя всех сразу, не видел в отдельности никого. Но это было не так. Шествуя, он вдруг останавливался и заговаривал с кем-нибудь — при этом по лицу его скользила снисходительная улыбка. Перовский, следя за государем решил непременно попасть в поле его зрения, и тогда самодержец не пройдет мимо. Он увидел, как Николай Павлович остановился, принимая приветствие Чернышева, и тотчас приблизился. Царь, увидев его, благосклонно улыбнулся и дал знак рукой, чтобы Перовский подошел.

— Давно ли в Петербурге, друг мой?

— Несколько дней, ваше величество. Приехал по хивинским делам. Хан Аллакули опять принялся за старое. Раньше хоть поодиночке наших людей в рабство таскал, а теперь артелями.