Семь песков Хорезма

— Заткни хлебало, кость бы тебе в горло! — выругался Сергей. — Услышат нукеры — они тебе так убегут, что опять сам в мусульманство запросишься. Тоже мне, беглец.

По ровной дороге вдоль канала пушка покатилась легче. Спустя час пушкари с кулевриной остановились перед полуразрушенной, с оплывшими стенами, старой крепостью с четырьмя башнями. Сергей собственноручно заложил в пушку ядро со взрывателем, навел прицел на левую башню, взял чуточку ниже, боясь промахнуться, и поднес к стволу запальник. Ухнула кулеврина — эхо раскатилось по равнине, дым черным столбом вскинулся над стеной, полетели в разные стороны глиняные осколки Башня развалилась на глазах у всех. И опять перепуганные сановники были в восторге. Хан подозвал Юсуф-мехтера и велел ему одарить пушкарей шелковы ми халатами.

— Ну, мать моя, живи — не хочу! — захлебывался от радости Василек.

И Егор был доволен:

— А что, халат можно променять на мешок риса. Нажраться хоть разок вдоволь

Другие пушкари, подталкивая кулеврину, тоже приговаривали:

— Щедр, однако, царь Хорезма!

— Пошли ему господь Бог счастья да славы!

Сергей ехал впереди рядом с Рузмамедом и Каракелем в свите хана. Возле Чарбага Аллакули-хан приостановил своего коня, подозвал Сергея:

— Завтра выкатывай пушки на Хазараспскую дорогу.

Тут же хан пустил коня рысью, и свита поспешила за ним. Сергей окликнул Рузмамеда:

— Сердар, тебе будто бы спешить незачем. Сейчас распоряжусь да отправимся ко мне...

Сергей поручил Егору к утру все десять пушек вывезти к Хиве, к Хазараспским арыкам, зашел в мастерские, приказал литейщикам до утра изготовить еще десятка три больших ядер для кулеврины. осмотрел арбы, нагруженные боеприпасами, накрытыми шерстяными мешками.

— Утром выеду на большак, к каналу. Жди меня там... — предупредил он Егора

Через полчаса они были в Хиве, на подворье Юсуф-мехтера. Прежде чем подняться на айван, где Татьяна с Меланьей суетились, накрывая на стол. Сергей повел Рузмамеда по двору.

— Тут вот мои пушкари живут. Здесь огород небольшой, сад урюковый. Словом, обзавожусь хозяйством.

Рузмамед, осматривая двор, хмурился. Выговорил наконец:

— Хвастался петух: «У меня, свой сарай, у меня много кур», а все равно хозяин съел петуха, Тебя Юсуф-мехтер тоже съест.

— Эка, друг, обрадовал ты меня! — Сергей засмеялся и повел гостя на верхний айван. Поднимаясь, приговаривал: — У мехтера зубы гнилые, Последние зубы на мне сломает. Да и чего ради он жрать меня станет, когда я ему позарез нужен, как пушечных дел мастер!

Женщины подали еду — огромную чашу с шурпой, лепешки пышные, посыпанные маковым зерном. Ни столе стояла бутыль с самогоном. Сергей налил в пиалушки.

— Ну что, сердар, выпьем за встречу и за поход, чтоб удачно прошел?

— Убери, — Рузмамед поднял обе руки, отстранив питье. — Коран запрещает мусульманам пить вино,

— Запрещает вино, а это чистейшей пробы самогон! — начал настаивать Сергей. — Кара-кель три дня у меня тут был, с удовольствием пил. Вино нельзя — самогон можно. Было бы вино, я и сам бы не стал его пить...

Сергей тремя глотками опорожнил чашку, крякнув, закусил огурцом. Рузмамед решительно отставил пиалу и принялся за шурпу. Ел молча и серьезно, словно исполнял святое дело.

— Тань, может, ты пригубишь? — Сергей подморгнул жене.

— С ума что ль сошел, — беззлобно отмахнулась она. — Нельзя мне.

— Почему нельзя-то?

— А то не знаешь — почему? — она покосилась на живот, хотя под широким платьем беременность ее вов се не была заметной.

— Ну, тогда мы с Малашей. Подойди, старая!

Та и рада стараться. Сама себе налила, чашку перекрестила, буркнула под нос: «Ну, будем здоровы», и выпила, не поморщившись.

— Видишь, —облегченно сказал Сергей, — баба пьет, а ты, Рузмамед, боишься.

— Ай, если Кара-кель пил, давай я тоже выпью.

— Вот это по-нашенски! — обрадовался Сергей и подал сердару чашку. Себе еще налил: — Ну, так за удачу. И чтобы мехтер не слопал меня, как петуха!

Выпив, Рузмамед долго не мог перевести дух, закашлялся Малашка совала ему в рот огурец и все при говаривала:

— Пожуй, пожуй, сердарка, враз все пройдет.

Рузмамед, впервые в жизни выпивший спиртное, захмелел сразу.

— Туркмены тоже стали, как петухи, — сказал он ни с того, ни с сего. — Сами лезут к Хива-хану в котел. Я тоже петух. Хан двести тилля дал, фирман привез, написал: «Будь, Рузмамед, моим юз-баши». Я обрадовался. Отец сказал: «Он тебя, как петуха, на зерно ловит. Но все равно тебе придется идти к нему, потому что зима холодная, половина людей умирать будет».

— Все мы люди, все мы человеки, — мрачно изрек Сергей. — Покупаемся и продаемся. Батрака барин покупает, барина — царь. Один за краюху хлеба работает, другой получает исправно. Аллакули-хан жалованье мне положил приличное, кость бы ему в горло, почему же мне не работать на него?! Тебя тоже не обидел,— Сергей ударил сердара по плечу.

— Меня не обидел, а другие туркмены плачут от хана, — сердито возразил Рузмамед. — Серкеры хана, как волки. Овец на базар пригнал — раису дай, беку дай, мулле дай, хану дай... Урюк собрал — тоже отдай... В ворота хивинские въехал — плати... Дорогой Сергей-джан, это наша земля — почему же я должен за все платить?! Хан мало дает, но много берет. Он хочет туркмен к себе в ханство, как в курятник, загнать. Тогда всех общиплет, а потом сожрет. Мы этого не желаем!

— Эка, брат, куда тебя понесло! — пьяно улыбаясь, обнял сердара Сергей. — Коль не хочешь быть в подчинении, то становись сам царем. Были у нас на Руси такие: Стенька Разин, Емелька Пугачев — все сгинули, кишка оказалась тонка. Попытайся, может тебе удастся, кость бы тебе в горло... А то вас, туркменов, много, а государя у вас нет. — Сергей налил гостю еще, и тот уже без оговорок выпил и, разжевав огурец, пообещал!

— Ай, ничего... Все равно Аллакули живот распорю я кишки выпущу...

Часа через два оба сникли. Татьяна вынесла матрас с подушками на айван, с помощью Меланьи уложила их спать.

X

На рассвете затрубили карнаи. Громовые раската призывно понеслись над городом, торопя воинов в доро гу. Татьяна разбудила Сергея, тот поднял Рузмамеда.

Спешно одевшись, друзья выпили по пиале крепкого чая и направились к коновязи. Сергей на минуту задержался, попрощаться с Татьяной. Обнимая, сожалел:

— Вот те на, даже не простились как следует. Как же ты нам дозволила набраться так? Убрала бы бутыль со стола — и все тут.

— У тебя уберешь, — возразила она. — Ну уж ладно, давай поцелую да иди, а то как бы твой хан не рассерчал. В переметную суму я все положила, что надо... Когда вернешься-то?

— А дьявол его знает. Может, через месяц, может, через год. Ясно одно — до Хорасана две недели пути, да столько же оттель. Ты шибко-то не скучай и не тревожь ся. Живой вернусь — меня ведь ухайдокать не так легко. Я и не в такие переделки попадал, а всегда живой выходил. А сейчас со мной тысяч двадцать ханского войска и десять пушек...

Очередной гром кожаных сартянских труб, прокатившийся над Хивой, поторопил Сергея.

— Ну, ладно, голубушка. Береги себя да с мехтеров скими бабами дружи, не серчай на них. Они хоть и злы на языки, но душой добрые.

Сергей еще раз крепко обнял жену и сбежал по лестнице во двор. Тут же они выехали за ворота и подались на южную окраину города, откуда доносились тяжелые вздохи карнаев.

Дорога на Хазарасп была запружена пешими и конными. Говор от тысяч голосов походил на шум Амударьи. Проводить своих мужей, сыновей и братьев вышел весь город.

Продвигаясь вдоль обочины, Рузмамед отыскал своих джигитов и остался с ними. Сергей проехал еще в полверсты и наконец увидел пушкарей. Десять пушек — при каждой, в зависимости от размера и веса, стояли по два, четыре, а у самой большой — шесть верблюдов. Впереди десять конных сотен, которыми командовал шейх-уль-ислам Кутбеддин-ходжа, и верблюжья артиллерия — замбуреки — под предводительством Ниязбаши-бия. Возле пушек вместе с русскими пушкарями сидели на обочине, держа коней в поводу, джигиты Кара-келя. Сам он, присев на корточки, спокойно посасывал кальян, словно не на войну выехал, з на базар. Егор с Васильком и еще человек сорок рабов, обученных пушечному делу, мочили в котелках сухари и грызли их, потому что позавтракать не успели.

Сергей слез с коня, поздоровался с Кара-келем и Егором за руку, с остальными кивком. Спросил слова ради:

— Все ли в порядке, Егор? Войлока взяли?

— Какие войлока? — не понял Саврасов.

— Ах ты, он не знает какие, — рассердился Сергей. — Не тебе ли я наказывал изрезать одну кибитку на колеса.

— Ох ты, мать честная! — спохватился Егор,— Ей богу, упустил совсем из виду!

— Ну так на горбу будешь тащить орудия, кость тебе в горло!

— Ай, ничего, — сплюнув, успокоил Кара-кель. — В Питняке или Хазараспе найдем войлок. На, покури немного.

Сергей поморщился, но взял кальян и затянулся разок-другой, присев рядом на траву

Вот уже солнце взошло, зазолотились верхушки тополей и крыши домов, но хан не спешил к своему войску Лишь когда оно поднялось высоко над крышами, тогда по растянувшемуся на целый фарсах ханскому войску прокатился волной гул, и все смолкли: это значило— Алакули-хан выехал из дворца и сейчас займет свое место в походном строю

Шествие началось после того, как луженые глотки глашатаев объявили о походе Вновь заревели трубы, и в их грохот вплелось тяжкое шествие многотысячной армии. Топот сапог и чарыков, цокот конских подков, скрежет колес — все слилось воедино В коротких пау зах громовых раскатов труб было слышно, как заливис то звенели сурнаи и гремели дойры рассыпая серебряный звон от сотрясения множества подвешенных к ним колец. Войско шло вдоль канала Палван-ата По его берегам стояли тысячи хивинцев, в почтении склонив головы и украдкой поглядывая, где же сам маградит Аллакули-хан?!

Хан находился в самой середине войска. Прогарцевали разряженные всадники с булавами, проехали бии и ясаулы, и вот, наконец, потянулись ханские кареты, украшенные серебром и золотом За ними засверкал бриллиантами и золотыми доспехами восседавший на белом арабском скакуне Аллакули-хан в густо-желтом халате и каракулевой шапке.

Он ехал медленно впереди высших сановников, среди которых были Кутбеддин-ходжа, Ниязбаши-бий и другие. За Хазараспом они займут место во главе боевых сотен, а пока составляли свиту повелителя...

Войско уходило все дальше и дальше от стен Хивы, все выше поднималась дорожная пыль, заслоняя горизонт и желтый диск солнца. Впереди простирались сотни фарсахов по Семи пескам Хорезма, по предгорьям Турк-мено-Хорасанских гор, по долинам Персии...

После привала в Хазараспе войско приняло привычный походный порядок. Аллакули-хан снял роскошные одежды и облачился в простой халат. Следуя его примеру, переоделись и все командующие. Бии и ясаулы заняли места впереди своих подразделений. А еще череа день, за Питняком, когда вошли в пески, нарушился и этот порядок. И одним из первых нарушил его сердар Рузмамед. Оставив свою сотню джигитов на попечение помощника, он нагнал пушкарей и весь день ехал в Сергеем и Кара-келем. Вскоре к пушкарям присоединились сыновья знатных сановников во главе с Рахимкули-торе. На привалах он ставил свой большой шатер, и слуги несли самые изысканные блюда. Из шатра неслись веселые голоса и смех. Стариков-биев это корежило. «Глупая молодежь не знает меры», — ворчали они. Больше других возмущался шейх-уль-ислам Кутбеддин-ходжа, и однажды подъехал к пушкарям. Начал о Рузмамеда:

— Это ты возглавляешь ашакских джигитов?

— Да, это мы, — подтвердил Рузмамед. И видя, как наливаются злобой глаза Кутбеддина, встревожился: — Ва алла, неужели что-то случилось?

— Пока ничего, но если ты будешь все время торчать у пушкарей, то твои джигиты забудут кто у них юз баши!

— Ай, не забудут. Они хорошо меня знают,— в тон шейх-уль-исламу заговорил Рузмамед, и лицо его, узкое, продолговатое, с раскосыми, рысьими глазами, посуровело.

— Повелеваю тебе, юз-баши, ехать со своими джиги тами! — выкрикнул Кутбеддин-ходжа,

— Ай, пообедаю, потом поеду...

— Что ты привязался к сердару, шейх, — не выдержал Сергей. — Чем он тебе досадил? Ты и со мной, и с Егором вон, и Васильком ни за что, ни про что обошелся как с собаками.

— Собаки вы и есть...

— Пошел вон, кость бы тебе в горло! — разразился бранью Сергей. — Спасу от тебя нет.

Шейх-уль-ислам хмыкнул, остановил коня и застыл в оцепенении — так подействовала на него брань пушкаря. Войско шло берегом Амударьи, а оскорбленный Кутбеддин стоял в стороне, пока не дождался золоченой ханской кареты, запряженной шестеркой серых лошадей. Увидев духовника недовольным и озабочен ным, Аллакули-хан пригласил его в карету. Кутбеддин-ходжа слез с коня, бросил поводья одному из слуг и, усаживаясь рядом с ханом, жалостливо сказал:

— Повелитель, до врага еще десять дней пути, но мне уже нанес удар твой невоспитанный топчи. Он обругал меня грязными словами, по-русски. Если и дальше так будет, то не пришлось бы мне раньше, чем мы войдем в Хорасан, вступить в войну с русскими пушкарями.

Хан вежливо улыбнулся:

— Кути-ходжа, ты давно уже вступил в войну с ними. Ты успел бросить их в зиндан и, говорят, чуть было не отправил в царство мертвых.

— Вы как всегда шутите, повелитель, — с той же обидой отозвался шейх-уль-ислам — Они достойны самой жестокой смерти, и только мастерство спасает их.

— Да, мой Кути, их спасает мастерство, — согласился хан — У них золотые руки, а золотом не разбрасываются... Ты стареешь, мой Кути... Нельзя простолюдинам показывать свою слабость. Шутку надо убивать шуткой, дерзкое слово —таким же дерзким словом, Поезжай, посмейся над пушкарями, иначе твои воины, глядя на тебя, поссорятся с урусами, а это нежелательно. Нельзя воевать в собственном стане, когда идешь сокрушать стан извечного врага.

— Да, это так, — согласился шейх-уль-ислам.— Вы, мой повелитель, как всегда, мудры, а сердце ваше пере полнено избытком щедрости. Поистине, все пыль и прах перед величием Хорезма. И мы не только сохраним это величие, но и приумножим его.

Аллакули-хан благосклонно кивнул и огладил бороду.

— У нас не должно быть места мелким ссорам и обидам. Обрати свою ссору с пушкарем в шутку. Поезжай и скажи Сергею, что я отныне буду звать его «Кость в горло». — Хан рассмеялся мелким заливистым смехом и развеселил своей выдумкой ходжу. Не переставая смеяться, шейх-уль-ислам сел на коня и поскакал вперед.

Войско шло по узкой береговой полосе между рекой и песчаными барханами. Справа, насколько видел глаз, простирались Семь песков Хорезма: тамариск, саксауловые заросли, белые, словно покрытые саваном, солончаковые такыры, и ни одной живой души вокруг. Единственно, кто мог бы встретиться хивинцам в пути, — чабаны с отарами. Но, зная хищный норов хивинских вояк, пастухи давно угнали овец подальше от Амударьи. Напрасно то один, то другой юз-баши отправляли своих джигитов в пески, за баранами. Приходилось довольствоваться тем, что взяли в поход с собой, и еще тем, что добывали в богатых дичью амударьинских тугаях. Войско одолевало по шесть-семь фарсахов в день, останавливаясь на ночлег в прибрежных кишлаках. Едва Аллакули-хагн отдавал приказание ставить шатры, в речные дженгели отправлялись охотники. Иногда выезжал поохотиться и сам хан. Гремели в тугаях выстрелы, гомонила над рекой пернатая дичь. Ночью в лагере горели костры, пахло жареным мясом. На запах сбегались гиены и шакалы.

После двухнедельного пути, сделав остановки на Мургабе и реке Герируд, (Герируд — старое название реки хеджей.) хивинские войска пересекли Туркмено-Хорасанские горы западнее Серахса и устремились к Мешхеду. Аллакули-хан не стал останавливаться у древней серахской крепости. Лазутчики, ехавшие впереди войска, доложили хану, что персидский принц Аббас-Мирза внезапно, из-за болезни, покинул Серахс и по дороге в Тегеран отдал Аллаху душу. Персидская армия с воплем, под траурные знамена покинула не только Серахс, но и все селения Хорасана.

Аллакули-хан, видя, что никаких препятствий для него теперь не существует, вел войско через горы, не опасаясь никого. Все бежало прочь — люди и звери — при приближении грозных хивинских всадников с хвос татыми бунчуками на пиках, в косматых папахах, синих и красных курте под чапанами и халатами. Подойдя к стенам Мешхеда, Аллакули-хан приказал приготовить к бою пушки. Артиллеристы загнали в стволы ядра, зажгли запальники, чтобы по первому мановению магра дита открыть огонь, но распахнулись ворота города й несколько сотен всадников с Камран-мирзою во главе направились к шатрам хивинцев.

Аллакули-хан встретил своего союзника сдержанно, Камран-Мирза, льстя хивинскому владыке сладкими речами, беспрестанно кланялся, отчего его черный бурнус развевался и взмахивал, словно большая птица крыльями. Подкатила белая, с золотыми разводами и львиными пастями, карета. Хана пригласили в нее. Коляска направилась в город, и несколько сотен всадников поскакали за ней.

Во дворце повелителя Хивы ожидал пышный прием, Сановники в бархатных и парчовых одеждах встречали его в роскошной зале. Среди персов и афганцев Аллакули-хан узрел и европейские лица. «Откуда эти инглизы? — озабоченно подумал он. — Из Тегерана или из Индии?» Любопытство его вскоре было удовлетворено. Камран-Мирза, когда гости и сановники сели за низкие столики, уставленные блюдами с фруктами и графинами с щербетом, начал представлять господ. Одним из первых был назван представитель Ост-Индской компании сэр Макниль, худощавый господин с узким лицом, обрамленным бакенбардами. Здороваясь кивком головы с ханом, англичанин поднес к глазам лорнет и назвал себя. При этом он сдунул в рукава темно-зеленого камзола невидимую главу пушинку и нахмурился. Второй британец — сэр Бернс, был представителем этой же компании. Он назвал себя путешественником и человеком торговой фирмы, чем сразу заинтересовал хивинского хана.

Камран-Мирза, обращаясь к хану, прежде всего вознес благодарность зе его личное участие в прошлогодней кампании.

— Не будь с севера ваших доблестных воинов и ваших всесокрушающих атак на противника, мы не смогли бы удержать Герат, Только благодаря вам, ваше величество...

Аллакули-хан любил лесть, но не слащавую. Он не выносил, когда умные люди превращались в соловьев и начинали изъясняться трелями. Не выдержав словословия, спросил:

— Отчего умер Аббас-Мирза?

Камран-Мирза пожал плечами, явно не зная, что ответить. На помощь ему пришел сэр Макниль:

— Принц чрезмерно увлекался сладостями жизни... Терьяк, женщины и русская водка пьянили его постоянно, пока не довели до полного истощения. Но не будем хулить покойника... Мы благодарны ему за то, что он вовремя удалился, не так ли, господа? С его скоропостижной смертью воцарился в Персии и Хорасане долгожданный мир. Русская водка и увлечение русской политикой Аббас-Мирзы могли бы привести к самым нежелательным последствиям. — Макниль перевел взгляд на Аллакули-хана: — Вам, ваше величество, мы, подданные британской королевы Виктории, приносим особую благодарность. Вы пришли на помощь Камран-Мирзе в ту трудную минуту, когда Аббас-Мирза, подкупленный русским послом Симоничем, рвался взять Герат и двинул своих солдат в Ост-Индию. Однако, не думайте, что, приведя свои войска в Хорасан, вы оказали услугу королеве Великобритании. Это совсем не так! Помогая нам, вы, прежде всего, спасаете от русских свою державу. Не сегодня-завтра Россия может двинуть свои полки на Индию со стороны Оренбурга. Но сначала она покорит государства, стоящие на ее пути к Индии. А Хорезм как раз такое государство... Географические и исторические условия обязывают Великобританию состоять в прочном союзе с Хорезмом. Вы, ваше величество, уже внесли свою лепту в прочную основу нашего союза. В случае движения русских войск на Хи ву со стороны Оренбурга Ост-Индская компания тотчас придет вам на помощь. Вы получите от нас оружие, все необходимые товары и продовольствие. Если же происки русских вновь проявятся на берегах Каспия и их войска потянутся к Ост-Индии, мы вновь обратимся за помощью к вам.

Аллакули-хан, слушая Макниля, успокоился и стал думать о возможном союзе с англичанами, «Дружба с Англией, — размышлял он, — наполнит мои базары то варами, а погреба — бочками с порохом! Надо только скрепить наш союз фирманом, как это сделали англичане с персидским шахом».

— Хезрет-валя (Хезрет валя — нечто вроде «ваше высочество»), — обратился Аллакули-хан к Макнилю по-персидски, — нам нравятся ваши слова, но их надо скрепить бумагой и печатями.

— Ваше величество, зачем?! — удивился Макниль. — Ни в коем случае не надо этого делать! Если мы подпишем договор, то русский царь немедля объявит всему миру о происках Великобритании в Средней Азии, Тогда уж англичане в масштабе мировой политики превратятся из друзей Хорезма в захватчиков и колони ваторов вашей страны.

— Ладно, — подумав, согласился Аллакули-хан. — Если мы не можем закрепить наш союз фирманом, его надо закрепить делами. Я хотел бы видеть на базарах Хорезма ваши товары.