Помоги проекту - поделись книгой:
Он, как очумелый, сбежал с айвана во двор и заспешил к визирю
Два дня стояла суета на подворье Юсуф-мехтера.
Появлялись конные и пешие, вкатывались арбы с провизией. Дымили огромные печи, распространяя хлебный аромат на весь квартал. А на Сергеевом дворе рабы сколачивали столы и лавки из досок. Меланья потчевала мужиков в саду под деревьями бражкой, хвасталась уменьем готовить это зелье.
И вот наступил день свадьбы. Зашумела она с русским размахом. Поначалу рабы дичились обстановки, да и отвыкли от человеческого обхождения. Но выпили по первой, по второй чарке, огляделись— господ вроде бы никаких нет. Сам визирь не соизволил сесть — вера ему не позволяла. Другие сарты — тем паче! Раз сам Юсуф-мехтер сторонится, то им, послушным слугам, тоже опасно.
Захмелели невольники. Песни пошли между криками «горько». Сергей чинно целовал Татьяну, нашептывал ей на ухо, чтобы не стеснялась шибко, а вела себя с господским достоинством: «Все-таки мы с тобой не простые невольники — нас жалуют особыми почестями!» Сергей в красной атласной рубахе, поверх которой надет малиновый камзол, серьга золотая в ухе, держался с гордым видом, хотя и нервничал. Ждал он самого хана, который обещал наведаться, взглянуть на русский той. И вот от главных ворот усадьбы донесся звонкий голос слуги: «Его величество!» Все сразу притихли, встали со скамей. Аллакули-хан с Юсуф-мехтером и другими сановниками медленно прошли по аллее между деревьями, мимо фонтана и приблизились к застолью. Сергей и Татьяна встретили хана хлебом-солью, кланяясь беспрестанно. Он отломил от лепешки кусочек, помял его в пальцах, положил на поднос. Пушкарь принялся усаживать его, но Аллакули-хан отказался, подал знак — и молодой чете поднесли кожаный кошель, полный золота. Хан обнял Сергея, а молодую похлопал по плечу: «Мо лодец, девка... Помни мою милость, это я тебе такого хорошего мужика сыскал!» Татьяна поклонилась хану, пролепетала слова благодарности. А потом хан высказал пожелание, обращаясь ко всем. Сергей сам переводил на русский язык каждое слово. Вот де, вы русские люди, попавшие по всяким недоразумениям в мое великое ханство, —разве хуже вам живется у меня, чем у своих злодеев помещиков? Там вас тоже покупали и продавали... Вы стонете о своей родине, но я решил породнить вас всех. Живите рядом в верным другом
Сергеем, слушайтесь его во всём, выполняйте всё, что он прикажет, — и жизнь в неволе покажется вам пре красным раем... Вскоре Аллакули-хан со свитой удалился, и свадьба потекла еще веселее. И теперь уже Сергей между тостами закатывал речи: —Россия наша — каторга сплошная! А ну-ка скажите, кого не пороли арапником на барском дворе?! Молчите... То-то же! А здесь, если все пойдет ладом, я никого никогда в обиду не дам... Будет у нас своя колония русских! Заживем по писаному: «Оденем нагих, обуем босых, накормим алчных, напоим жаждых, проводим мертвых — заслужим небесное царство...»
В полночь, когда многочисленным слугам Юсуф-мех тера стала надоедать шумная свадьба, принялись они уговаривать Сергея: «Пора на покой, топчи... Пора тебе жену обнимать... Нашему мехтеру тоже надо спать...» Разошлись рабы, а Сергей с удалой песней о Стеньке Разине, с бутылью самогона вошел к жене в горенку.
— Давай споем вместе, Таня... Ну, давай... Ох, сколько же я не пел! Почитай, с самого того дня, когда на службу уходил...
— Ну, пой, пой со мной, Танюша!
Сергей положил ей руку на плечо, прижал к себе, поцеловал.
— Да ты что, Таня, ровно неживая? Неужто я совсем не мил тебе?
— Тятеньку с маменькой вспомнила, —давясь слезами, пролепетала Таня.— Они, небось, давно похоронили иеня и оплакали, а мы тут песни поем. Как бы знали они, что я живая и невредимая, то легче мне было бы, да и им тоже.
— Фу ты, глупости-то у тебя какие в голове! — ласково встряхнул жену Сергей. - Ты только скажи мне толком, где твой отец Григорий Евдокимыч обитается, откель тебя увезли; скажи, а остальное дело за мной. Я враз с каким-либо купчиком сговорюсь. А пое дет торговать, отыщет твоего папеньку и письмецо передаст.
И опять запел он лихо, покачивая головой:
— Песни у тебя, однако, чудные какие-то, — успокоившись, упрекнула мужа Татьяна,—Все про разбойничков да про воров.
— Обыкновенные, казацкие, Таня. Неужто ваши казаки этих песен не спевали? Деды твои, небось, с Дона на Урал пришли. Должны они знать о Стеньке, Ну, хотя бы вот этот припляс, послухай:
— Ой, вот эту песню у нас пели! — обрадовалась Татьяна, — Про Акулину тятенька все время поет, ей-богу!
— Ну вот, видишь! — Сергей довольно улыбнулся и повалился на постель в рубахе и сапогах.
— Ты что, как басурман, в сапожищах-то! — обиделась Татьяна и принялась стаскивать с него сапоги. Он охотно поддавался ей и все напевал, не переставая. Когда она стала расстегивать на вороте пуговицу, Сергей поймал ее за руку и притянул к себе...
Ночью, поглаживая по щеке женушку, смеясь, расспрашивал:
— Диву даюсь, Танюша, как это тебе удалось соблюсти свою честь среди дикарей-разбойников?!
— Соблюла, как видишь. Ты-то, небось, считаешь, что они для тебя выкрали меня. Как бы для тебя, то, может, и снасиловали. А они же меня везли для самого хивинского хана. Я всю дорогу от Аксарая до Хивы в крытой колымаге ехала. Старуха-киргизка рядом сидела, глаз с меня не спускала.
— Вот оно что! — удивился Сергей. — Хитер, однако,
Аллакули. Ну-да, спасибо ему. Теперь ты мне, Танюша, сына роди, богатыря крепкого. Укрепимся в Хиве, пустим свои корни — Лихаревские. Видно, судьба такая. Эх, ма! Иной раз вспомню Волгу, и ком в горле встает, дышать прямо нечем. Вдвоем-то, Таня, нам легче на чужбине будет. А коли еще дитя родится, то и вовсе.
— Ты что же, думаешь, мы век тут с тобой будем маяться? — насторожилась Татьяна. — Нет, Сереженька, надо и о Расее помнить. Как же без Расеи-то?! Да помру я с тоски и горя. Родина все ж. Тебе я советую, Сереженька, поласковее с ними, нехристями, быть. Как оценит хан Аллакули твою справную службу, так, глядишь, и разрешит съездить на время в Расею. А тогда мы уж там и останемся, не вернемся.
— Больно просто у тебя все получается. — Сергей тяжело вздохнул. — Тебя, может, и примет Россия, а со мной обойдется как с убивцем и дезертиром.
— Забудут, небось, о тебе постепенно. Мало ли в Расее таких, как ты! Всех не спымаешь.
— Ладно, Танюша, поживем — увидим. А пока нам надо здесь укрепляться.
Судили-рядили до самого рассвета, пока не заголосили с минаретов и крыш муэдзины «а сто разных голосов, призывая мусульман на первую утреннюю молитву.
— Илля-иль-ляха, Аллахи акбар! — неслось со всех сторон.
Татьяна зябко прижалась к плечу мужа, проговорила задумчиво:
— Так у нас в Матвеевке петухи кричат, а тут люди петухами перекликаются.
— У них колоколов нет, вот они и научились звонче колокола орать, кость бы им в горло! — отозвался Сергей. — Однако надо вставать — сегодня день пятничный, базар будет дюжий.
Он поднялся, прикрыв жену одеялом, и вышел на айван. В соседнем дворе, у визиря, кричал с крыши свой муэдзин. Серый осенний рассвет снимал пелену ночи с крыш и деревьев. Сергей разглядел сверху свадебные столы и целую ватагу работников у самоваров. Меланья шустро сновала среди мужиков, поругивалась с преве ликой охотой. «Понализались вчера, теперь опохмеляют ся!» — довольно подумал Сергей, спускаясь по лестнице. ,
— Егор здесь? — спросил громко.
— А куда ж ему деться! — лихо отозвался Саврасов. — Где опохмелка, там и Егор.
— Бери с собой Василька, съездим, на людей поглядим. День нынче базарный...
Втроем они выехали на пыльную хивинскую улочку, сдавленную с обеих сторон высокими дувалами. Прямо на развилке дорог, неподалеку от двора визиря, торчали купола кладбища. Сергей не любил это место. Он свернул коня с дороги и через развалины, увлекая за собой остальных, выехал на большак. Отсюда до базара путь вдвое больше, но зато дорога оживленнее. Сбоку дороги протянулся канал Палван-ата, обсаженный тополями, ивами, тутовником и прочими деревьями. За каналом — бескрайние зеленые поля, разбитые на участки. Словно островки в поле, усадьбы узбеков: дома с сараями, фруктовые сады, посевы джугары и подсолнечника. Подсолнухи стоят со срезанными головками, а джугара белеет тяжелыми гроздьями. По проселкам тянутся конные, пешие, арбы, телеги, караваны верблюдов. Все спешат на хивинские базары.
Объехав окраину города с севера, Сергей с друзьями оказался на центральной улице, где, несмотря на рань, было уже довольно людно. Небольшими группами, по пять-шесть всадников, с мальчишками-бачами за спиной съезжались богатые узбеки, прибывшие в Хиву еще вчера из Хазараспа, Гурлена, Нового Ургенча, Шествовали сарты в парчовых халатах и разноцветных чалмах с идущими позади сартянками в парандже и с детьми. Степенно ехали туркмены на стройных скакунах. Рослые, костистые, в седле они держались прямо и с пренебрежением смотрели на разношерстный люд. Целые толпы оборванцев без роду и племени, одному Аллаху известно — кто они, мельтешили в тесноте с протянутыми руками, подслеповато щуря глаза.
Особенно тесно было у караван-сарая, где, гремя засовами, открывали свои многочисленные лавки приезжающие купцы из Афганистана, Бухары и Коканда. В эти дни их доверенные люди — приказчики, менялы, всякого рода маклеры — властвовали не только в самой столице, но и на Хазараспской переправе, где на берегу Амударьи стояли парусные каюки, а по ту сторону реки паслись табуны развьюченных верблюдов, Пользуясь относительным затишьем в бесконечных стычках бухарского эмира Насруллы и афганского эмира Дост-Мухаммеда, торговцы привозили на каюках английские товары из Индии: текстиль, ружья, ювелирные изделия. Бухарские купцы ловко обращали в свою пользу неприязнь в отношениях между Санкт-Петербургом и Хивой, Русские товары шли из Оренбурга к Сырдарье, через Кизылкумы, затем в Бухару, а оттуда часть их доставлялась в Хорезм. Лавки пестрели от русского ситчика, миткаля и кисеи. Толпы хивинцев окружали лавки Бакал-базари, где продавался большими и малыми головками русский сахар и кондитерские изделия.
День только начинался, но вовсю хозяйничали ханские серкеры (Серкеры — сборщики налогов), собирая с торговцев подать. Дюжие амбалы тащили в мешках и кулях собранную подать в подвалы караван-сарая. Иные торговцы платили монетой, и главный серкер ссыпал золотые тилля в кожаный мешочек, привязанный к кушаку, под чекменем. Грозно шествовал между рядами рослый городской начальник — раис с двумя нукерами. У каждого в руке толстая мокрая плеть — дара. Всякий зазевавшийся, не успевший убраться с пути раиса, получал хлесткий щелчок плетью, а схваченный торговцами нищий воришка наказывался плетьми. Плач, вздохи сожаления, злорадный смех сопровождали каждую экзекуцию. Почти в каждый базарный день устраивались казни. Преступников привозили из зинданов к городской тюрьме на виселицу, гремели тулумбасы (Тулумбас — большой барабан), грозно ревели карнаи, — толпы сбегались к месту казни, затем глашатай объявлял приговор, и из-под ног смертников выбивали шаткий помост. Толпа ревела, глухо гудела и расплывалась в грязных кварталах. И палач, закладывая насвай (Насвай — жевательный табак) под язык, мудро, с сознанием честно исполненного долга, произносил: «Бир адам кетты!» (Один человек ушел). Быть таким казням и сегодня. Палач уже намыливал веревку.
Пробиваясь сквозь толпу, Сергей проехал мимо караван-сарая, гончарных и текстильных рядов. Остановился возле лавки мастера золотых дел. Поздоровался со старичком в старой, видавшей виды тюбетейке и поношенном чекмене, подумал с неприязнью; «Вот уж поистине — тот, кто торгует золотом, золота на себе не носит!»
— Ну что, хозяин, кость бы тебе в горло! Что ты можешь мне предложить для русской пери? В брошках хивинских она не нуждается. Серьги разве что... А ну покажи вот эти. Откель они? Сам что ли делал?
— Индийский товар, — заулыбался ювелир. — Бери, других таких во всем мире не найдешь. Один мой хороший друг, калькутский раджа, прислал. Серьги эти, кольца и еще кое-что... Недорого возьму. За серьги пятьдесят тилля, а если и кольца возьмешь, отдам за сто.
— А ты что же сам в Калькутте бываешь или твой раджа сюда приезжает? — рассматривая золотые поделки и видя на них английское клеймо, спросил Сергей.
— Зачем ездить? — удивился ювелир. — Этим делом у нас другие люди заняты. Бери, пока не раздумал... Отдаю потому, что ты — человек Аллакули-хана, мир ему и почести от нас.
Сергей не стал рядиться, уплатил золотыми, спрятал в нагрудный карман покупки и поинтересовался:
— Слушай, а нет ли у тебя в Калькутте человека, который занимался бы продажей оружия?
Ювелир подумал, почесал затылок, словно силился вспомнить такого человека, но не вспомнил и сказал:
— Дорогой топчи-баши, ты сделал у меня хорошую покупку и я отблагодарю тебя. Я скажу своему человеку, чтобы он поговорил кое с кем... Зайди в следующую пятницу.
Сергей вскочил на коня и уже с седла сказал Егору и Васильку:
— Кость бы им всем в горло, дерут шкуру, не приведи господь! Но это полезный человек. Попытаюсь с его помощью взрыватели для пушечных ядер достать.
IX
Ранней весной, едва Семь песков Хорезма покрылись молодыми травами и появился подножный корм для лошадей, Аллакули-хан объявил о походе в Хорасан. Во все концы Хорезма помчались гонцы поднимать в седло воинов. Потянулись по дорогам в Хиву конные и пешие отряды из Гурлена, Нового и Старого Ургенча, Ташауза и Ильялы Впервые в столицу Хорезма прибыл со своими джигитами в должности юз-баши Рузмамед, Ханским фирманом было ему приказано влиться в войско Кутбеддина-ходжи. Состояло оно, в основном, на ополченцев, плохо вооруженных парней из сел, бедно одетых и необученных военному делу. Чарыки, чекмень, тельпек, самодельное копье, ружье — хирлы и лишь у более состоятельных юношей — конь с переметной сумой, в которой запасы провианта, — вот и вся экипировка хивинского воина.
Туркменские джигиты выглядели куда привлекательнее. У каждого — резвый скакун, сабля, лук со стрела ми, ружье, веревка. На десять джигитов один походный мангал, хотя о еде они пеклись меньше всего. Двух горсточек жареной пшеницы вполне хватало джигиту на день Лишь раз в несколько дней, да и то при благоприятных условиях, разводили они мангал: ставили на огонь казанок и разогревали в нем ковурму. Конная сотня Рузмамеда вызвала восхищение даже видавших виды баев. Ниязбаши-бий, вернувшийся из-под Серахса зимой и теперь вновь собиравшийся в поход, сказал с завистью Кутбеддину-ходже:
— Да, Кути-ходжа, с такими джигитами ты не пропадешь. С ними можно дойти до самого Мисра (Миср — Египет). Сделай туркменскую сотню из Ашака личной охраной, а Рузмамеда — своим помощником.
— Так я и сделаю, — согласился Кутбеддин, поглаживая редкую, с проседью, бородку. Глаза его маслянисто заблестели. — Эй, он-баши! — окликнул он десятского, — скажи Рузмамеду, чтобы подъехал ко мне.
Гонец поскакал на край лагеря, где остановились туркменские джигиты, и вскоре вернулся, недоуменно пожимая плечами:
— Этот ашакский Рузмамед заявил, что ему сначала надо повидать пушкаря Сергея.
Столь непочтительное отношение юз-баши вызвало у Кутбеддина негодование. Усилием воли смирив в себе вспыхнувшую ярость, он смолчал. Ниязбаши-бий, понимая, сколь унижен один из самых близких сановников хана, сказал примирительно:
— Ай, не стоит гневаться: эти туркмены все одинаковы. Они не признают власти над собой и потоку, не могут подчиняться.
— Я научу их этому, — пообещал Кутбеддин-ходжа, презрительно глядя в сторону, где расположилась турк менская сотня. — Они забыли, что я — шейх-уль-ислам.
Рузмамед-сердар, оставив свой отряд в лагере, с двумя джигитами выехал на дорогу и вскоре достиг Нарба га. Он давно не был здесь — больше года и теперь удивился, как все изменилось. На месте старого сада стоял длинный сарай с маленькими окнами, крытый жестью, левее — огромная круглая печь, над которой курился белесый дымок. Напротив сарая теснились одна к другой войлочные кибитки. Возле крайней сидели на топчане рабы и пили чай. Увидев конных туркмен, встали. Рузмамед спросил, где Сергей. Жестянщик Касьян охотно указал:
— А вот объедешь вокруг садов, там будет поле. На нем и найдешь Сергея. Там все пушкари,
Рузмамед хлестнул камчой коня и погнал его прямо через сад, задевая тельпеком ветви яблонь. Выехав на простор, он увидел огромную толпу людей возле стоявших в один ряд пушек. Сергей в чекмене и папахе, с запальником в руке был тут же, рассказывая съехавшейся дворцовой знати об артиллерии. Здесь же со своими джигитами находился Кара-кель — его сотня должна сопровождать и охранять пушкарей в походе. Поздоровавшись с Каракелем, Рузмамед подошел к Сергею.
— Салам, топчи-бий...— Встряхнул за плечи, обнял сердечно. — Твои пушки?
— Мои, чьи же... Вот ждем самого хана, должен приехать на стрельбы. — А ты, стало быть, тоже с нами, в Хорасан?
— А, что еще делать?! — шутливо заговорил Рузмамед. — Люди сказали мне — поезжай, Рузмамед, помоги хивинскому хану, без тебя ему с Аббас-Мирзой не справиться. Послушался своих аксакалов — поехал.
— Ну, ну, лады, кость бы тебе в горло? — захохотал Сергей, хотя знал, что не так просто собрать людей Рузмамеду. Коши чабанские разбросаны по всему подножью Усть-Юрта: от одного до другого верст сорок, не меньше. Да и неохотно идут туркмены служить к хивинскому хану. Разными ухищрениями приходится зазывать джигитов в войско: сулить жалованье и добычу в победе. А главное, при вступлении в войско наделяют семью каждого джигита землей на каналах Газават, Шах-абат, Большой или Малый Лаудан — в зависимости от того, к какому каналу он ближе живет.
— Много людей привел? — спросил Сергей.
— Больше ста человек, — ответил Рузмамед. Это влачило, что более ста туркменских семей урочища Ашак переселились на Большой Лаудан, чтобы заняться земледелием.
Прошло больше часа в разговорах. Но вот кто-то из сановников известил, что хан выехал из Хивы и уже приближается к Чарбагу. Вскоре, однако, выяснилось, что он заехал в походный лагерь. Наконец ханская кавалькада появилась со стороны канала Палван-ата. Рядом с ханом ехали Юсуф-мехтер, Кутбеддин-ходжа и Ниязбаши-бий.
При виде повелителя вся знать и пушкари опустились на колени, прижали ладони к груди. Стояли на коленях до тех пор, пока хан не слез с коня и не дал знак, чтобы встали. Но и встав, они продолжали кланяться и с подобострастием заглядывали в глаза Алла-кули-хану, готовые выполнить по первому его мановению любое приказание. Аллакули-хан оглядел каждую из десяти пушек, посмотрел вдаль, где стояли мишени — огромные дощатые щиты. В глазах его светилось торжество, и Сергей, медленно идя рядом вдоль батареи, с удовольствием пояснял:
— Все разного калибра, но одна другой не уступит. Эта вот шрапнельная — по живой силе, а самая болы шая — стенобитная.
Шедший позади хана Ниязбаши-бий скептически произнес:
— Повелитель, не кажется ли вам, что Сергей-топчи считает нас людьми несведушими? Посмотрите, какие жалкие мишени он поставил! Эти доски можно разнести в щепки даже из замбурека, а нам необходимо разбить стены Серахса и Герата, толщина которых в несколько локтей.
— Что скажешь, Сергей? — насторожился хан.
— Ваше величество, мы хотели показать лишь точность боя тяжелых пушек. Что касаемо мишеней то поблизости нет ничего такого, что походило бы на крепость. Ближайшая старая крепость в Газавате.
Аллакули-хан, поколебавшись, велел начинать стрельбы.
Пушки давно были заряжены и нацелены, требовалось только воспламенить запальники. Сергей подал команд}. Пушкари бросились к орудиям. После команды «пли» прогремел залп, и место, где стояли мишени, окуталось черным дымом. Грохот был настолько мощным, что многие сановники от страха упали наземь. Потрясен был и сам Аллакули-хан: побледнел, съежился. Когда рассеялся дым и на горизонте не оказалось ни одной мишени — все они разлетелись, — хан удовлетворенно произнес:
— Это подобно чуду!
— Да, ваша светлость, это чудеса из чудес! — восхитился Юсуф-мехтер.
— Это ужаснее, чем гром! — сравнил Рахимкули-торе, держа за руку младшего брага Мухаммед-Эмина.
— Если узнают враги о пушках, они не захотят воевать с нами.
Сановники, один перебивая другого, сладкоречиво защебетали перед ханом. Лишь Кутбеддин-ходжа был подавлен, видя, как поднимается авторитет русского пушкаря. Ниязбаши-бий, кисло улыбаясь, еще раз усомнился:
— Повелитель, стены Герата — не из досок!
— Сейчас мы повезем самую большую пушку в Газават и там проверим на старой крепости! — принял решение Аллакули-хан.
— Повелитель, возможно ли такое? — стесненно возразил Кутбеддин. — Смею напомнить вашему величеству, что газаватская крепость освящена благостью Аллаха: она неприкосновенна.
Аллакули-хан без труда догадался — не стенами старой крепости дорожит шейх-уль-ислам, а боится громкой славы русского пушкаря Сергея. Его пушки привели в восторг всю знать после первого залпа. Но если перед главной пушкой не устоят древние стены Газавата, тогда не пойдет ли ропот среди тех же придворных! «Напрасно шейх-уль-ислам мучил Сергея в зиндане. Христианская вера не мешает ему заботиться о чести и могуществе Хорезма!». Хан с минуту раздумывал, как поступить, и тут на помощь ему пришел Мухаммед-Эмин:
— Отец, ну что же мы ждем?— потребовал он с недетской властностью. — Ты же сказал свое слово! Разве может хан отменять свое решение? Ты меня учил другому!
Сановники потихоньку посмеивались между собой, Сергей положил руку на плечо ханского отпрыска:
— У нас, у русских, говорят: устами младенца глаголет истина. Вели, повелитель. Тут всего-то до Газавата верст пять
— Давай, поехали! — распорядился Аллакули-хан и направился к скакуну.
Хан со свитой уже скрылся за садами, а пушкари все еще мучились, впрягая в самую тяжелую пушку двух бактрианов. Верблюды потянули ее с видимой натугой. Колеса заскрежетали, врезаясь в землю. Не сколько пушкарей помогали, среди них Егор и Василек,
— Экая стерва, ровно попадья старая!— ругался Егор — Еще и с Чарбага не выехали, а она уже в землю лезет. А что будет, когда по пескам ее покатим?! Ты вы подумал, господин бий, что делать, не то хан свою плеть на твоей спине иссечет.
— Подумал давно, — огрызнулся Сергей. — Только сделать еще не успел. Нынче, как вернемся из Газавата, разорим одну кибитку да на войлоки порежем. Войлочные обода на все колеса поставим. Обовьем и бечевой обмотаем, небось, легче будет.
— Эхма, а ты и впрямь семи пядей во лбу! — обрадовался Егор. — Вот только придумать пока никак не можешь, как нам, несчастным, из ханской неволи сбежать,
Поделиться книгой: