Семь песков Хорезма

— Повелитель, русские строят новую крепость на Мангышлаке. От Тюб-Карагана до Хивы всего десять дней езды.

— Но почему это беспокоит твоего Кенесары? — усмехнулся Аллакули-хан. — Разве он правитель джуза? Малый джуз подчиняется белому царю, поэтому вожди Малого джуза и разрешили русским строить на их земле новую крепость.

— Султан Кенесары ненавидит продавшихся наших вождей! — попытался было пояснить посланник, и опять Аллакули-хан прервал его лепет:

— Если Кенесары ненавидит ваших продавшихся вождей, то почему же он не может поубивать их и взять власть в джузе?

— Повелитель, у Кенесары не хватает сил, ему нужна помощь. Он просил вас поднять в седло ваших бесстрашных джигитов и послать их на Тюб-Караган.

— Значит, Кенесары решил взять меня за уши и поворачивать мою голову, куда ему захочется? — Хан недобро засмеялся, и сановники поддержали его тихим угодливым смехом.

— Повелитель, мы все рабы ваши... Мы все — ваши глаза и уши. Мы только хотим указать на ту опасность, какая подкрадывается к Хорезму. Ныне в Оренбурге большие перемены. Белый царь прислал нового генерала.

— Нам известно об этом, — сказал Аллакули-хан.

— Но известно ли вам, правитель, что новый генерал, имя его Перовский, отвергает все порядки, введенные в джузе у хана Джахангира? (Джахангир — в ту пору правитель Малого джуза) Бывший запрещал своим казакам распахивать за рекой Уралом земли, а новый пытается выдвинуть посты на Эмбу и создать там свои укрепления. Его поганые казаки носятся по всей степи, преследуя Кенесары.

—А этот волчонок испугался и прислал тебя ко мне?! — хан довольно рассмеялся, и еще громче захохотали его вельможи. — Скажи своему сердару, чтобы ничего не боялся. Когда настанет время, я приду к нему на помощь. Однако это время определять не ему. Его дело следить за каждым движением русских и доносить мне. Спасибо ему за весть о постройке русской крепости на Тюб-Карагане, но я и без него о ней знаю. Известно мне и недовольство русских. Они считают, что по моему повелению разбойники везут в Хорезм рабов и называют меня главным разбойником. Но это не так. Ваш Кенесары своими разбоями позорит меня перед всем миром... Скажи своему сердару, чтобы зря не произносил мое имя. Лев остается львом, волк — волком. Пусть ваш волк, как и раньше, везет в Хорезм побольше русских пленников, они мне нужны... Они — люди мастеровые.. Но когда Кенесары услышит, что меня называют рабовладельцем, а ханство мое рабовладельческим, пусть говорит всем; «Россия — тоже страна рабовладельцев!»

— О, повелитель! — выбрав момент, вновь заговорил посланник. — Кенесары всегда помнит о вас и возносит ваше имя до небес.

— Ладно, гость, убирайся! Передай Кенесары — я дам ему пороху и ружей. Людей не дам. Мои люди в рти дни воюют в Хорасане. Иди, у меня много дел. — Небрежным взмахом рукава хан дал понять всем присутствующим сановникам, что аудиенция окончена. Кай сак, беспрерывно кланяясь и пятясь к двери, удалился.

Аллакули-хан промокнул лоб шелковым платком, взял с подноса пиалу с чаем, отхлебнул и распорядился, чтобы привели русского пушкаря. Он вошел, одетый в туркменский красный халат-дон, в белый тельпек и сафьяновые сапоги. Русая бородка парня была аккуратно подстрижена по-туркменски, полумесяцем. Но ни одежда, ни старания цирюльника не, смогли скрыть рус скую природу Сергея. Войдя, он остановился и некоторое время, вовсе не испытывая никакого страха, с изумлением разглядывал хивинского хана. «Так вот ты какой — маградит вселенной!» — выражали глаза Сергея, в то время как Юсуф-мехтер шикал на него и приказывала

— На колени, раб! На колени перед ханом Хивы!

До пушкаря наконец дошло, что от него требуют, и он, опустившись на колени, снял тельпек, обнажив русую курчавую голову. Он снял тельпек, но, оказывается, не надо было этого делать, поскольку по мусульманскому обычаю шапок тут не снимают ни перед Богом, ни перед чертом. Вновь визирь зашипел на него, но Аллакули-хан, вяло улыбнувшись, сказал:

— Ладно... Что возьмешь с христианина? Они все глупы и невоспитанны.

Сановники угодливо засмеялись. Визирь на этот раз, не дожидаясь указаний, помог подняться пушкарю и усадил его на то самое место, где только что сидел кай-сакский посланник. Сам встал у левого плеча хана, чтобы вести перевод беседы.

— Нравится тебе у нас? — спросил хан у Сергея. —Да ничего вроде бы. А вообще-то я Хиву еще не видел. Сижу все время то в караулке, то в саду на траве...

Ответ пушкаря явно позабавил сановников и самого хана: ни доли воспитанной лести, ни тени смущения — дикарь-дикарем. Хан не стал обижаться — повел себя по-простецки, словно принял игру в дурачка.

— Мне туркменские сердары рассказывали о тебе, пушкарь. Я знаю, что ты убил своего офицера, сбежал в Персию и теперь оказался у нас. Доволен, что попал ко мне?

— Покуда еще не знаю, ваше величество. Это будет зависеть от вас. Сердар Рузмамед сказывал мне, что у тебя пушки без дела лежат, не стреляют будто бы. Может, соврал он? Но если правду сказал, то это по моей части. В батарее мне приходилось заниматься починкой стволов и лафетов.

— Тебе сказали правду.— Хан довольно улыбнулся. Давно он уже не вел ни с кем столь откровенного разговора. — У меня много пушек в крепости. Все они лежат без дела больше ста лет.

— Шутите, небось? — не поверил Сергей. — Не может того быть, чтобы целых сто лет лежали. Так только в сказках.

— Лежат сто с лишним лет, с того дня, как мой предок, хан Ширгази, уничтожил отряд Бековича-Черкасского и захватил у него все пушки, — пояснил хан.

— Да неужто все еще целы? — удивился Сергей. — Вот это да!

— А ты слышал о Бековиче? — спросил Аллакули-хан.

— А как же не слышать! Вся Россия о нем помнит. Хан Ширгази отрубил ему голову, а тело набил соломой.

— Правильно говоришь, пушкарь. — Хан посуровел. — И еще тебе скажу так. То, что говоришь со мной без боязни, мне это по сердцу. Сумеешь исправить старые пушки — сделаю тебя первым человеком в ханстве. А если окажешься плохим мастером — сниму голову, как Ширгази с Бековича. На этом давай и закончим пока наш разговор. Сейчас поедешь с моим визирем в Хиву, там он тебе покажет старые пушки.

Спустя час Сергей с Юсуф-мехтером и другими сановниками в сопровождении сотни ханских нукеров, на конях ехали в Хиву.

Сергей за две недели общения с людьми хана привык к обстановке, освоился и чувствовал себя не хуже любого вельможи. «Вот только вежливости маловато, — с сожалением думал он о себе, покачиваясь в седле и глядя на сановников. — Уж больно они все вежливые, слово грубое друг другу сказать боятся, кость бы им в горло! Видно, это у них от природы. Природа у них тут, ну, прямо сказочная. Тополя, сады фруктовые, соловьи, аисты кругом. Да и не работают ни хрена эти дармоеды — больше языками мелют. Вроде бы дела государственные правят, а послушаешь — ну, равно дети рассуждают. И все смеются, кость бы им в горло!» Юсуф-мехтер, видя, что пушкарь задумался, ткнул его в бок черенком кнута:

— Хов, Сергей-топчи, зачем скучаешь? Невесту свою вспомнил, да? Невеста у тебя была?

— Была, да сплыла, — неохотно отозвался Сергей.

— Ничего, не горюй, найдем тебе другую. Примешь нашу веру — вместе пойдем по дворам, сам выберешь себе девку. Хочешь сартянку — сартянку возьмешь, захочешь еврейку — пожалуйста, туркменку можно, татарку тоже найдем.

— Не хватало мне еще мусульманок! — обиделся Сергей. — Лучше век буду жить бобылем!

Сановники заливисто засмеялись. Пушкарь тем и нравился им, что беспрестанно забавлял своими речами.

Незаметно подъехали к стенам Хивы. Увидев сановников хана, стража принялась разгонять скопившийся люд у ворот. Но куда там! Под ноги лошадям полезли с плачем и причитанием нищие и юродивые. Юсуф-мехтер поморщился, сунул руку под халат, вынул кошель и бросил горсть монет на головы несчастным. Его примеру последовали и другие сановники.

— Бедные люди, — проговорил Юсуф-мехтер. — Если мы им не дадим хлеба, больше никто не даст. У вас в России, говорят, тоже много нищих?

— Много, Юсуф-ага. Век Россия в нищете. Русский мужик богат смирением да нищетой.

Въехав в огромные арочные ворота дворца и оказавшись на просторном дворе, вокруг которого ровными рядами стояли высокие здания с айванами, сановники слезли с лошадей. Нукеры подхватили их за уздечки и направились на хозяйственный двор. Юсуф-мехтер повел

Сергея в другой, оружейный двор. Несколько придворных сопровождали их. Двор этот сплошь был завален пушками: они, заброшенные к забытые, лежали вдоль стен. «Мать честная! — подивился Сергей. — Видно, как стащили их сюда, отобрав у Бековича, так они и лежат: мокнут под дождем, сохнут под солнцем. Вот уж где бесхозяйственность! В нашей, русской, армии за такие беспорядки враз бы в расход пушкарей пустили, а тут лежат пушчонки, да еще напоказ их выставили!»

Сергей, ступая по стволам, стал разглядывать орудия, отмечая про себя: «Вот бомбарда древняя... Сколько же ей годов, интересно? Небось, лет четыреста с гаком... А вот тяжелое орудие, кажись, мастера Семен-кн Дубинина... Серпантина здесь же французская... Вот какая, стало быть, была артиллерия у Бековича». Разглядывая тронутые ржавчиной и окисью стволы, Сергей открыл для себя, что не все тут пушки петровских времен, есть и такие, которые попали сюда позже похода Бековича. Несколько единорогов, прижавшись один к другому, лежали, словно пузатые поросята, и ни на одном не было диковинной фигурки зверя. А вот тупорылые корабельные пушчонки: их наверняка сняли с какого-нибудь каспийского корвета или брига, попавшего в руки хивинцев... «Одни стволы, и нет ни одного станка, ни одного лафета, видно, все сгнили, — с досадой отметил Сергей. — Да и стволы искалечены сплошь: ни цапф, ни дельфинов, ни винградов... А мушки и прорези съедены ржой... Непонятно, зачем вся эта рухлядь хану Аллакули? Ведь куда удобнее ему воевать замбу-реками. Взвали их на верблюда и айда в поход. Как стрелять спонадобится, то уложи верблюда, установи между двух его горбов замбурек и пали на здоровье по противнику. Опять же замбурек гораздо легче всех других орудий...»

— Ну что, Сергей, скажешь? — Визирь испытующе заглянул в печальные глаза пушкаря.

— Не пойму, однако, Юсуф-мехтер, зачем же это старье приводить в порядок. Неужто замбуреки хуже?

— Замбуреком стены не пробьешь, — пояснил визирь. — В Бухаре, в Коканде, в Герате очень толстые стены, а ворота железные. Хан Аллакули каждый год на войну ходит и всегда жалуется на свою артиллерию. Персидская армия Аббас-Мирзы уже давно имеет английские пушки. Этим летом персы разорили все стены Хабушана, Турбета и Герата. Мы не смогли его прогнать из Хорасана, потому что у него крупные пушки. Хан Аллакули сказал: если мы не укрепим армию крупной артиллерией, то можем потерять все земли до самого Хорезма. Вот эти старые пушки могут помочь нам. Но для этого нужна твоя помощь, Сергей-топчи.

— Подумать надо, как подступиться к ним, — рассудил Сергей. — Дай мне, Юсуфмехтер, денек на соображение. Если не справлюсь, то сам к тебе приду — положу голову под секиру.

— Ай, зачем такие слова говоришь! — строго одернул его визирь. — Отрубить голову не трудно — хоть тебе, хоть другому. Давай-ка подумаем: какая помощь будет нужна — скажешь. А сейчас иди в михманхану (Михманхана — гостиница), там тебе комнату убрали, отдохни немного.

— Ну что же, это по-людски, — рассудил Сергей и пошел с одним из сановников по двору. Резные колонны в многочисленные двери михманханы занимали весь бок первого двора. В таких апартаментах Сергей сроду не бывал, да и не видывал раньше зданий, похожих на это. Внутрь вошел — сплошь резьба по дереву, стекло семицветное венецианское. В комнате ковер на полу и тахта, убранная бордовым атласным покрывалом. Чайник с пиалами на низком столике и целая дюжина по душек, одна на другой, в углу. Пока Сергей оглядывал комнату, сановник давал хозяину наказы: чтобы особенно ласков был к русскому, чай не забывал ему завари вать, воду для мытья рук и лица подносил. А если захочет Сергей-топчи обедать у себя в комнате, то нести ему все, что пожелает.

Слушая наставления сановника, Сергей подшучивал над собой:

— Ну-ну, Серега, ешь — не хочу, живи до ста лет, горя не знай, если через день-другой голову не снимут,

Как только ханские слуги удалились, пожелав ему покоя и отдыха, Сергей лег на ковер, сунул ладони под затылок и задумался, недоумевая: «Да что же это такое делается, господа хорошие?! Да разве я смогу?! Да тут надо цельное военное министерство создавать. Заводик военный надо строить. А иначе где лафеты, скажем, делать? Где кривые дула выпрямлять? Где прицелы мастерить? Ну, друзья-мусульмане, да вы не того! Здесь и дураку видно, что одному не под силу сладить с ханским приказом. Раз вы возводите передо мной ров неодолимый, то и я вам свои условия скажу. Перво-наперво дайте мне артиллерийский парк. И всех кузнецов, какие есть в хивинском царстве, ко мне соберите; русских, татар, азиатов — мне все равно, лишь бы дело кузнечное хорошо знали. Посидим, посоветуемся, а дальше видно будет...»

По повелению хана Юсуф-мехтер через несколько дней показал Сергею столицу. Кавалькада, выехав из дворцовых ворот, остановилась на обширной, вымощенной жженым кирпичом площади. Визирь, поведя рукой, сказал:

— Эти мбгучие стены непробиваемы, ворота гостеприимны, а у каждой дворцовой башни — тысяча глаз и столько же ушей. Дворец мы называем ичанкале. Его вознес святой Палван-ата, и он же основал этот благодатный город, имя которому Хива. — Рассказывая, визирь повернул лицо к сидящему на караковом скакуне Сергею и озабоченно предупредил: — Если тебе что-то непонятно, дорогой Сергей-топчи, не стесняйся меня — спрашивай.

— Да ну что вы, Юсуф-ака! Я не из стеснительных. Я вчера вечером успел кое с чем ознакомиться. Вы-то, небось, уже спали, а я с хозяином михманханы ходил по дворцовым дворам, осматривал все. Галерея, между прочим, мне шибко понравилась. Длинная, а самое главное — вся в диковинных узорах. Михманщик мне сказал, что на этой галерее Аллакули-хан проводит торжественные приемы.

— Этому Армату я отрежу его длинный язык, — с досадой выговорил Юсуф-мехтер.

— Не браните его, господин визирь, я упросил показать чертоги хана. Мне было неловко беспокоить вас вечером.

— Ладно, Сергей-топчи, на этот раз я прощу его, но ты по всякой нужде обращайся только ко мне. У тебя теперь два хозяина: сам маградит и я — его преданный визирь.

— Юсуф-ака, а сколько ворот в ичанкале?

— Вот, видишь эту стену? — указал визирь вверх, — Она окружает ичанкале, имеет высоту до двадцати локтей, а толщина ее гораздо шире дороги, по которой ты ехал из Гульбанбага. В этой стене четверо ворот. Самое же прекрасное здание в Хиве— мечеть Палван-ата. Ее построил двадцать лет назад Мухаммед-Рахим-хан — отец Аллакули.

Сергей, как только выехали из ворот дворца, сразу обратил внимание на мечеть —она выделялась из всего, что бросалось в глаза. Запрокинув голову, он рассматривал ее и видел, что сложена она из жженого кирпича, купол ее покрыт зеленой глазурью, а поверх купола, словно солнце, красуется золотая маковка. Против вхо да в мечеть Сергей задержал взгляд на нише в стене, и Юсуф-мехтер пояснил:

— В этой мечети покоится отец нашего маградита, Мухаммед-Рахим-хан, он умер восемь лет назад, да будет жизнь его вечной в кущах благословенного рая, Аминь...

Визирь, поднявшись на ступени, ввел Сергея в мечеть. Она состояла из четырех комнат. Самой красивой пушкарю показалась средняя комната — просторная, сводчатая, потолки и стены которой были сплошь украшены изразцами голубого цвета. Тотчас служитель мечети— главный имам ханства — опустился на колени, все последовали его примеру, и зазвучали слова из Корана. Резонанс в мечети был поразительный: свод отражал звуки речи, которые, сливаясь, превращались в какую-то таинственную мелодию. Сергей посмотрел вверх, откуда, казалось, исходили эти звуки, и увидел свешивающуюся цепь с паникадилом, на котором лежало огромное яйцо страуса. По преданию, его привез из Африки какой-то святой дервиш. Здесь же, во мраке, виднелась гробница Мухаммед-Рахим-хана, огороженная медной решеткой, к которой крепился ханский бунчук. В левом углу комнаты виднелись еще две гробницы: там были похоронены хивинские ханы Ширгази и Абулгази.

Сергей, следуя за визирем, обошел гробницы, затем заглянул в соседнюю темную комнату: здесь покоились останки основателя Хивы — Палван-ата.

Выйдя из мечети, Сергей оказался лицом перед дворцовым порталом, украшенным голубыми изразцами. Между ним и мечетью лежала огромная площадь, в самом центре которой виднелась большая четырехугольная яма. Процессия направилась к ней. Когда остановились, визирь мрачно произнес:

— Здесь мы отрубаем головы преступникам и бросаем в эту яму. Я не желаю, чтобы кто-то из вас оказался в ней.

Все подавленно ум лкли, задумавшись о бренности жизни. У Сергея по спине пробежали мурашки. Он подумал, что визирь произнес эти зловещие слова специально для него. Когда выехали из внутреннего города — ичанкале, Юсуф-мехтер, еще во власти посещения места казни, также мрачно пояснил, указав на возвышение, торчавшее над базарной площадью:

— А вон там мы вешаем преступников... Там удобнее, потому что рядом находится кладбище.

Такую, же виселицу Сергей видел и на площади возле невольничьего рынка. Рядом высился караван-сарай, шагов на сто с лишним в длину, в два этажа, которые были разделены на лавочки и склады для хранения товаров. Сюда съезжались и жили, торгуя, купцы из разных стран, в том числе и из России, правда, в последнее время русские купцы перестали ездить в Хиву. Рабовладельческая Хива вызывала все большее и большее раздражение в Санкт-Петербурге. Роптали люди в Астрахани и Оренбурге, сравнивая хивинского хана с разбойником и работорговцем. Аллакули-хан, оправдываясь порой перед другими государями, с вызовом говорил: «Хива не может существовать без рабства, потому что земледелием в Хивинском ханстве занимаются только рабы!»

Осмотрев караван-сарай, процессия двинулась через многолюдные базары — Бакалбазари, Нанбазари, Шем-базари, Сертарашбазари — и вскоре оказалась в кривых и пыльных закоулках города. Здесь глухие, закрытые глинобитными стенами дворы смыкались с мазарами, всюду густо торчали холмики могил. Ворота, ведущие во дворы к жилым домам, прятались в толстых глиняных стенах и держались на крепких засовах.

Лаем собак огласился двор богатого купца Сеиднияз-бая, когда сам хозяин дома, ехавший в свите, сойдя с лошади, властно постучал черенком кнута по воротам. Слуги, ожидавшие его приезда с именитыми гостями, мгновенно распахнули ворота. Всадники, низко пригибаясь, въехали на обширный двор и слезли с коней. Дон купца — двухэтажное строение с айванами — стоял посреди двора. Вокруг росли фруктовые деревья. Между ними зеленели посевы клевера. В самом конце двора виднелись низкие, прилепленные одна к другой, мазанки: там размещался скот, лошади и ткацкая мастерская. Оттуда же доносился звон железа — работали кузнецы, Сергей, шагая рядом с Юсуф-мехтером и хозяином, с интересом разглядывал, чем богат Сеиднияз-бай. Впрочем, еще когда ехали сюда, визирь, льстя купцу, громко объявил пушкарю: «Сеиднияз — самый богатый человек в ханстве. У него больше четырехсот рабов!» Сеиднияз было возразил, что у хана Аллакули и Юсуф-мехтера их гораздо больше, но визирь нахмурился: «Торгаш, ты не запрягай хана Хорезма и меня в одну повозку с собой — это с твоей стороны нескромно!» Сеиднияз усмехнулся, промолчал, но Сергей понял, что этот купец не очень-то боится хана и визиря.

Гости по широкой наружной лестнице поднялись на высокий айван. Здесь на коврах уже стояли блюда и вазы с фруктами. Как только Юсуф-мехтер опустился на ковер, приглашая к трапезе остальных, слуги принесли горячие фарфоровые чайники. Сергей, опершись на резные перила айвана, оглядел сверху подворье, подумал с завистью: «И живут же люди, кость бы им в горло!»

Началось пиршество, и потянулся вежливый, неторопливый разговор о том, о сем. Но истинная причина посещения этого дома визирем была не в угощении. Юсуф-мехтер уже предупредил Сеиднияз-бая, что по повелению маградита он должен отдать в распоряжение Сергея всех русских рабов. Потом, когда в них отпадет надобность, они опять вернутся на подворье купца.

Сергей не видел русских и не слышал родной речи с самого Талыша. Сидя за чаем, лениво отрывая от грозди винограда ягоды и отправляя их в рот, он хотел поскорее увидеть хотя бы одного «русака». Спокойнее и радостнее становилось на душе у Сергея при мысли, что теперь он будет денно и нощно находиться среди своих. Беспокоило лишь одно: «А есть ли среди, них хорошие мастера? Худо будет, коли одни пахари да сеятели». С нетерпением Сергей ждал минуты, когда закончится угощение. И вот Юсуф-мехтер сыто рыгнул, провел по лицу ладонями и, поднявшись, пошел, держась за перила, к лестницу. Остановившись, вынул из-за кушака круглые часы на золотой цепочке, обеспокоился:

— Сеиднияз, да будет всегда полон изобилия твой дом! Посидели бы еще у тебя, но время бежит, как разгоряченный скакун. Давай, показывай нам своих Урусов.

— Мехтер-ака, они давно здесь и ждут, когда вы найдете минуту, чтобы взглянуть на них. — Хозяин спустился на нижнюю половину дома и привел двух русских парней. Оба были в узбекских халатах и тюбетейках, с бородами, подстриженными на восточный лад. Да и поздоровались с Сергеем: «Салам алейкум».

— Здорово, здорово, — с претензией отозвался он, пожимая поочередно обоим руки. — Вы что же, уже й говорить по-русски разучились? Или хозяина боитесь?

— Какая разница, как говорить—по-русски или по-сартянски, — возразил один, постарше с виду. — Хлеб-то и сарты, и русские жрут один и тот же.

— Как зовут? - спросил Сергей, радуясь, что парень за словом в карман не лезет.

— Егором величают, — ответил он и прибавил: — Саврасовым...

— А меня Васильком, — мгновенно ответил второй. — Я что... Я помощник Егоркин. Куды он, туды и я. Что он скажет, то я делаю. Так что, если я спонадоблюсь тебе, ты к нему обращайся.

— Оба вы теперь будете мне подчиняться, — строже выговорил Сергей. — Насколько мне известно, кузнечите оба?

— Кузнечим, — отозвался Егор. — Тяпки, лопаты, кирки... Делов много.

— А как насчет литья? Железо не варите?

— Не приходилось покеда. Хозяин доставляет нам листовое железо. Кроим, обжигаем.

— А сабли там или ножи приходилось изготовлять?

— А как же! — удивленно воскликнул Василек. — На саблях я токмо и хлеб свой зарабатываю.

— Литейщики в первую очередь мне нужны, те, которые вагранку хорошо знают, — удрученно сказал Сергей, и, увидев, как сникли кузнецы, тотчас взбодрил:

— Но и кузнецам особый почет. Кому же холодное оружие печь, как не им!

Все это время, пока русские говорили между собой, визирь и сановники стояли в сторонке, вели свою беседу. И прервали ее, когда Сергей заговорил громко по-татарски:

— Мехтер-ака, ну так значит, пусть сегодня же едут в Чарбаг.

— Сегодня, сегодня, — торопливо согласился Юсуф мехтер. — Прямо сейчас. У нас есть люди, которые проводят рабов в положенное место.

— Ну ладно, кузнецы, вечерком встретимся. Это недалеко. На большом канале...

Визирь со свитой направились к воротам. Все сели на коней и вновь поехали по пыльным улочкам Хивы, останавливаясь то у одного, то у другого двора, но не въезжая внутрь. Один из сановников, не слезая с седла, стучал черенком камчи в ворота, выходили слуги, вызывали хозяев. Следовал приказ: «Доставить немедленно всех русских рабов в Чарбаг», и кавалькада следовала дальше.

Часа через два остановились на подворье Юсуфа-мехтера. Его поместье занимало огромную зеленую низину вдоль канала Палван-ата. Отсюда вытекали два полноводных арыка — Чингири и Ингриин, снабжавшие жителей Хивы питьевой и поливной водой. Первый орошал северо-западную часть города, второй — юго-восточную. Водоводы делились на более мелкие арыки. Въезжая во двор визиря, Сергей догадался, что род Юсуф-мехтера, наверняка, один из древнейших, иначе бы поместье его не занимало столь благодатное место. Да и постройки тут были каменные и испещренные древними письменами. Только хозяйственный двор состоял из мазанок и навесов, построенных на скорую руку. У Юсуф-мехтера тоже было несколько русских рабов, но, в основном, всей черной работой занимались пленные персы.

Группа благообразных молодых людей встречала визиря у входа в дом, на айване. Юноши играли в шахматы, и появление Юсуф-мехтера подняло их с ковра, от шахматной доски, и заставило поклониться. Визирь, отвечая на поклоны едва заметным кивком, пояснил:

— Это мой сын Якуб со своими друзьями. Все они учатся в медресе. Это будущие столпы нашего государства.

— Салам алейкум, господа хорошие, — приветствовал их Сергей, по забывчивости поднеся к виску руку,

Юноша в желтом шелковом халате и белых сапожках, бледнолицый, с едва пробивающейся бородкой, с отвращением скользнул по лицу пушкаря;

— Отец, ты мне говорил, что твой топчи — из татар!

— Да, сын мой, ты можешь говорить с ним, не боясь осквернить себя.

— Ух, ты, чистоплюй! — обиделся Сергей. — Небось, весь этот выводок — сынки всяких шейхов да имамов, кость бы им в горло! — высказался по-русски он, и стоящие ничего не поняли. Видя, что сын визиря ждет пере вода, пушкарь пояснил: — Я сказал, что их вид благо роден, а глаза излучают незаурядный ум.