Семь песков Хорезма

Судно загрузилось товарами и после трехдневной стоянки отошло к берегам Персии, Вот когда Сepгей Лихарев по-настоящему облегченно вздохнул, Страх свалился, словно тяжелая намокшая шинель с плеч, Вместе с остро осязаемым чувством потерн родины появилось чувство безграничной вольности: «Теперь я вольный казак! Как хочу, так и живу... Если и не выдюжу—сдохну, ну сдохну-то на воле, а не на виселице!» Корабль медленно плыл под парусами, не отходя далеко от берега. Справа по борту все время была видна земля: то лесистые горы, то голая равнина со столбиками крутящихся смерчей, то вновь появлялись горы. Али-Заман, поднимаясь на мостик или выходя из каюты на палубу, все время помнил о новом пассажире и, встречаясь с ним, дружелюбно кивал. После бурной ночи, когда шхуну изрядно пошвыряло пятибалльным штормом, но, слава Аллаху, все обошлось хорошо, — парусов не повредило, — капитан был особенно добр. В полдень, когда прошли мимо Энзели, не заходя в порт, Али-Заман распорядился расстелить скатерть на палубе и пригласил к трапезе всю команду.

— Сергей-джан, — обратился он к Лихареву, — вот эти матросы теперь будут тебе родными братьями. Куда они — туда и ты.

— Послушайте, господин капитан, — впервые насторожился Сергей. — Мы же договорились — вы высадите меня в Астрабадском заливе, а там я — сам по себе. А то, я вижу, вы потихоньку-полегоньку приучаете меня к своей команде.

Улыбка Али-Замана сменилась досадой:

— Оказывается, ты, Сергей-джан, не совсем благодарный человек. Разве ты не видел, что я отдал за тебя талышскому торгашу целый харвар (Харвар — мера веса, равная 296,6 кг, т. е. немного больше 18 пудов) риса? Ты сам отнес ему домой три мешка. Я тебя купил у него, мой дорогой. Теперь ты мой раб.

— Что ты сказал?! — Сергей вскочил на ноги. — Я твой раб?! Да ты что, рехнулся что ли, кость бы тебе в горло. Я от этого из России бежал, а ты вновь меня хочешь в рабское ярмо запрячь!

Али-Заман вздрогнул, заволновался, как бы солдат не наделал беды. Сказал примирительно:

— Сядь, Сергей-джан... давай поговорим спокойно... Не бойся меня, дорогой. Поешь, попей, потом подумаем вместе.

Сергей, с недоверием глядя на капитана, вновь сел на кошму. Али-Заман тут же незаметно моргнул матросам и они, словно волки, набросились на солдата. Чело век пять навалились на спину, заломили руки и связали. Видя, что пленник не успокоился, — орал и матерился, — капитан приказал заткнуть ему рот. Боцман достал из-за пазухи грязный платок, которым до этого вытирал пот с лица, и засунул в рот Лихареву, Капитан ухмыльнулся:

— Теперь привяжите его к мачте, пусть погреется на солнце. До самого Астрабада не давать ни воды, ни еды.

Матросы выполнили приказание капитана и вновь, как ни в чем ни бывало, потянулись к чаше с пловом. Сергей дергался, двигал плечами, стараясь ослабить веревки, больно врезавшиеся в плечи. Еще не зарубцевавшиеся раны от шпицрутенов вновь заныли и зачесались, да так сильно, что хоть плачь. Сергей мотал головой, мычал, издавая глухие звуки, и этим только еще больше забавлял персов. Насытившись, матросы раскурили чилим и по очереди, один за другим, стали прикладываться к курительному прибору. Постепенно их мол чаливая сытость сменилась беспричинным смехом. Указывая на связанного, они начинали хохотать, да так громко и неестественно, что Сергею казалось, будто посходили с ума, Он слышал, что в Персии употребляют опьяняющее курево и, глядя на матросов и курительный прибор, догадался: насосались гашиша. (Гашиш — наркотик из индийской конопли)

С полудня до вечера корабль плыл вдоль лесистого Мазандеранского берега. Светло-зеленая вода, голубое небо и темно-зеленые, покрытые густыми лесами горы придавали сказочный вид этим местам. На склонах между высокими тополями и кипарисами виднелись небольшие усадьбы персов. Извилистые дороги тянулись от берега моря в горы. Матросы, стоя у борта шхуны, восхищались своей родиной, а Сергей, мучимый жаждой, проклинал свою злосчастную судьбу. Голова гудела от перегрева, ссохшаяся в гортани слюна мешала дышать, казалось, что язык распух и заслонил горло. К вечеру он потерял сознание. Боцман первым заметил, что у русского раба свисла голова на грудь, Вынув изо рта платок, плеснул ему на голову из ведерка. Сергей встрепенулся.

Али-Заман смилостивился:

— Ладно, отвяжи его и брось в трюм.

Оказавшись на пеньковых канатах, Сергей прилег и сразу забылся в тяжком сне. Сон его, однако, продолжался недолго. Где-то в полночь трюм распахнулся и сверху донесся властный голос боцмана:

— Эй ты, свиноед паршивый, начинай вытаскивать товар — приплыли!

Сергей сообразил, что от него требуют, и принялся подавать из трюма один за другим ящики с гвоздями, мотки проволоки, листы железа. Сверху принимали груз несколько амбалов, а он работал один — и так до самого утра. Выбрался из трюма с трудом. По палубе пошел, покачиваясь, как пьяный. Опершись грудью на перила, устало дыша, смотрел, как отходят от шхуны к берегу шлюпки. Капитана на корабле уже не было, суетились лишь несколько амбалов да боцман. У Сергея мгновенно вспыхнула мысль: «Побить надо гадов и броситься в воду!» В следующую секунду он уже сообразил, что эта затея кончится смертью, и успокоил себя: «Крепись, Серега, крепись...»

На берег его доставили в последней лодке. С ним плыли четверо: двое на веслах, а два других перса зорко следили за каждым движением русского. Персы повели его по взгорку мимо каменных заборов, за которыми стояли плоскокрышие, с айванами, дома. Во дворах — лошади, коровы, козы. Над забором свисали ветви фруктовых деревьев с налившимися плодами. Гомон птиц, распевавших на все лады, заглушал все иные звуки.

Поместье Али-Замана раскинулось возле небольшого водопада. Низвергаясь со скалы, горная речка делилась на два больших ручья. Один из них стремился под высокий забор, за которым находилось хозяйство капитана шхуны. Сергея ввели в кованые железом ворота на огромное подворье, поделенное ручьем пополам. В одной находился двухэтажный дом с наружными лестницами и высоким, крашенным в голубой цвет айваном. К нему шла аллея, увитая виноградными лозами, В другой части двора, за мостком, расположились конюшня и загон для скота, Али-Заман встретил их в аллее. Он уже переоделся в шелковый халат, феску и забавлялся в беседке с малолетними внуками. Увидев матросов с Сергеем, небрежно распорядился:

— Отведите его в сарай да сделайте так, чтобы не сбежал,

Сергея ввели в низкий хлев, в котором теснились козы, надели ему на шею деревянную колодку, а цепь, прикованную к ней, примкнули к огромному железному кольцу, вбитому в ствол срубленного дерева. Солдат, переставший за эти три дня удивляться и возмущаться подлости новых хозяев, равнодушно дал надеть на себя деревянный хомут. Но внутри у него все содрогнулось» «Эх-ма, чем дальше, тем страшнее... Удастся ли сбежать отсель?» Он сел на солому, соображая, как ему вестя себя — буйствовать или молить о пощаде. И решил, что лучше всего притвориться и стать похожим на покорного раба, смирившегося со своей участью. Большеглазые козы с любопытством разглядывали его. Бородатый козел первым выразил свое негодование от слишком долгого присутствия в его «царстве» чужака. Заблеял, затряс головой и ринулся на Сергея, выставив крученые рога. Сергей оттолкнул козла ногой, но еще пуще раззадорил его. Властелин «гарема» вновь бросился в атаку и опять был сбит ногой. На этот раз он задел стоявших у стены коз, и они, шарахнувшись, заблеяли на весь двор. Сергей выбрался из сарая, звеня цепью, и сел у порога.

Одолеваемый тяжкой мыслью «что же будет дальше?», вспомнил Манькин шинок, избу свою в Казани, мать с ведром в половой тряпкой: иначе он ее и представить не мог. Была она крепостной бабой, незамужней, Сергея прижила от какого-то барина, который гостил у хозяина поместья. Когда родился Сергей, ему дали фамилию Лихарев. Вроде бы так величали того приезжего барина, но так ли — одному Богу известно. Позже, когда мать поселилась в черной избе, неподалеку от барского поместья, стали к ней хаживать солдаты. Зашумели по ночам пьяные ссоры. Сергей только и знал, что привыкал то к одному, то к другому солдатику. Одни ласкали его и учили читать, другие давали подзатыльники. И едва он вырос, барин отдал его в рекруты. Оказавшись в роте, Лихарев, благодаря своим физическим данным и умению читать, был замечен начальством. Его принялись учить военному искусству, и вскоре присвоили унтер-офицерский чин. В звании фейерверкера отправили сначала в Тифлис, затем в Талыш, пропади он пропадом! Много успел хлебнуть за свою недолгую жизнь Сергей Лихарев, но каким бы горьким и безрадостным ни было его прошлое, сейчас он думал о доме, как о потерянном рае. Думал и всхлипывал в отчаянии: «Нет, не видать теперича мне ни матери, ни родины!»

В сумерках один из дворовых парней принес Сергею пол-лепешки и кисть винограда. Сергей поел и лег на соломе. Утром, чуть свет, его подняли, сняли с шеи колодку и повели со двора в низину, к морю. На каменистой дороге стояло несколько арб, Сергей залез на вторую. Ехали долго, удаляясь все дальше и дальше от залива и селения, и вот взору открылась пойма реки и рисовые поля. Слуги Али-Замана распрягли лошадей и пустили их пастись, Сергея повели на гумно, где обмолачивали рис. Он взялся за вилы и начал разбрасывать солому. Один из слуг тотчас вырвал у него зилы и приказал насыпать е мешки зерно. Лихарев безропотно подчинился. Делал спокойно свое дело, а сам украдкой осматривал прилегающую к пойме реки местность. Всюду за рисовыми полями высились камыши, а дальше простиралась, насколько охватывал глаз, голая равнина, уходящая на север. На востоке были едва различимы отроги далеких гор. Наполнив мешки, Сергей принялся укладывать их на арбу. Он отнес четыре мешка и отметил, что персы совсем не следят за ним: занялись картами. Сели в кружок, ругаются, кричат друг на друга, «Нет, лучшего момента не будет!» — решил Сергей. Он не спеша уложил в арбу пятый мешок, прокрался к пасущимся невдалеке лошадям, поймал одну за уздечку и в следующее мгновение вскочил ей на спину. Сначала поехал медленно, оглядываясь назад. Заехав за камыши, ударил лошадь каблуками в бока и помчался вскачь, С полчаса он гнал коня, не сбавляя его бег, пока не понял, что лошадь — не скаковая, можно ее н загнать. Перевел снова ее на шаг. Ехал и оглядывался. А когда лошаденка отдышалась малость, опять пустил ее вскачь. «Сбежал, сбежал, теперь меня не догнать!» — радостно приговаривал Сергей, но куда ехал, сам не знал.

Сергей ехал по равнине четыре часа. Совсем было уже успокоился, и вдруг со стороны дальних гор увидел отряд всадников. Погнал он лошаденку вскачь, чтобы скорее скрыться, но поздно: увидели его наездники-чужаки, повернули лошадей и бросились в погоню. Измученная лошадь вскоре захрипела и повалилась на бок. Вскочив, Сергей побежал, да далеко ли убежишь на своих двоих! Один из преследователей метнул аркан, и Сергей, как подкошенный, свалился.

III

На пограничной речке Кара-су, разделявшей персидские и туркменские земли, издревле существовал невольничий рынок. Огромный рабат, (Рабат — постоялый двор) куда свозились на обмен и продажу рабы, никогда не пустовал. Набеги туркмен на персидские селения и карательные вылазки персов на туркменские аулы совершались довольно часто, и маклеры никогда не сидели без дела. После каждого налета в Кара-су появлялись родственники угнанных в рабство, заявляли о пропавших. Маклеры тотчас отправлялись в Хиву, Астрабад, находили угнанных, сговариваясь об обмене или возвращении за деньги, платили задаток, назначали время обмена.

Осенью, как только немного спала жара, в Кара-су с плененными персами приехали хивинские туркмены. Привезли закованных в цепи человек сто — мужчин, женщин, детей. Пленников сопровождали сердары Рузмамед и Кара-кель с молодыми джигитами. Впрочем, и сами сердары не были старыми. Рузмамеду — лет двадцать семь, а Кара-кель года на два моложе. Оба высоки ростом, костисты, длиннолицы, в богатых светло-коричневых чекменях из верблюжьей шерсти, в косма тых папахах и желтых хромовых сапогах. У обоих аккуратно подстрижены черные, полумесяцем, бородки. Оба царственно спокойны, полны достоинства и превосходства перед другими. Под ними — красивые скакуны-ахалтекинцы с огненными глазами и грациозно выгнутыми шеями. Персы, курды, прибрежные туркмены со Страхом и почтением взирали на них, пока шел обмен и торговля пленными.

Поручив слугам заниматься делом, сердары с не сколькими телохранителями зашли в чайхану. Только расположились на тахте, как к ним подсел маклер по имени Ханам, хорошо им знакомый пройдоха.

— Рузмамед, и ты, Кара-кель, да простит меня Аллах, но я не знаю, к кому из вас прежде всего обращаться: оба вы — барсы, один другого сильнее и благороднее,

— Говори, с чем пришел, — недовольно отозвался Рузмамед. — Зачем лебезишь, как маймун? (Маймун — обезьяна)

Ханам на мгновение сник, словно бы обиделся, но тут же заговорил еще медоточивее:

— Да будет известно моим могучим барсам, что попусту Ханам-ага разговоры не заводит. Хочу сообщить вам, что у одного здешнего бая появился русский солдат, сбежавший от персов. Бай хотел его вывести на базар и продать, но я шепнул ему, чтобы подождал вашего приезда. В прошлый раз, Рузмамед, ты говорил мне, будто бы хивинскому хану нужен пушкарь.

— Да, помню о таком разговоре, — подтвердил Рузмамед и посмотрел на Кара-келя. Тот спросил:

— А далеко сейчас этот солдат?

— Да не далеко, рядом. Если сладим в цене, то я покажу, Я бы мог этого русского привести сюда, да боюсь, персы донесут о нем русскому капитану на Ашур-ада. (На острове Ашур-ада в Астрабадском заливе находился русский морской порт.) Тогда русские власти могут потребовать его назад.

— Ладно, не пугай и не набивай цену. Поехали! — Рузмамед слез с тахты и направился к лошадям. За ним последовали Кара-кель и маклер.

Спустя час они были у бая, кибитки которого стояли на взморье. Сергей Лихарев, грязный к обросший, весь в ссадинах, сидел прикованный к териму, (Терим — решетчатый остов кибитки) на цепи, как злой пес. Увидев, что к нему направляются хозяин и три богато одетых человека, приподнял голову, бросив на гостей недобрый взгляд, но все же встал. Рузмамед рукояткой камчи небрежно дотронулся до разодранного халата Сергея, затем тронул его подбородок.

— Убери кнут, кость бы тебе в горло! — выругался Сергей, гневно сверкнув глазами.— Сволочи, вы продаете меня из рук в руки, но учтите, душу я свою не продал. И не продам!

Сергей высказал все это на татарском языке, что немало удивило сердаров.

— Он мне нравится, — сказал Рузмамед, посмотрев на Кара-келя.

— Да, этот солдат еще не стал рабом, — согласился Кара-кель и спросил: — Ты пушкарь?

— Хоть бы и пушкарь. Ну и что!?

— Нам нужен пушкарь. Если ты будешь подчинять ся нам, с твоей головы не упадет ни один волосок!

— Подчиняться я никому не собираюсь! — заорал Сергей. — И вообще на всех вас плевать хотел, кость бы вам в горло!

— Сколько ты хочешь за русского? — спросил Рузмамед у бая.

— Сто тилля дадите, я буду доволен. — Бай смущенно опустил голову, запросив вдвое больше, чем за обыкновенного раба-перса.

Туркмены переглянулись, но промолчали, подумав, что при русском солдате торговаться было бы грех. Сердары ушли в кибитку, уплатили за раба, потом переодели его в туркменскую одежду, посадили на верблюда и поехали в Кара-су.

Сергей, навидавшийся за эти дни всякого, быстро свыкся с новым своим положением. О сказочной Хиве он слышал еще мальчишкой. И сейчас, раскачиваясь на верблюжьем горбу, думал: «Хуже, чем было, не будет, раз хивинскому хану пушкарь понадобился!»

Ехали без остановок до вечера. В сумерках осадили верблюда, расстелили сачаки и разложили снедь. Возле каждой скатерти сели по шести-восьми джигитов. Сердары ужинали отдельно. Сергея же усадили рядом о собой. Ели из одной чашки: макали в нее куски чурека, обжигая пальцы, поругивались. Сергей основательно освоился в обществе кочевников. Сначала помалкивал, лишь сопел, пережевывая пищу, затем осмелел:

— Ну, нехристи, кость вам в горло! Неужели в Хорезме деревянных ложек нет?! У нас в Расее ложками хлебово едят. Тоже, как и вы, едят из одной чашки, но ложками!

— Теперь ты тоже будешь по-нашему есть-пить, — ровно, без малейшей обиды, сказал Рузмамед. — Ложки не будет, водки не будет, русской бабы тоже не будет. Будешь с пушкой спать. Если веру нашу примешь — хан Аллакули разрешит тебе взять в жены сартянку, С ней ты познаешь верх блаженства... — Рузмамед и Кара-кель засмеялись,

— Обойдусь как-нибудь, — глядя с недоверием на хохочущих сердаров, отозвался Сергей и озорно спросил: — А что в Хиве неужто нет русских девок? Неужто хан всех своих пленников в мусульманскую веру обращает?

— Ай, дорогой топчи, (Топчи — артиллерист, пушкарь) зачем нашему хану пачкать мусульманскую веру! — с пренебрежением пояснил Кара-кель. — Аллакули-хан делает правоверными толь ко тех, которые ему нравятся, В Хиве больше четырех тысяч русских рабов — многие из них просят разрешения молиться Аллаху, да только наш хан-маградит отказывает всем. Русских мы называем свиноедами, потому что рты их запачканы грязной свиньей. Русские рабы живут в сараях вместе с собаками и ишаками. Но тебя Аллакули поселит в своем дворце..,

— Да брось ты издеваться! — отмахнулся обиженно Сергей.

— Ладно, Кара, не пугай пушкаря и райскую жизнь ему не обещай, — рассудил Рузмамед. — Давайте-ка лучше поспим да хорошие сны увидим. Во сне жизнь всегда бывает лучше.

Спали на кошмах, в сторонке чадил костерок. Чуть свет поднялись и отправились в путь. Сначала ехали вдоль моря, затем свернули на восток. Дорога тянулась по такырам. К вечеру караван пересек полувысохшее русло Атрека. Потянулись небольшие озера, заросшие камышом. Ночевали на берегу озерца. Всю ночь отбивались от несметного полчища комаров и слушали неугомонный хор лягушек. Рузмамед любопытства ради расспрашивал у Сергея о том, как он оказался в Персии. Пушкарь отвечал неохотно, но не врал. Обхватив мускулистыми руками колени, он мрачно смотрел на пляшущие языки костра, цедил сквозь зубы:

— Жизнь сучья... А когда себя чувствуешь скверно, то и ведешь подобающе...

— Не горюй, Сергей-ага, — похлопал пушкаря по плечу Рузмамед. — В Хиве ты не пропадешь. Если понравишься Аллакули, он тебя господином сделает. Будешь жить во дворце — Кара-кель правду тебе сказал. С рассветом отправились дальше по Мисрианской равнине. Восходящее солнце, стирая темень ночи с просторов, обнажило потрескавшиеся такыры, небольшие барханы с жесткой растительностью. По мере того как поднималось солнце, цвет пустыни в разных местах ме нялся: казалось, на ней проступали огромные — то синие, то фиолетовые, то бледно-красные — пятна. Сначала это забавляло Сергея, но вскоре пустынный пейзаж на доел ему.

— Ну и земля у вас, кость бы ей в горло! — выругался он в сердцах. — Как же вы на ней живете?! Ни полей, ни огородов, ни садов фруктовых, а главное, и жилья нигде нет. Слушай, Рузмамед, да тут же удавиться можно с тоски! Был бы ты добрым человеком — закрыл глаза да отвернулся, а я бы сбежал от тебя. Тут пока еще недалеко до моря, а по нему рыбацкие шхуны ходят.

Рузмамед внимательно посмотрел на пушкаря, сочувственно улыбнулся и сразу сделался строже, в глазах появился холодный блеск.

— Сергей, нет тебе дороги в твою Расею, там сразу голову с тебя снимут. Однако желание убежать от нас у тебя слишком велико, я помогу больше не думать об этом. Джигиты, привяжите его к хвосту последней верблюдицы!

Пушкаря тотчас повалили, через минуту руки его были стянуты веревкой. Другой конец веревки привязали к хвосту старой верблюдицы и поехали дальше Сергей с вытянутыми руками поплелся сзади. Он стыдил сердара за бесчеловечность, материл его на чем свет стоит, но тот и вида не подавал, что все это слышит. Туркмены вскоре совсем забыли о своем пленнике,

Караван весь день шел по равнине, и Сергей весь день шагал за верблюдицей. Он выбился из сил и все время думал: «Хоть бы не свалиться с ног. Если упаду, то, считай, пропал. Пока эти злодеи вспомнят обо мне, я обдеру о землю лицо и спину». О смерти он думать боялся, только приговаривал: «Не приведи Бог сдохнуть в этих местах».

Вечером караван остановился на ночлег у развалин Мешхед-Мисриана. Огромный, полуразрушенный минарет, одиноко торчавший посреди равнины, напоминал о былом расцвете этих мест, Едва джигиты осадила верблюдов, Сергей тотчас лег на спину и запрокинул за голову руки. Все тело ломило, руки и ноги казались чужими, а во рту держалась сухая горечь, словно разжевал комок верблюжьего помета. Ни Рузмамед, ни Кара-кель не спешили подойти к нему. Ему хотелось пить, но гордость, — та самая гордость, из-за которой он, не стерпев, бросился на лекаря и убил его, — и сейчас не позволяла ему идти на унижение. Путники разожгли небольшой костер, поставили на огонь тунче, (Тунче — сосуд из жести в виде чайника) вскоре запахло жареным мясом — разогрели ковурму. (Ковурма — измельченное жареное мясо) Ели, смеялись от души, вспоминая о чем угодно, но только не о пушкаре. Наконец Рузмамед встал, взял чайник с пиалой и подошел к пленнику.

— На, пей, Сергей-ага, — сказал уважительно и сел рядом.

— Ну и сука же ты, — выругался Сергей. — Души у тебя ни хрена нет.

— Есть душа, — возразил беззлобно Рузмамед. — Если бы я знал, что ты не убежишь...

— Да я поклясться могу! — перебил Сергей сердара.

— Сергей-ага, как я могу поверить твоей клятве — ты же христианин! Давай, принимай нашу веру!

— Ишь, чего захотел, скотина! Может, еще обрезание прикажешь сделать?!

— Это мы тебе сами сделаем. — Рузмамед с вожделением засмеялся, словно именно этого ему и не хватало для полноты счастья.

— Запомни ты, ясаул, или как там тебя твой хан кличет, — гневно заговорил Сергей. — Если пойдешь на это, клянусь Христом, что наложу на себя руки. Не довезешь ты меня до Хивы и до своего хана и не получишь за меня ни хрена!

— Ладно, Сергей-ага, пей чай, не думай обо мне плохо, — заговорил серьезно Рузмамед. — Насильно мы твой стручок резать не станем. Пройдет немного времени, ты сам пойдешь к мулле и скажешь: «Святой, сделай из меня мусульманина!» Со временем ты поймешь, что лучше, чем эта, другой земли на свете нет. Это я тебе говорю, а меня зовут Рузмамед, Понял?

— Ну, еще бы, не понять. — Сергей, ухмыляясь, цедил из пиалы горячий чай и думал: «Не выбил бы этот дикарь из рук пиалу — от него всего можно ожидать!»

На следующий день караван достиг высокой обрывистой горы — Большого Балхана. Отсюда начинались пески. Караван медленно развернулся у подножия горы и стал спускаться в низину. Взору открылось огромное, уходящее на север сухое русло — это был древний Узбой: когда-то в нем буйствовала вода, орошая вокруг бескрайние поля и сады зороастрийцев. Но это было так давно, что от тех времен у туркмен осталось лишь предание. Караван шел по руслу всю ночь до восхода солнца, затем, выбравшись на взгорок, оказался среди барханных песков. Отсюда начинался самый тяжелый путь. Верблюды пошли, беспрестанно взбираясь на барханы и скользя с них. Не раз пушкарю, привязанному к верблюдице, приходилось съезжать следом за ней. А когда она прибавляла шаг, он переворачивался через голову и едва успевал вскочить на ноги. Не успей он этого сделать, верблюдица могла бы волочь его по песку до тех пор, пока он не испустил бы дух. Сергей все время помнил, какая беда его подстерегает, и был начеку. Не надеясь выдержать до ночного привала, он стал думать, как бы ему взобраться на горб скотине, Скоро момент такой представился. Когда караван шел ниже большого бархана, Сергей взбежал на склон и, собрав все свои силы, прыгнул на верблюдицу. Он вцепился в чувал, подтянулся, и, взобравшись наверх, лег между двумя вьюками. Здесь, раскачиваясь, словно в люльке, наконец-то почувствовал облегчение. От радости, что все так удачно получилось, он закрыл глаза и вскоре уснул. Так он ехал весь день, и ни один из джигитов не спохватился: куда делся пушкарь. Лишь когда караван подошел к колодцам, Кара-кель вдруг вспомнил о Сергее и, не увидев его в хвосте каравана, заорал во всю силу:

— Эй, дураки безмозглые, вы упустили нашего топчи. Его нигде нет, он сбежал!

Джигиты, словно ошпаренные, бросились в хвост каравана. Их крики разбудили пушкаря, и он, протирая глаза, сполз с верблюдицы. Крики парней мгновенно обратились в громкий смех, и сам Кара-кель заржал, словно жеребец, поняв, что произошло. Упиваясь собственным смехом, он подошел к Сергею, вынул из-под халата нож и перерезал на руках пленника веревки, Рузмамед тоже смилостивился:

— Видит Аллах, Сергей-ата, ты хорошо приживешься в Хиве: даже старая верблюдица не отказалась весь день везти тебя на своем горбу1 Ты хороший человек, Сергей-aгa! Пойдем, поужинаем.

Оставшийся путь Сергей ехал на коне, рядом с сердарами. Теперь он уже не сомневался, что заслужил их доверие и ничего ему больше не грозит. Караван останавливался то у колодцев, среди саксауловых зарослей, то в низине у какого-нибудь озерца, заросшего камышами. Но вот завиднелась возвышенность Каплан-кыр. Перед тем как взойти на «тигровое плато», поднимавшееся над пустыней локтей на полтораста, джигиты наполнили бурдюки водой из озерца, напоили вдоволь коней и верблюдов. Выбравшись на возвышенность, тотчас увидели мчащееся стадо куланов. Рузмамед смекнул: кто-то животных спугнул.

— Наверное, гепарды вышли на охоту, — сказал он, провожая долгим взглядом убегающее стадо. И тут ему сообщили, что впереди больше ста всадников, похоже, люди самого хана. Рузмамед велел остановить караван. Вскоре подъехали десятка два вельмож, разодетых в шелковые халаты, в желтых мягких сапогах. Несомненно, это были люди из свиты Аллакули-хана. А вот и сам Юсуф-мехтер — первый визирь хивинского хана, Увидев туркмен, он скривился недовольно:

— Очень жаль... Вы испортили охоту нашему маградиту.

— Мехтер, мы возвращаемся из Астрабада, — немного робея перед высшим сановником, пояснил Рузмамед,

— Очень хорошо. Но зачем же портить нашему маградиту охоту? Его величество останется недовольным.

— Мехтер-ага, да удесятерится ваша прекрасная жизнь. Передайте нашему маградиту, что мы наконец-то выполнили его просьбу. Мы везем для его величества русского пушкаря. Вот он, — Рузмамед указал на стоявшего рядом Сергея.

— Это интересно. — Лицо визиря расплылось в улыбке. Он подошел к пушкарю, впился цепким изучающим взглядом в черные, дерзкие глаза парня, затем обошел вокруг него, осматривая, словно породистого жеребца. Сказал туркменам:

— После охоты наш маградит будет отдыхать в своей усадьбе Гульбанбаг. Привезите этого человека туда. Желаю счастливого пути.

Визирь и его свита развернули коней и поскакали по плато на север, где едва виднелся ханский шатер и множество всадников.

IV

Ханская усадьба Гульбанбаг находилась в окрестностях Хивы. Это был огромный сад, обнесенный высокой стеной, с красивыми арочными воротами, выходящими к каналу Палван-ата. Пирамидальные тополя тянулись or столицы до самой усадьбы вдоль канала. Под сенью тополей прямо у ворот Гульбанбага покачивались на волнах ханские каюки. Хан и его сановники никогда ими не пользовались. Иногда, в летнее время, в каюках под парусами прогуливался по искусственной реке ханский гарем. Жены и наложницы Аллакули-хана обычно в дни больших праздников плыли до самой Хивы. Тогда ханские каюки сопровождала многочисленная конная охрана, которая продвигалась по обеим сторонам водовода, разгоняя толпившихся зевак.

После охоты Аллакули-хан приехал со свитой в Гульбанбаг и расположился в царстве яблонь и абрикосовых деревьев. Белые одноэтажные дома с айванами, в которых жили ханские жены и наложницы, стояли особняком за фонтаном. Аллея к ним шла сквозь сплошное море благоухающих роз. Здесь в виноградных беседках томились в безделии молодые гурии хана, а старшие жены, обремененные детьми, следили отсюда за своими чадами, которые носились по двору.

Ханский дом находился в некотором отдалении от гарема и был отделен от женской половины двора серебряными воротами. Аллакули-хан каждый год после очередного похода приезжал в свою летнюю резиденцию, чтобы поразвлечься и отдохнуть. Но по натуре беспокойный и деятельный, он и здесь занимался государственными делами. Два месяца охоты на Каплан кыре не только не позволили ему забыть о недавнем походе в Хорасан, но, напротив, возбудили в нем желание поскорее узнать — что делается теперь там. И он с нетерпением ждал гонца с донесением.

А пока что у дворцовых ворот ожидал разрешения на аудиенцию посланник из киргиз-кайсакской степи, человек от грозного султана Кенесары Касымова. При упоминании этого имени трепетали хивинские и русские купцы, приезжавшие в Хорезм и Бухару, но на хивинского хана это имя наводило тоску и досаду. Кенесары вел себя на равных с владыкой Хорезма, в то время как Аллакули-хан считал себя львом вселенной, а Кенесары называл волчонком. Кайсака он принял неохотно и сухо. Посланник, войдя, повалился на колени. Аллакули-хан сидел со скипетром на возвышении, сверху глядя на бархатную шапку с орлиным пером и парчовый халат вошедшего. «Приехал просить помощь... Но какую?»

— Встань и сядь вот здесь, — произнес хан и покосился на своего визиря Юсуф-мехтера, который с несколькими вельможами находились рядом.

— Вот здесь... — Юсуф-мехтер указал кайсаку на крошечную ступеньку левее трона. Гость подполз и уселся сбоку, поджав под себя ноги. Устроившись, боязливо посмотрел на властный профиль маградита.

— Хорошо ли доехали? — спросил хан.

— Да, повелитель. Обласканные вашей милостью, вас всюду встречали с радостью и щедростью.

— Здоров ли твой сердар? — Аллакули-хан, чтобы принизить, назвал Кенесары сердаром.

— Милостью Аллаха, наш великий Кене...

— Велик лишь один Аллах! — недовольно перебил Аллакули-хан. — А твой сердар — всего лишь букашка в этом мире. Говори, с чем приехал!

Посланник съежился, побледнел, заговорил робко: