Семь песков Хорезма

— Он не татарин, — возразил сын визиря. — В нем нет ничего татарского. Разве похож он на купца Юнуса, который приезжал к нам из Казани? У того редкая, как у скопца, борода, а у этого густая, как у туркмена.

Визирь нахмурился:

— Ладно, Якуб, занимайся своим делом. Сегодня я велю имаму, чтобы в вашем медресе ввели для усвоения науку о человеческой скромности. Будущим царедворцам необходимо быть сдержанными. А пока, сын мои, распорядись, чтобы подали нам обед.

Молодые люди засуетились, скликая слуг. Вскоре появился распорядитель — двоюродный брат визиря. Юсуф-мехтер, пока суть да дело, взял Сергея под руку, повел в аллею между шпалерами роз.

— Дорогой мой топчи, — слащаво заговорил визирь, — я должен тебе сказать, что наш маградит, его величество Аллакули-хан, которому ты пришелся по душе, распорядился во всем и всякому говорить о твоем мусульманском происхождении. Называй ты себя тоже татарином.

— Да вы что, Юсуф-ака! Да на хрена мне такая блажь! Русским я родился, русским и помру.

— Ты не горячись, дорогой, — терпеливо принялся объяснять Юсуф-мехтер. — Если ты будешь русским, то маградит не сможет тебе доверить большое дело. И вся дворцовая знать станет смотреть на тебя, как на неверного.

— Юсуф ака, не настаивай. Я лучше буду самым черным рабом, чем предателем православной веры!

— Дорогой Сергей, ты ставишь в неловкое положе ние не только меня, но и самого Аллакули-хана. Вчера хан распорядился, чтобы я объявил тебя мусульмани ном и показал мечеть Палвана-ата. Сегодня ты вошел в святыню, как правоверный... Капырам в нее входить запрещено. Не настаивай на своем русском происхождении, иначе святые отцы, узнав об осквернении святого места, забросают тебя камнями!

— Юсуф-мехтер, — строже заговорил Сергей. — Конечно, я не глуп, чтобы подставлять голову под камни. Называйте меня как вам заблагорассудится: татарином, башкиром или турком — мне все равно. Но веру свою я менять не буду... Хотел бы еще, чтобы вы передали Аллакули-хану так: совесть человека и его дух измеряются не пустым поклонением Аллаху или Иисусу. Я могу быть христианином, но верой и правдой буду служить хивинскому владыке.

— Ты начинаешь надоедать мне, топчи, — оскорбился визирь. — Хан желает осыпать твою голову бриллиантами и золотом, а ты требуешь для нее меча. Запомни, если ты не примешь нашу веру,— тебя ожидает смерть. Твоя голова скатится в черную яму... Я показывал тебе это место... Подумай, Сергей-топчи, пока еще не поздно. А теперь пойдем угостимся.

Сидя на тахте под виноградными лозами, свита визиря наслаждалась яствами. Было много веселья и смеха. Лишь пушкарь не поднимал головы от скатерти, придавленный тяжкими мыслями. Все заметили в нем внезапную перемену настроения и, не зная, в чем суть, старались взбодрить его. Юсуф-мехтер украдкой заглядывал в глаза пушкаря, ожидал, когда они засветятся ласковым предательским блеском. Сергей сопел, вздыхал и каменел душой. Визирь, встав с ковра, еще раз предупредил его:

— О нашей беседе я должен доложить маградиту сегодня, но я дам тебе еще один день на размышление. Завтра я приеду за ответом, а сейчас отправляйся в Чарбаг.

Сергей не отозвался, лишь опустил голову и пошел на хозяйственный двор, где слуги Юсуф-мехтера ожидали его. Там же стояли собранные в дорогу русские рабы. Встретившись со своими соотечественниками, а было их у визиря человек десять, Сергей не стал бравировать, как раньше. Спросил сухо:

— Давно приняли мусульманство?

— Ну что ты, мил друг, мы православные все! — обиделся один из парней в промасленном зипуне.

— А приказывали вам принять мусульманство?

— Какое там мусульманство, когда они нас хуже скотины считают! — отозвался другой, горбатенький, с кривым глазом, и полюбопытствовал: — А ты кто такой будешь, откель к нам?

— Оттель! — грубо оборвал его Сергей. — Откель все, оттель и я. Ладно, поговорили, выходите на дорогу: поведу вас в свою вотчину.

Сергей с хивинскими всадниками ехал по обочине. Рабы, в зипунах, грязных потных рубахах, в сыромятных лаптях-чарыках, шли по пыльной разбитой колее вдоль большого канала. Стройные тополя тянулись вдоль берега. Сергей смотрел на этих измученных людей и завидовал им. «Нет, Аллакули-хан меня даже в ряд с этими мужиками сермяжными не поставит, если откажусь... Вот она милость царская, Как говорится, или пан, или пропал...»

V

С наступлением осени Аллакули-хан с гаремом и свитой переехали из Гулбанбага во дворец. С его прибытием в столицу наполнились водой арыки, меньше стало беспорядков на базарах — усерднее стали нести службу хивинские нукеры. Только и слышались их окрики тут и там. За малейшее нарушение порядка наказывались плетью покупатели и торговцы. На площади у ичанкале, мечетей и медресе прибавилось стражников. И в самом дворце сановники вели себя с видимой предупредительностью, дабы не нарушить покой великого маградита, хотя он меньше всего заботился о своем покое. Хан просыпался на рассвете, спускался с верхнего айвана во двор и шествовал в ковыльный двор. Личная стража и слуги сопровождали его к белой юрте, которая стояла посреди огромного двора, сплошь заросшего ковылем. Серые цесарки беспокойным клекотом встречали повелителя, лезли ему под ноги, когда он бросал им зерна джугары. Хан входил в белую юрту, усаживался на ковер, оставив вход в нее открытым, а ждал восхода солнца. Иногда он оставался в юрте до полудня, здесь же принимал нужных ему людей. Он мог потребовать к себе любого из сановников, и они г утра толпились в трехстах шагах от юрты хана, в камышовых шалашах, и тоже попивали чай, играя в шахма ты.

В один из таких дней Аллакули-хан выслушивал гонца, прибывшего из Хорасана. Гонец стоял на коленях, то и дело склоняя голову и прижимая ладони а груди, а разгневанный хан засыпал его вопросами:

— Как мог Ниязбаши-бий пустить этого кровожадного шакала Аббас-Мирзу на серахскую дорогу?

—О повелитель, Ниязбаши-бий именно на серахской дороге поджидал Аббас-Мирзу, а он накинулся на Се рахс с другой стороны. Когда мы узнали об этом в повели доблестные войска, чтобы спасти город, Аббас-Мирза уже захватил его. Мы бросились на крепость со всех сторон, чтобы выгнать поганых вояк шаха, но они начали стрелять из пушек. У них новые английские нушки... Многие наши люди погибли, и сам Ниязбаши-бий ранен. Он послал меня к вашему величеству... Нам нужны пушки, иначе враг навсегда останется в Серахсе а сделает этот город своим..,

— Прочь, нечестивец! Не смей запугивать меня! — Аллакули-хан приподнялся с ковра и ткнул гонца скипетром.

Стоявшие справа и слева возле хана Юсуф-мехтер и Кутбеддин-ходжа, столп исламской веры, схватили гонца подмышки и оттащили к выходу. На четвереньках он выполз из юрты и, когда вовсе исчез с ханских глаз, Аллакули-хан, успокоившись, спросил:

— Мехтер, чем заняты белые рабы? Что делается на Чарбаге?

— Повелитель, я согнал туда больше четырехсот свиноедов и отдал их в руки пушкарю Сергею. Сейчас они вырывают с корнями старые урючины и на том месте будут строить большой сарай. В нем они поставят печь для плавки железа и литья стволов и ядер... Но пройдет много дней и ночей, прежде чем мы увидим на колесах хотя бы одну пушку. Большинство ваших амал даров постройку мастерских считают пустой затеей, Да и сам топчи-баши пришелся народу Хорезма не по душе. Огромен и могуч, как слон, он и неуклюж, подобно слону. А если говорить об упрямстве этого человека, мне трудно найти животное, которое бы сравнилось с ним.

— Чем тебе не понравился белый пушкарь, говори прямо! — недовольно приказал Аллакули-хан. — Три дня назад ты смеялся над его простотой, а сегодня что ж?

— Повелитель, выслушай меня, наберись терпения. Смеясь над Сергеем, я даже не подозревал, что этот русский мужик может произносить слово «нет». Три дня назад он произнес это слово... После того как вы, ваше величество, позволили ему посетить мечеть и гробницы ваших предков, когда сама эта дозволенность значила, что великий маградит Хорезма собственным высочайшим повелением разрешает христианину принять мусульманскую веру, это ничтожество сказало «нет»...

Аллакули-хан бросил взгляд на Кутбеддина-ходжу. Тот с надменной усмешкой поймал растерянный взгляд маградита и еще шире растянул губы в зловещей улыбке.

— Маградит, твой белый раб Сергей осквернил нашу святыню. Со дня возведения мечети Палван-ата еще не было такого, чтобы неверный переступил ее порог. Правоверные имамы, мударисы, муллы и вся городская чернь Хивы оскорблены поступком белого раба. Кое-кто распространяет слух, якобы вы, мой повелитель, позволили белому рабу побывать в святыне. Но никто этому не верит, и всю вину взваливают на плечи имама Агаси и самого пушкаря. С вашего соизволения, я мог бы отстранить имама от его святых обязанностей... Я бы сделал это ради того, чтобы снять тень черных сплетен с вашего имени. Великий маградит Хорезма превыше всяких подозрений... О пушкаре, ваше величество, у меня тоже скверные мысли... Может ли этот свиноед, без веры и без грамоты, управлять пушечным хозяйством? Этот человек бежал от русских, убив офицера. Когда ему понадобится, он может убить любого из наших биев.

—Ты говоришь разумно, Кути... — Хан поднялся с ковра, вышел из юрты и, направляясь к дворцу, сказал с сожалением: — Ничтожный раб, кто бы мог подумать, что он окажется столь упрямым в несговорчивым. Я и предположить не мог, что он пренебрег нашей верой. Я посулил ему место первого господина... Постарайся, Кути, убедить Сергея.

Вскоре мехтер и Кутбеддин-ходжа выехали в Чарбаг.

— Пушкарь несговорчив, как осел, — возмущался а пути Юсуф-мехтер. — Но полсотни плетей заставят его отказаться и от Христа, и от веры своей.

— В моих руках он станет мягче воска. — Кутбеддин-ходжа самонадеянно усмехнулся. — Этот русский дурак решил, что без него хан жить не может. Надо ему показать хотя бы зиндан и вдоволь накормить жирным мясом.

Юсуф-мехтер, дернув за повод, приостановил коня:

— Кути-ходжа, запомни, хан не простит нам, если подохнет пушкарь. Будь осторожней...

Вскоре ханские сановники подъехали к Чарбагу. Старые, заброшенные сады занимали довольно большой участок справа от Газаватской дороги. В ста шагах проходил большой канал. Когда-то из него по арыкам текла к садам вода. Но они давно уже были в запустении. В самом близком к дороге саду спорилась работа. Сотни людей под охраной нукеров выкорчевывали деревья, вытаскивая их на открытую поляну. Увидев хивинскую конницу, все, словно по команде, оставили дела и выпрямились.

— Чем занят, топчи-баши? — со слащавой улыбкой спросил Юсуф-мехтер, не слезая с коня.

— Да вот решил спалить старые деревья. Кострище сейчас разведем, слишком много вокруг скорпионов и прочей гадости, — с удовольствием пояснил Сергей.

Стоявшие рядом Егор и Василек тоже безбоязненно вступили с мехтером в беседу.

— Господин визирь, вы бы нам мази какой-либо дали. Вот Лукьяшку скорпион укусил, а лечить палец нечем, — заявил Василек.

— Да тут и змеи водятся, — вмешался Егор Саврасов.

Кутбеддин-ходжа напряженно вслушивался, пытаясь понять, о чем говорят русские невольники, но разобрал всего несколько слов, поскольку изъяснялись они сразу на трех языках — русском, татарском и сартянском.

— Этих двух вместе с пушкарем я возьму с собой. У них слишком длинные языки, — сказал он с досадой, взмахнув камчой.

Несколько нукеров схватили Сергея и его двух помощников.

— Да вы что, сдурели что ли, кость бы вам в горло! — вырываясь, заорал Сергей, но его целой оравой по волокли к дороге.

Егора и Василька несколько раз огрел камчой сам Кути-ходжа.

Их гнали впереди быстро идущих коней, хлестали по плечам и дико хохотали от удовольствия. И так до самого города. Возле Нанбазари остановились, втолкнули рабов в огромный двор, а затем бросили в глубокую яму. Привыкнув к темноте, Сергей догадался: это зин-дан, о котором он не раз слышал. Яма походила на огромную бутыль с узким горлом вверху, в которое струился дневной свет. Но если столь легко распознал Сергей, где он находится, то догадаться за что его сюда бросили, совсем было нетрудно. Юсуф-мехтер пригрозил — и теперь держит свое слово. Вот только непонятно, зачем Егора с Васильком к его делу припутали.

— Это за что ж они нас-то, нехристи поганые?! — заскулил Василек, растирая по лицу слезы. — Да я ничо им такого! Да и вы тоже... Мобыть, за собаку? Касьян-ка вчерась какого-то кобеля камнем зашиб.

— Небось, скажут — за что, не реви, как ребенок! — одернул его Егор. — А то, чего доброго, еще на помощь маманю позовешь, тогда позору с тобой не оберешься. Ни мамка, ни тятька, хоть в семь глоток ори, все равно теперь не услышат.

— Вы, небось, земляки с ним? — спросил Сергей.

— А то! Племяш мой, старшего брата чадо, — с досадой пояснил Егор. — Навязался на свое горе со мной за осетром. Самого заместо осетра сцапали. Только вышли в лагуну, направили свою лодчонку в устье Эмбы, а они тут как тут — всю ночь караулили. Да и токмо ли нас одних! Рыбаки наши, гурьевские, ровно малые дети, совсем опаски не чуют.

— Давно ли русские осели на Эмбе? — заинтересовался Сергей. — Вроде бы раньше там одни киргизы-кайсаки обитали.

— И на Эмбе, и еще южнее, на мысу Тюб-Караган ском наши посты уже поставлены, — пояснил Егор,—

Мы-то, Саврасовы, вместе с советником Григорием Силычем Карелиным на Эмбу пришли. Оставил он нас там, а сам к мысу Караган подался. Сарты ныне говорят, будто бы там уже городок русский возник царского имени, фортом Александровским назвали. Теперь вся надежда на Карелина. Думается, донесет о нашей горькой участи в Оренбург генералу Перовскому. А уж тот долго терпеть не станет — придет, выручит.

— Выручит, если через день-другой головы не лишишься, — со злостью выговорил Сергей. — Уж больно вы на своих господ надеетесь! Они вас и в хвост, и в гриву, а вы им псалмы поете. Кость бы вам в горло!

— А ты своих господ вобче не жалуешь, — обиделся Егор. — Может, и от веры православной уже отказался?

— Господ я и впрямь не жалую, — спокойно согласился Сергей. — А от веры меня ни огнем, ни мечом не отлучишь. Потому как вера дана мне господом Богом, а не господами. Юсуф-мехтер донял меня: принимай, говорит, Сергей-топчи, мусульманство, главным бием артиллерии хан тебя сделает.

— Ну, а ты что?! — спохватился Василек. — Я бы и раздумывать не стал, если бы меня бием назначили, Какая разница — какому Богу молиться, лишь бы жить хорошо.

— Ишь сказанул — «жить хорошо», — упрекнул племянника Егор. — Выжить хотя бы! Да не всякому они предлагают свою веру, а самому чужого Бога искать страшновато. Как бы гром небесный не поразил!

— Да вы что — люди или черти?! — обозлился Сер гей.— Разве можно Бога своего предавать?

— Э, милок! — подвывая, заговорил Егор.— Раньше все русские идолам поклонялись, и все своей старой религии изменили — и ничего, живут, существуют.

— Вы с такими мозгами и товарищей своих в бою предадите.

— А это смотря за кого воевать!

Замолкли пушкари лишь когда сверху донеслись голоса стражников. Вскоре и мешок на веревке в яму опустился:

— Отведайте баранины, уважаемые. Это вам Аллах на ужин послал, — крикнули сверху.

— Издеваются, сволочи, — выругался Сергей. — Небось, какого-нибудь помета наложили в мешок,

— Да тут твердое чтой-то, — ощупывая мешок, ска зал Василек.

— Развязывай, доставай, что там догадки строить, — распорядился Егор и выволок из мешка небольшой казанок, наполненный жареной бараниной. А под казаном круг чурека.

— Глянь-ка, а ведь не соврали — чистое мясо! — обрадовался Василек и сунул в рот жаркое. Разжевал, проглотил, воскликнул восхищенно: — Сроду такого вкусного не едал.

Налегли все трое на щедрое угощение. Расчувствовавшись, Сергей, запрокинув голову вверх, подблагода рил:

— Спасибо тебе, нукер, дай Бог тебе счастья!

— Утром еще принесу, а пока верните пустой казан! — отозвался стражник.

Сергей сунул пустой казан в мешок, и поплыл он вверх на веревке. Узники поикали от сытости и начали строить догадки, с чего бы такая щедрость? И пришли к одному мнению: Юсуф-мехтер и Кутбеддин-ходжа задабривают пушкарей, чтобы не думали плохо о ханских сановниках. Успокоились пушкари, поворочались на глиняном полу, укладываясь поудобнее, и уснули. Утром еще и свет не заглянул в зиндан, а уж опять опустили стражники мешок с казаном. И снова он полон мяса. Вот тебе и на! Ну, прямо в рай попали. Не раздумывая долго, вновь плотно поели пушкари и пить захотели. Первым Василек не выдержал:

— Эй, ака! Слышь, ака, спусти кувшин воды, а то мы шибко пить хотим!

Никто на его зов не откликнулся. Тогда позвал стражника Сергей. Но и на этот раз ответа не последовало. «Видно, они и накормили нас досыта жирной бараниной, чтобы потом без воды томить», — догадался Сергей и закричал во всю силу легких:

— Эй, ты там, как тебя, кость тебе в горло! Спустя кувшин воды. Рядом же арык. Набери из арыка!

Опять нет ответа. Принялись пушкари поочередно кричать. Наконец, стражник не выдержал, подошел к горловине зиндана, опустился на четвереньки, сказал недовольно:

— Зачем кричишь? Не надо кричать. Мясо есть — мясо даем. Воды нет— воды не даем, мехтер придет — воды принесет.

— Ну, так позови скорее мехтера! — потребовал Сергей. — Вы же в свое мясо столько перца натолкали, что в груди горит — мочи нет.

Стражник согласно кивнул, улыбнулся и удалился, Юсуф-мехтер, Кутбеддин-ходжа и с ними целая свита служителей мечети подъехали к зиндану лишь на другой день. Узники лежали со спекшимися губами, в по луобморочном состоянии. Мехтер распорядился поднять их. Спустились в яму два дюжих раба, выволокли на веревках одного за другим, посадили в холодок. Василек судорожно хватал воздух ртом, хрипя, просил пить, Егор утирал грязным рукавом рубахи вспененный рот. Сергей, тяжело дыша, потребовал:

— Чего стоите, дайте же воды!

Кутбеддин-ходжа повел взглядом в сторону. Тотчас принесли ведро с водой и поставили напротив пушкарей. Сергей попытался было встать, но его оттолкнули и усадили на место. Юсуф-мехтер, слащаво улыбаясь, проговорил:

— Дорогой Сергей-топчи, эти люди, которых ты сейчас видишь, — посланники Аллаха. Ты скажи им: «Я готов сменить свою веру», и они сделают тебя мусульманином.

— Нет... Никогда... — прохрипел Сергей,

— Это твое последнее слово, раб?! — вскричал Кутбеддин-ходжа. — Ты умрешь, негодный, в зиндане, если так. И эти двое умрут с тобой вместе. Их жизнь в твоих руках.

Василек, судорожно хватая ртом воздух, затрясся. Егор зверем смотрел на Сергея.

— Сжалься ты... хоть ради нас-то...

— Пошел вон, кость бы тебе в горло!

— Ладно, — сказал мехтер, — дайте им воды... и бросьте опять в зиндан... Подождем еще два-три дня.

VI

Двор перед галереей, на которой Аллакули-хан устраивал торжественные церемонии, был заполнен дворцовой знатью. На верхнем айване толпились ханские жены с детьми. Отпрыски хана с любопытством высовывали головы, глядя вниз, чтобы не упустить ни одного мгновения ханского арса (Арс — прием граждан по разным делам и тяжбам). Обычно Аллакули-хан проводил разборы житейских дел, карал и миловал на пло щади перед дворцом, но сегодня пожелал провести арс прямо во дворце и пригласил лишь своих родственников и сановников.

Посреди двора была поставлена огромная плаха, на ней лежал топор. Дворцовая знать уже рассаживалась на нижнем айване, оживленно переговариваясь в предвкушении необычного зрелища. Долго не было самого хана, но вот и он вышел из внутренних покоев в сопровождении Юсуф-мехтера и двух диванбеги (Диванбёги — служитель канцелярии хана). Аллакули был в парчовом халате и черной конусообразной каракулевой шапке. Хан сел в поставленный между галереей и плахой трон — кресло с высокой спинкой, обтянутое красным сафьяном, взял в руки скипетр, помедлил немного, наблюдая, как ближайшие его слуги занимают свои места слева и справа от трона, затем легонько взмахнул рукавом. Мгновенно двор огласился барабанной дробью, и из соседнего двора вышли нукеры, ведя Сергея. Он был в длинной рубахе смертника, босиком и без шапки, с трудом переставлял ноги и, казалось, душа уже покинула его, не желая оставаться с бренной плотью. В следующую минуту из того же соседнего двора вышел в черной рубахе с засученными рукавами палач. Его глаза маслянисто поблескивали, словно у тигра, почуявшего жертву. Он то смотрел на Сергея, то переводил взгляд на Аллакули-хана, ожидая приказа. Хан поманил к себе пальцем визиря, Юсуф-мехтер склонился, подставив ухо, затем вышел вперед.

— Сергей-топчи, его величество маградит Хорезма хочет услышать твое последнее слово. Желаешь ли ты отказаться от христианской веры и стать мусульманином?

Пушкарь побледнел, затем покраснел, вновь побледнел. Чувства достоинства и трусости боролись в нем, вытесняя одно другое. Он никак не мог совладать с собой. Аллакули с напряженным любопытством следил за растерянностью пушкаря, а на галерее и верхнем айване слышался легкий ропот.

— Ну, отвечай же! — повысил голос визирь.

— Нет! — хрипло выговорил Сергей и повторил более внятно: — Нет!