Помоги проекту - поделись книгой:
А может быть, что-нибудь случилось с тем гостем, который приезжал к Ураку за сутки до его исчезновения?»
Перед Вахобом возникли десятки новых «почему?»
* * *
Кабиров отлично понимал, что «шелковое дело» могло оказаться «мокрым». Поэтому, скрепя сердце, приказал написать по делу справку и направить ее в Душанбе, в управление милиции. И это обрадовало Вахоба. Отношение Кабирова к «шелковому делу» еще раз убедило Вахоба в том, что начальник стремится создать видимость хорошей работы отдела за счет мелких, незначительных дел.
Об этом Сангинов разговорился как-то с Философом. Тот почесал затылок и, сморщив лоб, изрек:
— Подгонять отчет? А чего особенного? Очковтирательство! Оно от страха. Это древнее явление. Когда на дикаря нападал более сильный зверь, ну, например, медведь, наш предок, говорят, делал страшное лицо, издавал боевой рев и устрашающе прыгал на месте, всем своим видом старался показать, что он очень силен и не боится медведя. Медведь чаще всего уходил, не хотел связываться с отчаянным двуногим существом. Наш предок втирал медведю очки насчет своей силы. Так и наш начальник толкает в отчет всякую мелочь — цифры на вид все одинаковые. Тоже самосохранение. Боится потерять свое дубовое кресло. А ты, лейтенант, молодец, снова разворачиваешь большое дело, мы тебе завидуем,— похвалил Философ Сангинова, имея в виду «шелковое дело».
— Нет, Беков, в «шелковом деле» пока никакого просвета. Тысяча вопросов и тысяча темных мест. Много придется поработать, иначе начальник меня съест.
— Да, уж если у тебя, лейтенант, что-нибудь не получится, скушает он тебя с аппетитом. Только ты не унывай, Вахоб, мы, если что, тебя поддержим.
Сангинов все больше замечал, что рядовые и офицеры относятся к нему с уважением. Стычки с начальником не пошатнули его авторитета в коллективе.
Мирзоахмедов, видя всю вздорность анонимного письма, не спешил с проверкой. В душе он раскаивался в том, что доложил начальнику. А вскоре события развернулись так, что необходимость в проверке вовсе отпала.
Однажды в кабинете Сангинова раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он услышал радостный, взволнованный голос Лютфи:
— Вахоб, зайди ко мне! Побыстрее!
Случилось что-то необыкновенное. Раньше Лютфи никогда сама к Сангинову не звонила и тем более не приглашала к себе. Сложив бумаги, Сангинов быстро пошел в библиотеку. Лютфи сияла. Смуглые щеки порозовели, глаза так и сыпали радостные искры.
— Читай, Вахоб! Я свободна!— Лютфи подала Сангинову бумагу, а сама закружилась среди книжных шкафов.
Это было решение Верховного Суда о расторжении брака Лютфи с первым мужем. Лютфи как будто подменили.
Она прыгала. Брала в руки книги. Целовала их. Прижимала к груди.
— Слушай, Вахоб, стихи. Я сейчас не хочу говорить прозой. Это про нас сказал Рудаки:
Через неделю Сангинов и Лютфи отпраздновали свадьбу. Все сотрудники отдела пришли поздравить молодоженов. Не было только Кабирова. Ему в тот день нездоровилось...
* * *
Говорят, каждый человек счастлив по-своему. Видимо, это так и есть. Вместе с радостью Сангинов испытывал какую-то неловкость. Ему казалось, что он не заслужил еще того, что теперь чувствовал. Работать он стал еще упорней. Все время обжигала мысль: «Скоро буду вместе с Лютфи!»
А Лютфи совсем изменилась, застенчивость, скованность движений, которые замечал Вахоб в первое время знакомства, как рукой сняло.
Поджидая Вахоба, Лютфи одевала свои лучшие платья, украшения, и ей очень хотелось, чтобы он заметил их и похвалил. Но Вахоб чаще всего глядел на улыбающееся лицо жены и не замечал ее платьев и украшений, тогда она обиженно спрашивала:
— Вахоб, а на мне новое платье, разве оно тебе не нравится, что ты его не замечаешь?
— Ох, извини, Лютфи, я и не обратил внимания. Хорошее платье. Оно тебе к лицу.
* * *
«Шелковое дело» запросили в Душанбе. Сангинов был вызван для доклада.
При совместном изучении материалов, имевшихся в ОБХСС управления милиции и собранных Сангиновым, удалось установить цепь хищений шелка-сырца и тканей. В этом были замешаны некоторые работники колхозов — производителей сырья и шелкоткацких предприятий. В деле, которое вел Сангинов, активную роль играли, как видно, Урак и тот «красивый узбек», который приезжал к нему в гости. Нужно было найти следы, хотя бы одного из них...
Вахоба командировали в Узбекистан.
В Маргелан лейтенант приехал во второй половине дня. Начальник отдела милиции внимательно выслушал его и обрадовано сказал:
— Вы своевременно приехали к нам, товарищ лейтенант, у нас находится в стадии реализации аналогичное дело. Я познакомлю вас с начальником ОБХСС и вы детально изучите с ним все материалы. Думаю, что и вам интересно будет знать, что имеется у нас.
— Да, товарищ начальник, не только интересно познакомиться с вашими материалами, но и полезно. Нам нужна ваша помощь. Есть предположение, что совершено или симулировано убийство.
И Вахоб рассказал все, что ему известно об Ураке Закирове, о ханатласе, о пиджаке, найденном в тугаях, о высоком молодом узбеке...
— Одну минуточку,— задумчиво произнес полковник.— Вы говорите, что исчез шофер Закиров Урак?
— Да, Закиров Урак, товарищ полковник, как потом мы установили, дважды осужденный за кражи и причастный к расхищению шелка.
— Что-то знакомая фамилия... Неужели мне стала изменять память? А ну-ка проверим...
Начальник отдела вызвал секретаря и приказал принести сводки за последнюю декаду. Перелистав бумаги, нашел нужную, прочитал:
«В семь часов утра двенадцатого сентября в районе хлебозавода с тяжелым ножевым ранением — удар в спину — обнаружен гражданин Закиров Урак, проживавший в Вахшском районе Таджикской ССР. При нем обнаружены пятьсот рублей денег и паспорт». Не его ли, товарищ лейтенант, вы ищете?
— Да, это, кажется, он! — обрадованно воскликнул Саигинов.— К нему сейчас сходятся многие нити «шелкового дела». А он жив?
Оперативный работник, занимающийся расследованием покушения на Урака, сообщил, что Закиров находится в больнице, но до сих пор в сознание не приходил. Преступник пока не установлен. Не ясна и причина нападения. Крупная сумма денег, имевшаяся в кармане Урака, не тронута, остались и документы.
В кармане Урака была найдена истертая почтовая квитанция на посылку. «Маргелан, Яроц...» Это все, что на ней можно было разобрать.
В бреду Урак неоднократно произносил фамилию «Яроцкий». За что-то ругал его, проклинал. Не этому ли человеку шофер отправлял посылку?
Решено было проверить всех Яроцких, проживающих в Маргелане.
В городе проживало двенадцать человек с этой фамилией. Один из них — Яроцкий Яков Семенович работал экспедитором на Маргеланском шелкокомбинате. Решили подробно проверить именно этого Яроцкого. Оказалось, что экспедитор уже вторую неделю болеет и не выходит на работу. Решено было побывать у него на квартире.
С волнением подходил Сангинов с группой узбекских товарищей к неказистому особняку на окраине города. Не здесь ли наконец все прояснится?
Но их ждало разочарование. Дом был пуст, в комнатах царил беспорядок. Всюду были видны следы поспешного бегства.
Сосед сообщил, что дней десять тому назад, рано утром Яроцкий ушел с вещевым мешком за плечами.
В квартире произвели обыск. Первое, что бросилось в глаза Сангинову,— большой оранжевый чемодан.
Когда его открыли, из него посыпались тяжелые бобины шелка.
«Возможно это тот шелк, который был украден в колхозе «Рассвет»,— подумал Сангинов. А чемодан, оранжевый чемодан! Сангинов несколько раз слышал о нем. С оранжевым чемоданом к Ураку приезжал в последний раз гость, в таком же чемодане Урак привез заведующему магазином «Ткани» ханатлас.
Все говорило за то, что Урак вспоминал в бреду именно этого Яроцкого, хозяин особняка был замешан в хищении шелка, но что-то вспугнуло опытного вора, и он скрылся.
В одной из комнат оперативный работник нашел на ковре две золотые монеты, оброненные, очевидно, при поспешном бегстве.
После этого металлическими щупами проверили весь двор и небольшой сад, осмотрели чердак. Но безрезультатно.
Когда о золотых монетах сообщили начальнику отдела, он запросил из Ташкента электронный прибор. К вечеру его привезли.
При проверке сада прибор засигналил. Под основанием дувала нашли тайник, заполненный кульками с золотом.
— Вот это «клад»! — удивленно воскликнул Сангинов, вытаскивая тяжелые свертки. В отделе милиции изъятое золото взвесили: оказалось восемнадцать килограммов.
* * *
Расправившись с Ураком, Яроцкий несколько дней считал себя в полной безопасности. Шофер был последним сообщником, который его знал. Теперь можно жить спокойно!
Старик открывал ящики, наполненные золотом, наслаждался звоном монет. Все, о чем он мечтал всю жизнь — богатство, и еще раз богатство! — было достигнуто. Милиции до него не добраться. Руки коротки. Сменено несколько фамилий, заметены все следы. «Друзья не выдадут» — старик заставил их замолчать.
И все же Яроцкий не ощущал радости. Он подбадривал себя, а на сердце было тяжело.
Однажды порывом ветра распахнуло окно, и в комнату ворвались звуки улицы: крик детей, фырканье грузовика, шум осеннего сада. Белые занавески бились о подоконник, и, когда Яроцкий начал торопливо закрывать окно, они вдруг, как живые, обняли его сзади. От прикосновения легких занавесок по коже старика пошел мороз, дыхание перехватила спазма. Ему показалось, что в окно кто-то заглянул и сразу спрятался...
С этого времени на Яроцкого напал необъяснимый страх. Он не мог спокойно находиться дома. В каждом углу кто-то мерещился. Он по несколько раз проверял запоры на дверях и окнах.
Как-то вечером, когда старик лег спать, ему явственно послышалось:
— Руки вверх!
Он вскочил, судорожно поднял руки, но, убедившись, что никого нет, с проклятиями повалился на постель, закутался с головой в одеяло. Забылся тяжелым сном. Перед его глазами проходили, злорадно улыбаясь, Усман, Урак и другие сообщники и враги, которых он убрал с дороги. Сон не принес старику успокоения.
Утром, когда Яроцкий ехал в автобусе, ему казалось, что все на него смотрят. Он то и дело оборачивался. На работе, прислушиваясь к разговорам, подозревал, что говорят о нем и что-то против него замышляют.
Старик несколько раз уговаривал, убеждал самого себя не волноваться, но страх не проходил. Ему казалось, что вот-вот все его благополучие рухнет и богатства достанутся другому. В каждом встречном он видел теперь врага и ненавидел всех.
Услышав на улице свисток милиционера, он еле устоял на ногах, а сердце так напряженно и резко забилось, что пришлось прислониться к стене, чтобы переждать начавшееся головокружение.
Две ночи Яроцкий метался по дому. Прятал и перепрятывал драгоценности, а на третью ночь не выдержал:
— Бежать! Бежать!
Рано утром он уехал в город. До начала работы бродил по улицам. Сказавшись на комбинате больным, вернулся домой. До ночи пролежал в полузабытьи на кровати. А когда стемнело, наглухо завесил окна и, проверив запоры, извлек из тайников золото. Свалил звенящие, сверкающие драгоценности посредине комнаты на ковер. Присел с краю. При виде груды золота старик успокоился, вздохнул: хорошо поработал последнее время. Можно кончать, уехать куда-нибудь в глушь и спокойно прожить остаток дней.
Всю ночь любовался Яроцкий богатством. Под утро сложил золото в замасленный вещевой мешок, положил сверху несколько пар белья. Попробовал взвалить рюкзак на плечи, но пошатнулся и чуть не упал. С таким грузом, не вызывая подозрения, идти было, конечно, нельзя. С сожалением снял мешок, высыпал золото на ковер, разделил на две равные части. Одну часть снова положил в мешок, другую — спрятал в саду.
Начало светать. Старик нашел в гардеробе самый поношенный костюм и засаленную тюбетейку, оделся, в последний раз оглядел свое тихое жилище и направился в город.
На автовокзале Яроцкий сел в междугородный автобус.
В те часы, когда в доме скромного экспедитора шелкокомбината производился обыск, сам хозяин был уже в Ташкенте. Он кочевал от одного знакомого к другому.
Если бы знали бывшие друзья, у которых ночевал старик, что у него лежит в засаленном мешке, не сносить бы Яроцкому головы...
В Ташкенте он достал поддельные документы и стал Аванесом Аветисовичем Карапетяном, зоотехником с тридцатилетним стажем.
Через неделю Яроцкий-Карапетян перебывал у всех знакомых. Ночевать больше было не у кого. А страх не проходил. В каждом доме ему мерещились засады, а бывшие знакомые по лагерным скитаниям казались предателями, «наседками», подсаженными милицией.
Надо было думать, куда податься. После долгих размышлений Яроцкий решил, что лучшего места, чем Тигровая балка, ему не найти. Место глухое, дикое, рядом граница.
В Тигровой балке Яроцкий был несколько раз, когда служил кладовщиком в «Таджикзолоторазведке». Там на Вахше работали старательские бригады, а он возил им продукты и оборудование, принимал намытое золото. Старик хорошо знал эти места. Охотясь на уток и гусей, он изучил и протоки, ведущие к границе. Даже тогда, в то далекое время, у него нет-нет да и мелькала мыслишка: а не сбежать ли на ту сторону? Да не с чем было. Сейчас дело другое. Золото откроет ему все двери.
Последний раз он был в Тигровой балке двадцать лет назад. Старик размышлял:
«Кто меня там знает? Урака нет в живых. Сам я за эти двадцать лет изменился неузнаваемо. Те, кто знал меня, наверное, поразъехались. Едва ли заставишь кого жить в такой глухомани».
Но брали сомнения. Должно быть, идет следствие. Ищут убийцу Урака, устанавливают его знакомых.
Яроцкий ругал себя за неумелую работу. Поторопился он с Ураном. Прикончил шофера в людном месте и не смог сделать так, как хотел. Не взял документов, не обезобразил лицо, чтобы не узнали. Помешала шедшая навстречу влюбленная парочка. Нервы не выдержали — сбежал.
В том, что Урак мертв, Яроцкий не сомневался. Длинный кривой нож его никогда не подводил. Беспокоило его только то, что Урака опознают и будут ковыряться по месту работы. Но в то же время Яроцкий думал:
— Кому взбредет мысль искать убийцу Урака в Тигровой балке, там, где он жил? В любом месте, но только не там. Да и пока развернется следствие, может быть, удастся махнуть за границу...
Взвесив все «за» и «против», Яроцкий решил ехать в Таджикистан.
На яблоню под окном библиотеки осенью стала прилетать маленькая серая птичка. Стремительной стрелкой порхала она с ветки на ветку и тоскливо свистела. Серенький комочек то скрывался в оранжевых листьях, то снова появлялся у самого окна, косясь светлой бусинкой глаза на открытую форточку.
Как только птичка прилетала, Лютфи подходила к окну и прислушивалась к грустным звукам. Теперь, когда она осталась одна, этот свист казался ей особенно тоскливым и вызывал тревогу.
Вахоба не было уже вторую неделю. Он обещал написать, но письма не приходили. Видимо, был сильно занят. Разглядывая птичку, Лютфи смотрела сквозь поредевшие ветви яблони на автобусную остановку — не мелькнет ли синяя милицейская форма. Но Вахоб не появлялся.
Последнее время Лютфи с какой-то ревностью стала относиться ко всему, что касается милиции. Она радовалась любому успеху и не только Вахоба, а любого милиционера и тяжело переживала неудачи. Она перечитала все книги о работниках милиции, которые были в библиотеке и теперь ей мерещились всевозможные беды, которые могли приключиться с Вахобом в командировке.
Как-то утром серая птичка, несколько раз свистнув около форточки, задорно почистила о ветку носик и улетела. Лютфи с сожалением проследила за ее полетом и увидела, как от автобусной остановки идет человек в милицейской форме.
— Вахоб!
Лютфи выбежала на улицу, но когда человек приблизился — увидела — не он!
* * *
При входе в самолет Яроцкий столкнулся с лейтенантом милиции. Они оба застряли в дверях, помешал замасленный мешок.
У старика подкосились ноги.
«Конец!» — промелькнуло в голове. Но лейтенант сделал шаг назад, пропустил старика и, не обращая на него внимания, прошел в салон.
Яроцкого остановила бортпроводница:
— Папаша! Мешок надо было сдать в багаж! — но когда увидела перепуганные, умоляющие стариковские глаза, смилостивилась:
Поделиться книгой: