Тигровая балка

— Ну, ладно, поставь вот тут. Да не бойся, никто не тронет. Ишь нагрузил сколько... Лепешки, наверное, а бережет, как золото.

— Лепешки, апа, лепешки. К сыну в гости еду, подарки внукам везу, — еле выговорил насмерть перепуганный Яроцкий.

Не подозревал лейтенант милиции Вахоб Сангинов, что в одном самолете с ним летит человек, которого ищет не только он, но разыскивают по всей стране.

В кармане у Вахоба лежала фотография Яроцкого. Но старик настолько оброс и похудел за последние дни, что узнать его было очень трудно.

* * *

Сангинов доложил комиссару о результатах поездки в Узбекистан.

— Неплохо... Неплохо... Отложите пока все остальные дела, займитесь только «шелковым». Его надо быстрее закончить. — Подумав немного, комиссар добавил:

— Конечно, можно было бы подключить к вам более опытного работника, но думаю, что вы и сами справитесь... Желаю успеха.

Вскоре лейтенанта вызвал к себе Кабиров:

— Радуюсь вместе с вами: «шелковое дело» считают межреспубликанским. Я усматриваю здесь заслугу всего райотдела... Да, звонили из управления. Приказали, чтобы вы занимались только этим делом. Так-то оно так, но кто-то должен и другие дела исполнять: заявления граждан рассматривать и патрулировать по райцентру. Вы уж не уклоняйтесь и от остального...

Вахоб оставался работать на ночь. Снова и слова обдумывал и оценивал факты, уточнял, что в первую очередь надо сделать. Перечитал все протоколы, официальные материалы, свои старые заметки. Получилась задача со многими неизвестными.

Нужно было выяснить: кто причастен к хищению коконов в колхозе «Рассвет», где еще имели место такие хищения, кто тот «красивый узбек», который приезжал в Тигровую балку, к Ураку, куда он исчез, на каких предприятиях принимали ворованный шелк. Многое должны были дать последующие сообщения из Маргелана.

Сангинов уходил из отдела под утро, когда за Пянджем загоралась заря. Воздух был чист и свеж. С полей, вплотную подходящих к поселку, ветер доносил запахи хлопковых плантаций: отсыревшего за ночь волокна, лимонного сока, листьев и химикатов. Поселок спал. Только на хлопковом пункте кипела работа. Росли горы белоснежного хлопка.

Хорошо в это время было Вахобу. Удовлетворяла мысль: за прошедший день сделано все, что было можно, на что был способен. Можно спокойно отдохнуть. Полюбоваться звездами, небом, которое с каждой минутой становилось светлее и светлее. На душе так же, как и в природе, было тихо и чисто. А дома ждала Лютфи. Ласковая, заботливая.

По мере того, как «шелковое дело» шло к концу, неизвестные заменялись фактами в виде протоколов допроса, заключений экспертов, вещественными доказательствами. Одновременно Сангинов все больше и больше чувствовал враждебность Кабирова. На словах начальник одобрительно относился к работе Вахоба, а на самом деле всячески пытался тормозить ее.

Сангинов, глядя на начальника, часто думал: феодально-байские пережитки сохранились не только по отношению к женщине, как у нас обычно считают. Не менее живучи они и во взаимоотношениях людей, в быту, в оценке своей личности, в отношении к труду, к товарищам по работе. Раз я начальник, я всегда прав! — Так думал Кабиров. Что хочу, то ворочу! — Так говорили раньше баи и беки. Поведение Кабирова было типичным феодально-байским пережитком.

Но Сангинов не опускал руки. «Без драки нет и победы». Эти слова, сказанные как-то Константином Ивановичем, хорошо запомнились Вахобу.

Недовольство действиями Кабирова росло не только у Сангинова, но и у большинства сотрудников отдела. И, наконец, оно нашло выход. В октябре состоялось отчетно-выборное партийное собрание.

Проходило оно, как обычно, в кабинете начальника. И как всегда, Кабиров опоздал. Хмуро осмотрев собравшихся, он сел за стол на свое место. Так уж было заведено, что его, по традиции, избирали в президиум и начальнику не приходилось покидать своего удобного кресла. На этот раз привычный ход собрания нарушился. Кабирова в президиум не избрали. Место начальника занял старшина Самиев.

Удивленный Кабиров вышел из-за стола и сел на стул.

Секретарь Мирзоахмедов, не поднимая головы от бумаг, прочел свой доклад, который был скорее похож на отчет райотдела, чем на анализ работы парторганизации. Он особо подчеркнул, что в этом году на 2 процента увеличилась раскрываемость преступлений. Упомянул секретарь и о положительных сдвигах в борьбе с хищениями социалистической собственности.

— Если в прошлом году нами было возбуждено три дела на расхитителей, то за три квартала этого года уже четыре, — подчеркнул он. Получалось, что недостатков нет и все идет куда лучше! И не просто лучше, а из года в год лучше!

Внимательно слушая доклад, Сангинов никак не мог отделаться от впечатления, что он написан под диктовку Кабирова. То же стремление умолчать о недостатках, попытка нарисовать картину полного благополучия и даже отдельные выражения тоже его...

Беков задал вопрос:

— Какие дела имелись в виду по линии ОБХСС?

— Точно не помню, но знаю, что в этом году привлекались к ответственности три спекулянтки коврами, а также шофер автобазы за то, что вывез пять покрышек, — ответил Мирзоахмедов.

— У дружинников хлеб отнимаем, — подал кто-то реплику.

Среди коммунистов послышались смешки.

О «шелковом деле» в докладе не было сказано ни слова. Сангинова это задело и не потому, что не отмечался его труд. Просто упомянутые дела по своим масштабам не шли ни в какое сравнение с «шелковым».

Заметив, что лейтенант немного приподнялся с места, Кабиров счел необходимым вмешаться:

— Что сделали мы все вместе и, в частности, вы, товарищ Сангинов, за то и отчитывается наш парторг. Если вам кажется мало, надо было лучше работать!

Начались прения. Судя по реплике, начальник был склонен свернуть обсуждение, пустить его по желаемому для себя руслу. Необходимо было выступить. Сангинов попросил слово:

— Вчера я прочитал в газете статью токаря. Этот рабочий сэкономил государству в год свыше пяти тысяч рублей. По его методу работает сейчас весь завод. Рядом с нами на хлопковых полях люди экспериментируют, ищут новое, добиваются высоких урожаев. А мы работаем по-старому, ковыряемся в мелочах. Есть сигналы, что разворовывают тысячи, а мы разоблачаем — на копейки. К тому же, хвалимся, что положение стало лучше. Если не видеть ничего, кроме цифр, то показатели неплохие. А что кроется за ними — завмаг обвесил покупателя — дело. Палочка в отчете. Старик продал на базаре перекупленный картофель — дело. Палочка в отчете. Слов нет, и с этими преступлениями тоже надо бороться, но это работа участковых уполномоченных. В то же время мы отмахиваемся от серьезных дел. А почему? Да потому, что они сложные и трудоемкие. А жулики, видя нашу нерасторопность, наглеют. У меня сложилось впечатление, что товарищ Кабиров беспокоится не о борьбе с преступниками, а о благополучном... отчете. Были бы там палочки да проценты. Лишь бы его не поругали...

Все выступление Сангинова коммунисты прослушали на одном дыхании. Так смело и прямо правду о работе отдела давно уже никто не говорил. Когда Сангинов сказал последние фразы, все замерли, ожидая чего-то особенного. Председательствующий постучал карандашом по стакану и невпопад сказал:

— Тише, тише, товарищи, не мешайте, — хотя стояла мертвая тишина. Коммунисты настороженно молчали. Просить слова никто не решался.

Кабиров то бледнел, то краснел. Было видно, что он еле сдерживает гнев.

— Разрешите мне, — тяжело поднимаясь, не своим голосом попросил Кабиров. Начальник откашлялся, стараясь справиться с волнением. Этого с ним никогда не было — волноваться перед своими подчиненными. Это было не в привычках Кабирова.

— Мне очень жаль, но товарищ Сангинов открылся сегодня всем нам не с лучшей стороны. Да мы все замечали, что он непрочь похвалиться своими успехами, поставить себя выше товарищей по работе. А сейчас в его выступлении прозвучала уже и демагогия чистой воды! Не считаясь с фактами, толкуя их, как ему вздумается, товарищ Сангинов бросил тень на весь коллектив, что скрывается за его желанием опорочить своих товарищей по работе? Зачем понадобилось лейтенанту Сангинову вводить в заблуждение партийное собрание? Какие цели он преследует? Во всех он видит жуликов и мошенников. Дай ему волю, он, наверное, всех пересажает. Получается так, что мы все занимаемся только очковтирательством, а по-настоящему работает один Сангинов. А вы на самом деле, вы, лейтенант, пустозвон и бездельник. Девять месяцев возитесь с «шелковым делом», а конца и края не видно. Где ваши результаты? Почему вы о них не рассказали собранию? Да потому, что у вас нет никаких результатов. Вы зазнались. Думаете на прошлогодних благодарностях отыграться? Ничего не выйдет! Работать надо, а не болтать! Может, я говорю излишне резко, но, думаю, товарищи меня поймут правильно: мы обязаны дать принципиальный отпор демагогическим заявлениям Сангинова.

Голос начальника окреп и он добрых полчаса гвоздил оперуполномоченного, как будто обсуждали не работу парторганизации, а персональное дело Сангинова. Получалось так, что во всем виноват Вахоб.

Наконец Кабиров сел, вытирая платком вспотевшее лицо. Последние фразы он произнес уверенно и энергично, жестко оглядывая собравшихся. Желающих выступить не нашлось. Многие коммунисты одобрительно отнеслись к выступлению Сангинова, но они не знали существа и материалов дела, которое он вел. А начальник выдвинул против него серьезные обвинения.

Слово попросил инструктор райкома Наврузов, присутствовавший на собрании.

Кабиров, улыбаясь, с надеждой посмотрел на Наврузова, подумал:

«Этот должен меня поддержать. Ведь не раз плов вместе кушали и пиалки с коньячком осушали».

Но Кабиров ошибся. Наврузов недовольно поглядел на Кабирова и начал:

— Мне не понятно, почему Кабиров обрушился на Сапгинова. Чем вызван тон его выступления. Здесь надо разобраться и я уверен, что это под силу коммунистам отдела. В райкоме партии сложилось иное мнение о работе лейтенанта Сангинова. Нам кажется, Вахоб Сангинов прав. Пора усилить борьбу с крупными организованными хищениями. Всем памятно прошлогоднее «хлопковое дело». Разоблачение преступников принесло громадную пользу и не только в нашем районе. Приписки и хищения хлопка прекратились. Заслуга в этом принадлежит коммунисту Сангинову. Сейчас он расследует хищение шелка-сырца. Им выявлены нарушения технологии выращивания коконов, и райком уже принял необходимые меры.

Сангинова, как молодого работника, следовало бы похвалить за это, а Кабиров называет его бездельником. От начальника отдела я такой оценки работы коммуниста Сангинова не ожидал. Насколько мне известно, к расследованию этого дела с вниманием отнеслись в управлении милиции, там заинтересованы в его скорейшей реализации. Но сегодня на отчетно-выборном собрании речь должна идти не только и не столько о лейтенанте Сангинове, хотя и это не лишне, а о работе всего райотдела, о задачах, стоящих перед ним. Я думаю, что коммунисты выскажутся прямо и откровенно.

Кабиров растерялся. С недоумением смотрел на инструктора. Косился на коммунистов, проверял, какое впечатление на них произвела речь представителя райкома. Убедился — впечатление не в его пользу. Коммунисты не хотели встречаться с глазами начальника.

Сангинову было приятно слышать похвальный отзыв о своей работе от представителя райкома. В груди стало свободно. Он облегченно вздохнул, но все же подумал:

«Едва ли кто рискнет выступить, видя разгневанную физиономию начальника». Но правда, сказанная откровенно и смело, воодушевила людей.

После Наврузова выступил старшина Низамов. Слова милиционера прозвучали особенно убедительно.

— Правильно говорил товарищ Сангинов, что жулики у нас обнаглели. Не они нас боятся, а мы их. Недавно я задержал пьяного хулигана — завмага Дусматова. Его выпустил товарищ начальник без всякого наказания. На другой день Дусматов оскорбил меня при гражданах. Я не стал с ним больше связываться и не буду, потому что бесполезно. Снова выпустят. Дусматов земляк товарищу Кабирову. И так во многих делах товарищ начальник боится обидеть своих приятелей.

После старшины пошли выступать один за другим. Высказывали все, что наболело на душе за многие годы. Кабиров сидел насупившись, бледный, расстроенный...

Участковые уполномоченные говорили, что они превратились в разносчиков повесток. Их предложения по работе не поддерживаются, а на сигналы, которые они получают от граждан и передают начальнику, он не реагирует, видимо, боится, чтобы не увеличилось количество преступлений и его не стали ругать за рост преступности.

Список выступивших на партийном собрании был рекордным. Кандидатуру Кабирова впервые за долгие годы пе выдвинули для тайного голосования. Единодушно поддержали Сангинова. Его избрали в партийное бюро а затем и секретарем партийной организации.

Все, что произошло на собрании, для Кабирова было неожиданностью. Он считал, что все это подстроил Сангинов. О! Как он его сейчас ненавидел!

Как ни странно, а Мирзоахмедов был доволен результатами собрания. Его не огорчило то, что коммунисты наряду с Кабировым критиковали и его и не избрали в партбюро.

«Так и надо,— думал про себя участковый уполномоченный. — Какой я секретарь парторганизации, если не мог делать то, что подсказывала мне партийная совесть, а всегда шел на поводу у начальника».

Мирзоахмедов радовался той правде, которая восторжествовала на партийном собрании. В душе-то он всегда был сторонником этой правды, да высказать ее смелости не хватало. Вез сожаления он смотрел на растерянное лицо начальника.

Многому научило это собрание и Вахоба Сангинова. Он в новом свете увидел своих товарищей по работе, понял, что на них всегда можно опереться. Они поддержат в любом трудном деле, но не потерпят ни малейшей фальши.

Какая-то новая, неведомая ранее сила и радость переполняли Сангинова. Хотелось сделать что-то большое, отблагодарить товарищей за цоддержку и доверие.

Кабиров после собрания заболел. Уехал в Душанбе на лечение.

* * *

Урак выздоровел. В Маргелане он отказался что-либо сообщить и его этапировали в Вахшский. К допросу Урака Сангинов тщательно готовился. Вахоб чувствовал, что

шофер знает всю цепочку преступных связей по расхищению шелка от коконов до ханатласа. Нужно было избрать такую тактику, чтобы преступник не замкнулся, а постепенно рассказывал все.

Урак зашел в кабинет Сангинова совершенно спокойно. Он изучающе посмотрел на лейтенанта. Без приглашения сел. Лицо у него было бледно, поросло черной щетиной, глаза презрительно улыбались.

Сангинов попросил шофера рассказать биографию. Тихо, монотонно Урак рассказал почти все, но о судимостях умолчал.

— Вы, очевидно, забыли сказать, что дважды были судимы? Расскажите, где и за что?

Урак понимал: запираться в том, что известно милиции, — глупо. О судимостях он умолчал не случайно. Хотелось разведать, что известно о нем лейтенанту. Ведь судили Урака в Узбекистане. Возможно забыли. Прошло так много лет. Урак рассказал и о судимостях. Пока лейтенант уточнял кое-какие детали биографии, Урак думал: «Интересно, что им известно о моих последних делах?»

— Расскажите о расхищения коконов в колхозе «Рассвет» и какое участие в этом деле принимали вы?

— Ничего мне о коконах не известно. Я работал шофером на ферме, возил в райцентр молоко, а к коконам не имел никакого отношения.

— Тогда послушайте, что говорит бригадир шелководческой бригады ваш друг Асриев: «Все излишки коконов из колхозного склада увозил шофер Закиров».

Асриев каким-то образом пронюхал, что Урак находится в милиции и, боясь разоблачения со стороны шофера, сам пришел к Сангинову. Он заявил, что на хищения коконов его подбил шофер. Тот завел знакомых где-то на шелкомотальной фабрике в Душанбе и отвозил коконы туда. Но бригадир многое скрывал, рассчитывая всю вину свалить на сообщника.

— Разве Асриев арестован? — удивленно спросил Урак.

— Это не имеет отношения к моему вопросу. Я прошу вас ответить.

Урак молчал, он напряженно думал. Ведь признаться в том, куда он возил коконы, значит навести на след других сообщников. Но, с другой стороны, Урак понимал, что легкое признание может насторожить лейтенанта... «Нет, надо еще потемнить...» — решил он.

— Я ничего не знаю о коконах. Бригадир врет. Он воровал, сам пусть и отвечает. На меня он хочет свалить свою вину.

— Колхозники говорят другое: мы сдавали сверхплановое сырье бригадиру, а он пересылал его куда-то с помощью Закирова Урака. Если хотите, я прочитаю еще некоторые показания, можно провести и очную ставку, — спокойно сказал Сангинов.

А Урак думал: «Если упорствовать, лейтенант будет копаться и может докопаться до главного, если признаться в том, что помогал воровать коконы, может быть, он обрадуется и на этом успокоится?»

Сангинов как раз и рассчитывал на такой ход мыслей Урака.

— Хорошо, гражданин лейтенант, я вам все расскажу.

Урак снова задумался. Надо было так рассказать, чтобы не вызвать вопросов об Усмане, об Яроцком. Урак, конечно, не знал, что Сангинову известна история ханатласа и что известен ему и Яроцкий. Только об Усмане он пока ничего не знает.

— Когда я поступил на работу в колхоз «Рассвет», познакомился с бригадиром Асриевым. Как-то летом он мне сказал: есть возможность заработать. Надо отвезти в Душанбе коконы. С тех пор я каждый год отвозил коконы на шелкомотальную фабрику. Сдавал их прямо на склад. Как рассчитывался Асриев, я не знаю. Мне кладовщик давал триста рублей, Асриев их у меня не требовал...

Вахоб был удовлетворен допросом. Усталый, но довольный возвращался домой. Удалось найти еще одно звено цепи: коконы из колхоза «Рассвет» поступали прямо на фабрику. Сангинов сразу же написал об этом сообщение в ОБХСС республики для проведения оперативных мероприятий в Душанбе. Но остался без ответа вопрос «кто и когда отправлял переработанный шелк в Маргелан?»

Урак ушел с первого допроса тоже немного успокоенный, ему казалось, что на этом, то есть на обвинении его в хищении коконов, все и закончится.

Когда Сангинов улетел из Маргелана, он захватил с собой оранжевый чемодан, изъятый при обыске у Яроц-кого. Следующую встречу с Ураком он решил с него и начать. Он поставил чемодан справа от стула, на который должен был сесть Урак.

Побритый и посвежевший, Урак уверенно зашел в кабинет Сангинова. Не торопясь, сел на стул. Увидел чемодан. Повернул голову к нему, секунду смотрел на него, а затем резко отвернулся и искоса взглянул на Сангинова — заметил ли тот его взгляд. Убедился — заметил. Понял — чемодан оказался здесь не случайно. В глазах мелькнул страх.

— С этого чемодана мы и начнем, — как бы угадав мысли Урака, сказал Сангинов.

— Кому принадлежит этот чемодан?

Такого оборота событий Урак не ожидал. Этот чемодан напомнил ему об очень многом. Хриплым от волнения голосом он ответил:

— Первый раз его вижу. Да мало ли таких чемоданов. Во всех магазинах есть!

— Нет, я уточнил! Таких чемоданов не было и нет на в одном магазипе Таджикистана и никогда не продавались. Этот чемодан опознали доярки с фермы. Они его видели у какого-то парня, которого вы привезли на машине, перед тем как исчезли из дома. Признал его и завмаг, которому вы передали ханатлас.

Урак подавленно молчал. От затылка к пояснице ползли ледяные муравьи. Лейтенант добирается до самого главного. При этой мысли у шофера все вылетело из головы. Даже врать он теперь не мог. В глазах преступника мелькнуло отчаяние. Что дальше? Какой вопрос еще задаст лейтенант? Только бы не о том — не об Усмане!

Сангинов заметил отчаяние во взгляде Урака. Понял: противник сдается и особенно боится разговора о том человеке, который приезжал к нему с оранжевым чемоданом. Когда преступник поймет, что все проиграно, он может замкнуться, прекратит показания и все будет испорчено, поэтому Вахоб решил, как говорят военные, отступить на заранее подготовленные позиции. Отступить не потому, что он был слаб, а чтобы поставить врага в невыгодное для него положение и тем быстрее и с меньшими потерями добить окончательно.

— Скажите, как этот чемодан попал в квартиру Яроцкого? Почему в нем оказались бабины шелка?

С одной стороны Урака этот вопрос напугал: значит милиции известен и Яроцкий. Может быть, он арестован? Но обрадовала мысль: возможно об Усмане-то ничего и не знают? Просто надо сказать, что чемодан увез Усман.

А Сангинов продолжал:

— Меня удивляет ваше поведение. Вы не рассказываете о человеке, который хотел вас убить. Вы знаете, кто вас ударил ножом в Маргелане?

— Нет, я в тот день был очень пьян.

— А где вы пили?

— В ресторане.