Тигровая балка

— Считаю необходимым, товарищ подполковник, снова вернуться к «шелковому делу»,— начал Сангинов, волнуясь за исход этого разговора.

Начальник протянул руку к карандашам, подровнял их, отодвинул подальше ручку и также, не глядя на Сангинова, еще тише сказал:

— А я не считаю!

— Я думаю, что надо провести обыск в кибитке шофера Урака. Он исчез после того, как передал ханатлас в магазин.

— А что это даст? Может быть, он где-нибудь запил? Если мы будем проводить обыски у каждого мелкого жулика, то нам другим делом некогда будет заниматься. Как-то у вас все просто получается, товарищ лейтенант.— Лениво перелистывая бумаги, поданные Сангиновым, процедил сквозь зубы Кабиров.— Никаких доказательств, одни догадки да предположения и — обыск!

— А показания работников магазина? — возразил Вахоб.

— Вы их не перепроверили. Запомните: нарушать законность я вам не позволю.

Сангинов постоял минуты две, тыча коленкой в свирепую львиную морду на ножке стола, ожидая, что еще скажет начальник. Но Кабиров начал перекладывать карандаши на другую сторону стола — влево и продолжать разговор, по-видимому, не собирался. Сангинов спросил:

— Разрешите идти?

— Пожалуйста! — несколько громче ответил начальник.

Вахоб решил действовать на свой страх и риск.

В ближайшее воскресенье он поехал в Тигровую балку, но не к Константину Ивановичу, а на ферму колхоза «Рассвет». Весь день Сангинов разговаривал с членами шелководческой бригады. Теперь, зная многие особенности выращивания коконов, он быстрее находил общий язык с колхозниками.

Немало интересного материала дала эта самовольная служебная командировка. Имелись веские основания официально побеседовать с людьми, возглавлявшими производство коконов в колхозе.

Бригадир шелководов Асриев, высокий детина с удивительно ребяческим лицом, обиженно сказал:

— Мы перевыполнили план сдачи коконов, премия) получили; а вы говорите о каких-то злоупотреблениях.— Он сморщился, словно собирался заплакать.

Но Сангинов не отступал:

— Объясните тогда, товарищ Асриев, как могло получиться, что сдавая коконы низшими сортами, вы перевыполняли план?

— Старались, работали, вот и перевыполняли,— уже улыбаясь, с чувством превосходства, ответил бригадир.

— Давайте все же подсчитаем. Ваша бригада получала сто коробочек грены. В каждой из них двадцать тысяч личинок. Кокон в среднем весит полтора грамма. Если бы вы добились средней сортности, то получили бы всего три тонны сырья — только-только выполнили план. А вы сдали три тысячи двести килограммов и низшими сортами. Объясните, как это получилось? Как могли появиться двести килограммов коконов сверх плана? У вас при данной сортности и трех тонн из ста коробочек грены не могло получиться!

— Но разве это плохо? — с напускным удивлением спросил бригадир.

— Пока не знаю, хорошо или плохо, но во всяком случае непонятно. И вам придется объяснить.

— Нечего мне объяснять, вырастили двести килограммов сверх плана и сдали государству! — снова обиделся бригадир.

— Ну, раз вы уходите от ответа, то послушайте, что говорит один ваш колхозник.

Сангинов достал из стола папку, не спеша раскрыл, выбрал листок и прочитал:

«Мы можем вырастить коконов и в три раза больше плана — лишь бы корм был. Грена у нас своя, кустарная. Вместе с заводской мы оживляем и ее. План выполняем и себе на вышивание тюбетеек остается».

— Продолжать читать или вы сами расскажете, товарищ Асриев? — строго спросил Сангинов.

Бригадир долго хмурился, мялся, а потом, через силу выдавливая слова, проговорил:

— Как вам сказать, товарищ лейтенант... Не для себя, для государства стараемся. Ведь если оживить только заводскую грену — плана не выполнишь. То заболеет личинка, то корм вовремя не привезут, то еще что-нибудь. А когда заложишь побольше — и на душе спокойнее.

— А разве вам неизвестно, что мешать заводскую гибридную грену с кустарной запрещено?

— Известно, да план хочется выполнить.

— В таком случае можно вырастить и в два раза больше плана, а излишки сбыть на сторону?

— Что вы, товарищ лейтенант! Мы все сдаем государству,— нервничая, проговорил Асриев.— А что касается своей грены, то больше связываться с ней не будем. Нельзя, значит нельзя. Могу вас заверить, этому делу положим конец.

Асриев охотно написал объяснение, указав, что вместе с заводской греной в колхозе оживляется и кустарная. Но хищение шелкового сырья он категорически отрицал.

Сигналы о выращивании лишних коконов в колхозе «Рассвет» подтвердились. Теперь нужно было установить, кто и куда сбывал сверхплановые коконы. Пока бесспорно было доказано одно: в колхозе «Рассвет» грубо нарушается технология производства, подвергается опасности заражения весь урожай. Об использовании кустарной грены Вахоб написал докладную записку в райком партии.

Через несколько дней Сангинова вызвал секретарь райкома. На беседу Вахоб шел с некоторым волнением. Ведь по первому проведенному им делу были приняты строгие меры — снят с работы бывший руководитель райкома. Как-то встретят его после этого?

Первый секретарь райкома Пулатов приветливо поздоровался с Сангиновым и после общих вопросов о здоровье, делах, настроении сказал:

— Нас заинтересовала ваша информация о нарушении технологии выращивания шелковичных коконов в колхозе «Рассвет». Такие сигналы поступали к нам и раньше, но по ним не было принято мер. Я прошу вас продолжать работу и ставить нас в известность о результатах. К будущей весне мы должны устранить недостатки в шелководстве.

Хотелось Сангинову рассказать Пулатову об отношении Кабирова к «шелковому делу», да постеснялся: еще подумает секретарь, что он жалуется на начальника...

Разговор в райкоме окрылил Вахоба. Его работа выходила за пределы уголовного дела по разоблачению жуликов, а вела к устранению недостатков в большой отрасли хозяйства района,— к укреплению экономики!

Возбужденный, Вахоб зашел к Философу. Хотелось поделиться радостью, что его работа заинтересовала райком партии. Но поговорить об этом не пришлось.

Беков сидел мрачный, внимательно читал бумаги. Увидев Сангинова, встал, уставился в какую-то точку на потолке и глубокомысленно произнес:

— Удивительно! Добро оказывается может породить зло, если нарушена мера. Если этого добра слишком много... А вот обратного явления я почему-то не встречал. Избыток зла никогда не порождает добро. Как ты думаешь, Вахоб?

— Не знаю, о чем ты философствуешь. Начитался? Сенеки или Диогена?

— Нет, лейтенант, тут дело серьезное. Любопытный человеческий документ. Исповедь одного, слишком доброго папаши. Кается в том, как он загубил своего сына. Интересно, что выкладывает он все это нам — работникам милиции. Раньше такую честь оказывали только священникам. Вот возьми, почитай сам.

Вахоб взял бумагу, но Беков продолжал:

— Скажи, Вахоб, если у тебя родится сын, ты сильно будешь его любить?

Сангинов усмехнулся:

— Конечно. Я его с рук спускать не буду. Это же будет мой сын. Продолжение моей жизни!

— Так я и знал, что ты это скажешь. Вот от такой слепой любви все и началось.— Философ сердито посмотрел на Вахоба.— А если у меня сын родится, я его буду воспитывать в суровых условиях. Начну закалять с пеленок. Никаких поблажек. Никаких нежностей!

— Спартанцем хочешь сделать, стоиком, Диогеном! — пошутил Сангинов.

— Не смейся, Вахоб, если бы люди побольше думали о воспитании своих детей, да посерьезнее к этому относились, нам с тобой было бы меньше работы... Да ты прочитай письмо, тогда все поймешь.

Инженер-строитель из Ферганы Гаюр Артыков просил найти его сына. Он писал:

«...Фактически я потерял Усмана несколько лет тому назад, когда он первый раз попал в тюрьму. Меня убедило в этом его поведение на суде. Он без всяких угрызений совести, как о самом обычном деле, рассказывал об ограблении магазина. Перед судом стоял непонятный, незнакомый мне Усман. Сначала я отказывался в это верить, но потом убедился, что совсем не знаю своего сына.

Когда я уходил на фронт, ему было пять лет. Он уже все понимал и горько плакал. Всю войну я видел перед собою заплаканное лицо ребенка. Я поклялся, Что если останусь жив, сделаю все, чтобы сын мой был счастлив.

Я вернулся домой. Моя жизнь сосредоточилась на Усмане. Он не знал нужды ни в чем. Игрушки, велосипеды, часы, аккордеон, мотоцикл покупались раньше, чем он пожелает. Про одежду я не говорю, с третьего класса на него шили в лучших ателье Ферганы.

Я был уверен, что сына моего надет великое будущее, видел в нем массу талантов. Вы понимаете, каково было мое возмущение, когда Усмана арестовали.

Возмущался я не поступком сына (я просто не допускал, чтобы он сделал что-нибудь плохое), а работниками милиции, посягнувшими на мое сокровище. До самого суда я был уверен в невиновности Усмана. Только на суде, услышав из его уст спокойное признание в совершенном преступлении, я понял — был слеп от непомерной родительской любви. Хотел воспитать идеального гражданина, а на самом деле рос, независимо от меня, бездушный эгоист, не признающий никаких моральных норм.

Законом жизни Усмана стало его желание. Оказывается, он ограбил магазин только потому, что я не мог купить ему автомобиль. Какой это был жестокий, но запоздалый урок для меня!

С тех пор Усман несколько раз представал перед судом. Из тюрьмы он возвращался ко мне. Ведь он мой сын. У меня и до сих пор не исчезла надежда на его исцеление.

Прошу вас, уважаемые работники милиции, к кому попадет мое письмо, помогите мне найти сына. Он исчез несколько недель тому назад. Два последних года он работал в ювелирной мастерской. Женился. Вел себя хорошо, только иногда исчезал из дому на несколько дней. Домой возвращался веселый и довольный. Мы все надеялись, что он окончательно порвал с прошлым. Но вот он исчез. Перед этим он куда-то уезжал. Вернулся мрачный. Несколько дней лежал и ни с кем не разговаривал. Когда жена упрекнула его за то, что он не ходит на работу, Усман избил ее и, швырнув в лицо пачку денег, ушел.

Денег оказалось пятьсот рублей. Откуда они появились у него? Видно, мой сын снова занимается нечестными делами.

Усман как-то говорил, что у него есть друг в Таджикистане, в Вахшском районе. Имени друга он не назвал, но познакомился с ним, видимо, в колонии. Поэтому я решил обратиться к вам за помощью.

Убедительно прошу вас проверьте, не появлялся ли на территории вашего района мой сын Артыков Усман».

Закончив читать письмо, Сангинов серьезно сказал:

— Да, Беков, пожалуй, ты прав — одной слепой любовью человека не воспитаешь... А старика жалко. Он ведь до сих пор не разочаровался в своем сыне. Хотя и слепой, но настоящий отец. Надо помочь ему разыскать сына.

— Если он в нашем районе, я обязательно найду этого негодяя и прочитаю ему письмо отца,— сердито проворчал Философ.

* * *

Урак в Тигровой балке не появлялся.

Когда Сангинов получил из Душанбе сообщение о судимости шофера за квартирные кражи, а колхозники рассказали, что излишки шелка из колхоза увозил Урак, Кабиров вынужден был согласиться на обыск в кибитке шофера.

Обстановка в комнатах оказалась бедной. Всюду мусор. Посредине кибитки неубранный дастархан, на котором лежали зачерствевшие лепешки, стоял чайник и две пиалы. Последний раз в кибитке пили чай двое.

Пол в углу кибитки был светлее, видимо, его мыли совсем недавно. Внимательно присмотревшись, Сангинов заметил темные пятна на стенах. Он попросил понятых снять с окон старые газеты и, когда стало светло, ясно увидел какие-то темно-красные брызги. Рядом, на полу, также расплылось большое овальное пятно.

Вахоб сфотографировал следы на стене и полу, а затем аккуратно соскреб на бумажку темные пятна. Больше в жилище Урака ничего найдено не было.

* * *

После того, как на Сангинова поступила анонимка, Кабиров с ним почти не разговаривал. Он был уверен, что с непокорным «онером» расправится парторганизация. Молча подписывая необходимые бумаги, не поднимая от стола головы, спрашивал:

— Все?

— Все,— односложно отвечал Сангинов.

— Можете идти. Сангинов уходил.

Когда Вахоб принес постановление о производстве экспертизы крови, изъятой в кибитке Урака, Кабиров сердито отодвинул бумажки:

— Зачем это нужно? Дело с ханатласом закончено, завмаг признался в нарушении правил торговли, передайте дело прокурору. Зачем возиться со следами, если они не имеют никакого отношения к этому делу?

— Но шофер Урак исчез и в его квартире возможно имело место преступление,— возразил Сангинов.— Надо проверить, не являются ли эти следы кровью человека?

— Ах, молодость, молодость...— вздохнул Кабиров.— Ну зачем так разбрасываться? В одном деле конца-края не видно, а вы уже за другое беретесь. Учитесь, товарищ лейтенант, работать целеустремленно, иначе ничего путного не выйдет...

Не усложняйте, лейтенант, и не выдумывайте. Ни о каком преступлении в кибитке Урака нам не известно, выбросьте эти ваши вещдоки и занимайтесь делом, а не фантазиями. Мне начинает надоедать ваше самовольство!

Сангинову пришлось подчиниться. Биологическую экспертизу по исследованию следов крови могли провести только на основании постановления, утвержденного начальником отдела. Но вещественные доказательства, найденные в кибитке Урака, Вахоб не выбросил.

Через несколько дней после этого разговора с начальником к Сангинову, стуча костылями, вошел Константин Иванович.

— Здравствуй, мил человек! Опять в бумагах закопался. Про меня забыл? Намедни был, говорят, на ферме, а ко мне не заехал. Ну вот теперь сам к тебе собрался.

И гостинец привез. Ходил по тугаям, тигра выслеживал, да вместо тигра нашел...

С этими словами старик положил на стол сверток. Развернув его, Сангинов увидел поношенный пиджак со следами крови.

— Доярки на ферме говорят, что это пиджак Урака. А сам он, слышал небось, пропал. Думаю, отвезу Вахобу пиджак, может пригодится.

Вахоб горячо поблагодарил Константина Ивановича. Если бы старик знал, как он помог лейтенанту.

Сангинов снова пошел на доклад к начальнику. Положил перед ним пиджак Урака, найденный в тугаях.

Кабиров поморщился. Его бесило упорство оперуполномоченного и в то же время он понимал, что Сангинов прав. Следы крови в кибитке шофера, его окровавленный пиджак в тугаях, связь Урака с заведующим магазином,— все это говорило об участии шофера в каком-то темном деле, которое хочешь не хочешь, а придется распутывать.

Не поднимая головы на оперуполномоченного и не читая постановления о проведении биологической экспертизы, Кабиров подписал его, злорадно думая:

«Пусть ввяжется в это дело. Может быть, скорее голову сломает. Если в кибитке шофера ничего не случилось, к обвинению в моральном разложении можно будет прибавить и паникерство, нарушение закона, а если дело серьезное, то его не так-то легко будет распутать. Попотеешь, голубчик! «Мокрые» дела не то, что хлопковые или какой-нибудь обмер-обвес. На чем-нибудь да поскользнешься».

Пододвинув к Вахобу постановление и ровняя карандаши, Кабиров безразлично сказал:

— Посылайте, только едва ли чего получится!

Заключение экспертизы поступило через несколько дней.

— Следы, изъятые в кибитке Урака и на его пиджаке, найденном Константином Ивановичем в тугаях, оказались человеческой кровью, принадлежащей одному и тому же человеку.

Давность этих следов была также одинакова.

«Что же случилось с Ураком, неужели он убит,— думал Сангинов. — Кем? За что? Если что-нибудь с ним случилось в кибитке, то как его машина на другой день оказалась за тридцать километров в райцентре?

Если все происшедшее в кибитке не касается Урака, то почему оказался в тугаях его окровавленный пиджак?