Тигровая балка

На горизонте показалась ферма колхоза «Рассвет». Вахоб повернул на хорошую дорогу и через минуту мчался, как в тоннеле, среди камышей. Повеяло сыростью. Чувствовалась близость воды.

Константин Иванович развешивал на берегу только что выбранные сети. Как всегда он был с непокрытой головой. Развевались его русые, как у юноши, не тронутые сединой, волосы. Густые, выцветшие на солнце, брови спускались на глаза и делали его лицо суровым. Ворот рубахи был расстегнут, открывал коричневую загорелую грудь. Сангинов невольно залюбовался его ладными умелыми движениями. До войны Константин Иванович вместе с женой в артели старателей мыл золото на Вахше. На войну ушел вместе с сыном. Сын погиб, а Константин Иванович вернулся без ноги. Для трудной работы старателя был уже не годен, но от Вахша уходить не хотел. Стал одним из зачинателей нового промысла — разведения нутрий в Тигровой балке. Жена умерла, и старик остался один среди тугаев и озер.

Увидев Сангинова, охотник бросил сети и захромал к нему:

— Давно тебя, мил человек, не видно. Я, грешным делом, думал: присушила тебя какая-нибудь зазноба, забыл старика. А приехал вовремя. Хороших сазанчиков сегодня поймал. Уху сварганим. Иди в избушку, начинай готовить, а я съезжу, подброшу нутриям корму. Видишь, уже вечереет.

Все это Константин Иванович говорил, стискивая в своих крепких объятиях улыбающегося Вахоба.

— Здравствуй, Константин Иваныч, дай на тебя посмотрю, а то совсем задушил. Уху успеем сварить. Я тоже с тобой поеду. Зверьков хочу посмотреть. Как твое здоровье? Как ты себя чувствуешь?

— Да что мне сделается! Я теперь засмолел, ничего не боюсь: ни воды, ни холода, как старая сосна.

В спокойной глади озера отражалось вечернее небо, неподвижные облака. Лодка скользила, будто по воздуху. Только тихое журчание да звон капель, падающих с весел, говорило о том, что лодка плывет по воде.

Интересно было наблюдать за повадками нутрий.

Около каждой кормушки живет два-три десятка нутрий. Бросив в кормушку ячменя, свеклы и моркови, Константин Иванович несколько раз ударил железным болтом по куску рельса. На этот звук со всех сторон плыли зверьки. Они неуклюже залезали по деревянному мостику, волоча за собой массивные конусообразные хвосты и начинали есть, проворно двигая челюстями. На обратном пути старик заметил:

— Что-то ты, Вахоб, сегодня какой-то не такой, как всегда.

— Да на работе не все ладится...

— А ты отдохни, подыши свежим воздухом. Пронесет. Забудется. Зима не лето, пройдет и это.

Константин Иванович относился к Вахобу, как к сыну, искренне радовался каждому его приезду. Лейтенант тоже считал старика близким человеком, делился с ним своими заботами и радостями.

— Понимаешь, Константин Иванович, занимаюсь я сейчас одним делом, имеющим отношение к шелку. И ничего пока не получается. Не разберусь я никак с этими коконами.

Старик подумал и, улыбнувшись, заметил:

— И не получится. Ты же не знаешь, как эти коконы выращиваются. Говорят: пути ясны, да очи слепы... Когда я мыл золотишко, нашу артель никто не мог проверить. Сколько мы его намываем — никто не знал. План выполняем, а там, грешным делом, как нам выгоднее, так и делаем. Есть куда сбыть налево — сбываем. Нет — сдаем сверх плана. А вот помню перед войной приехал к нам из золоторазведки бригадиром старый золотишник Верхов. Ему-то все наши хитрости-мудрости были известны. Быстро он нас на чистую воду вывел. И песчинки, бывало, не утаишь... Чтобы тебе, мил человек, это дело раскрутить, надо самому все тонкости узнать. Умеючи, Вахоб, и ведьму бьют.

Вечером Константин Иванович рассказал, что в тугаях появился тигр, задрал на ферме корову.

— Пойдешь завтра в тугаи — будь осторожен, тигр может и не разглядеть, что ты лейтенант милиции.

— Ничего, Константин Иваныч, ловит волк, ловят и волка,— проговорил Вахоб, засыпая.

Утром, еще затемно, Сангинов ушел в камыши, прихватив с собой фотоаппарат. Сегодня ему хотелось заснять оленей. Обойдя небольшое озерко, Вахоб притаился в густых зарослях гребенчука. Перед восходом солнца Тигровая балка начала оживать. Кокетливым кокотом вызывали к себе фазанов курочки, веселым свистом отвечали им петухи и, как ракеты, шумно взлетали над тугаями, влача за собой длинные радужные хвосты.

С озера доносилось бульканье, чмоканье, тревожное кряканье уток, гогот гусей, гортанное курлыканье лебедей. Издалека слышалось грозное хрюканье-рычанье кабана-секача, укладывающего свое стадо на дневку. На озере то и дело проплывали нутрии, оставляя за собой острый угол водяного следа. Они вылезали на прибрежные кочки, издавали сиплый визг и начинали грызть камыш. Ничто так не успокаивало Вахоба, как эти минуты с глазу на глаз с природой. Смуглое лицо лейтенанта порозовело от радости, глаза заблестели. В такие минуты забывались все огорчения, появлялась уверенность в себе.

На противоположном конце поляны вздрогнула ветка, и показалась голова оленя, увенчанная ветвистыми рогами. Сангинов навел фотоаппарат. Олень осмотрелся, замер, прислушался. Поднял голову, втянул воздух и только после этого вышел на поляну. Следом за ним появилась лань. Она спокойно начала щипать траву. А олень все стоял и прислушивался, поворачивая красивую светло-коричневую голову из стороны в сторону.

Сангинов, вдоволь налюбовавшись животными, нажал на спуск аппарата. То ли он задел кустик гребенчука, или чуткое ухо оленя уловило щелчок фотоаппарата, только животное, еле слышно фыркнув, исчезло в камыше. Вслед за ним скрылась и лань.

Вечером Сангинов собрался домой. На прощанье Константин Иванович сказал:

— Заезжай почаще, не забывай старика. Больно-то не огорчайся. Без драки нет и победы. Только драться надо умеючи... Да, вот еще что, Вахоб: может, я и ошибаюсь, но присмотрись-ка ты к шоферу с молочной фермы — Урану. На днях пошел я побродить по тугаям. Думал, найду следы тигра. А наткнулся на машину Урака. Какие-то люди грузили на нее мешки, спрятанные в камыше. Не успел я рассмотреть, что за люди, а машину узнал — с фермы. Урак на этой машине ездит. Что в мешках было — тоже не знаю. Могу только сказать: Урак с городскими парнями дружбу водит. Вчера только стиляги эти сюда приезжали. Целый ящик коньяку выпили, бесились, как дикари. Всех нутрий перепугали. Ну, а насчет придирок начальника — плюнь ты на них. Люди говорят: мышь рыла, рыла да и дорылась до кошки! Да, чуть не забыл, Вахоб: нашел я на том месте, где грузили мешки, вот этот кокон. Возьми, может быть, пригодится. Ну, бывай здоров!

Родителей своих Кабиров не помнил. Рос сиротой. Воспитывался в детдоме. Знал и холод, и голод, и нужду. Трудное было время. Но молодая Советская страна среди своих бесчисленных забот помнила и о пацанах-детдомовцах. Она поставила их на ноги, вывела в люди.

После окончания семилетки Кабиров был на комсомольской работе, затем его направили в органы милиции. Желания трудиться и энергии было хоть отбавляй, дело спорилось и он быстро продвигался по служебной лестнице. Часто с добрым чувством вспоминал Кабиров свою комсомольскую юность, друзей, вместе с которыми ходил в атаки на басмачей. А потом он и сам не заметил, как с годами что-то изменилось в его жизни, как будто сломалось. Может, началось это тогда, когда он впервые сел за громадный стол с мордами львов на ножках, а может и позднее. Поначалу его райотдел гремел в республике. Ка-бирова упоминали на всех совещаниях, ставили в пример, приезжали к нему перенимать опыт. И он успокоился, уверовал в свою незаурядность, непогрешимость. Да, работать стало вроде бы легче. Одну директиву выполнил — жди другую. Жизнь шла спокойно, размеренно.

Год шел за годом, а Кабиров так и оставался начальником райотдела. В душе его зашевелилось глухое раздражение.

Товарищи закончили институты, стали известными агрономами, инженерами, один даже заместителем министра, а он все тянул лямку начальника районного отдела милиции.

Сначала он винил сам себя:

«Учиться ленился, дипломов не имею. Это и тормозит мне в жизни!»

Правдами и неправдами обзавелся Кабиров аттестатом зрелости. Поступил заочно в пединститут. Получил диплом учителя. Но на преподавательскую работу не пошел. Ждал выдвижения в милиции. Теперь и он с высшим образованием! Пора! Но выдвижения не последовало. Намекнул об этом как-то в отделе кадров, но ему ответили:

— Нужно юридическое образование.

Кабиров поступил заочником на юридический факультет. Получил второй диплом. Но... опять все оставалось по-старому. Выдвигали молодых, а о нем будто забыли. Тогда ему стало казаться, что его «зажимают», «не дают ходу», что все это дело рук завистников и интриганов. Но в райотделе Кабиров оставался хозяином. Недовольство свое вымещал на подчиненных. Плохо приходилось тому сотруднику, который вдруг осмеливался иметь свое мнение... Однако резкий и грубый с подчиненными, он был предупредительным с вышестоящими, старался не возражать даже тогда, когда был не согласен, утешая себя тем, что им, мол, сверху виднее...

Но и во взаимоотношениях с подчиненными Кабирову пришлось перестраиваться. В жизни страны произошли резкие изменения. И Кабиров понял, что если он не изменится, то ему не удержаться и начальником райотдела.

Притих начальственный бас, отошли в прошлое разносы и окрики.

Но работать так, как требовалось, он уже не мог. Так же как не мог признаться в этом даже самому себе. Дела в отделе шли неважно, а ему опять казалось, что в этом виноваты его недруги.

С неприязнью думал Кабиров о Сангинове. Ему непонятно было его поведение. «Во все суется и старается сделать по-своему. Кто его просил белить райотдел, приводить в порядок двор и засаживать его яблонями? Само по себе это неплохо, но кто его об этом просил?»

«Выскочка! На мое место метит!» — так стал думать Кабиров о Сангинове, когда тот провел свое первое большое дело и его отметили в управлении. В былое время Кабиров быстро бы осадил новичка, теперь приходилось действовать по-другому...

* * *

— Не в духе! — отвечали все, кто выходил сегодня из кабинета Кабирова. Мирзоахмедов с минуту постоял у двери, тяжело вздохнул и нерешительно постучал.

— Войдите! — послышался сердитый голос начальника. Когда Мирзоахмедов вошел, Кабиров довольно приветливо пригласил:

— Прошу вас, товарищ Мирзоахмедов, присаживайтесь. Что у вас?

Этот пожилой запуганный человек вполне устраивал Кабирова как секретарь парторганизации. Он ни во что не вмешивался и не мешал Кабирову проводить свою линию. Судя по озабоченному лицу секретаря, дело, по которому он пришел, было хлопотным, неприятным.

— Слушаю вас,— повторил начальник, внимательно, рассматривая худое скуластое лицо участкового уполномоченного.

— К нам, товарищ подполковник, в партбюро поступило анонимное письмо. В нем сообщается, что лейтенант Сангинов сожительствует с замужней женщиной, библиотекаршей Лютфи Рахматовой.

Правда, говорят, что с мужем она уже давно разошлась, но официального развода пока нет. Вот я и пришел посоветоваться, как быть?

Мирзоахмедов знал, что письмо это — грязная клевета. Выбросить бы его в корзинку для мусора, да и дело с концом, но на бумаге стоял штамп. А раз штамп и номер — машина закрутилась. Надо проверять, решать, принимать меры. А самостоятельно решать Мирзоахмедов не привык. Секретарь парторганизации понимал, что в сложившейся обстановке эта анонимка сослужит плохую службу Сангинову, но выбросить ее побоялся:

«А вдруг окажешься потом виноватым!»

Кабиров обрадовано хмыкнул, заерзал на стуле, постучал тихонько карандашом по стеклу и подчеркнуто спокойно и незаинтересованно сказал:

— Это, товарищ Мирзоахмедов, дело партийной организации, и поступать вы должны, как вам подсказывает Устав, ваш долг и партийная совесть. Думается мне, что обязанность парторга — заботиться о чистоте наших рядов. Но уж коль пришли, то скажу свое мнение: мы должны принципиально решить вопрос — строго наказать Сангинова.

— Но ведь это анонимка... Еще ничего не проверено...

— На то вы и парторг, товарищ Мирзоахмедов, чтобы внести ясность... Не забывайте: дыма без огня не бывает...

Когда парторг ушел, Кабиров поднялся из-за стола и, потирая руки, пошел по кабинету. Он двигался от сейфа к книжному шкафу, огибая стол. Свирепые львиные морды на ножках стола следили за начальником, вращая Лакированными блестящими глазами. Кабиров весело подмигнул им, но ему вдруг показалось, что львы ехидно улыбаются. Взглянув еще раз на львов, которыми раньше он так гордился, Кабиров сел за стол, нахмурился. Казалось и вещи, окружающие его, выходят из повиновения. Но вспомнив про анонимку, Кабиров злорадно улыбнулся и снова вышел из-за стола. Прошелся. Львиные морды на ножках на этот раз были царственно спокойны. Теперь они Кабирову снова нравились.

Начальник решительно снял трубку телефона.

— Соедините с секретарем райкома. Салом, домулло! Неприятности у меня в отделе. Выясняется, что коммунист Сангинов — морально разложившийся тип. Сожительствует с библиотекаршей Рахматовой. Что? Разобраться? А как же, разберемся, проверим, накажем. Хай, домулло!

* * *

Не подозревая, какие тучи сгущаются над его головой, Сангинов все ночи просиживал над изучением литературы по шелководству. Константин Иванович был прав: Вахоб взялся за дело, которое совершенно не знал, хотя и жил всю жизнь среди тутовых деревьев, каждую весну видел, как их обрубают на корм шелкопрядам, любовался не раз коконами.

По мере того, как он прочитывал страницу за страницей, ему становилось стыдно за самого себя. Говорил о шелководстве с колхозниками, специалистами и выглядел, наверное, смешным. Сейчас у Сангинова многое стало проясняться.

Тутовый шелкопряд тысячи лет одевает людей в красивые ткани.

Грена — яички, отложенные бабочкой, выводятся и сохраняются только на специальных заводах. Разводить кустарную, негибридную грену, категорически запрещено. Десятки болезней подстерегают насекомое. Чтобы вырастить здоровый полноценный кокон, надо приложить много труда, умения и знаний.

С завода грена раздается в коробочках по двадцать тысяч яичек в каждой. Взрослый кокон весит в среднем полтора грамма.

Стало быть, каждая коробочка грены при средней сортности может дать тридцать килограммов коконов. Почему же в некоторых колхозах перевыполняется план сдачи коконов, хотя зачастую они низкосортны и каждый кокон в отдельности весит ниже средней нормы? Помимо этого, какая-то часть сверхпланового сырья расхищается? Перед Сангиновым встало много сложных вопросов, на которые нужно было найти ответы.

В разгар этой работы его вдруг вызвал к себе секретарь парторганизации Мирзоахмедов и предложил написать объяснение о взаимоотношениях с Лютфи Рахматовой. Он ознакомил Вахоба с содержанием заявления и сказал, что поведение Сангинова предложено разобрать в партийном порядке.

Вахоб был поражен. Между ним и Лютфи сложились хорошие дружеские отношения, и это ни для кого не являлось секретом. Они вместе ездили на спектакли и концерты в Душанбе, ходили в кино.

Он познакомился с Лютфи в первые дни жизни в Вахшском в библиотеке. Когда он вошел, в профиль к нему стояла девушка и слушала радио. Передавали литературно-музыкальную композицию по поэме Мирзо Турсун-заде «Хасан-арбакеш».

Девушка заметила посетителя, убавила звук и, находясь еще под впечатлением стихов и музыки, тихо проговорила:

— Извините, я заслушалась.

Сангинов попросил включить громче, и они вместе дослушали передачу до конца. Так они познакомились. С тех пор не проходило дня, чтобы они не встречались или не говорили по телефону.

Сангинову нравились плавные, неторопливые движения Лютфи, ласковая, чуть-чуть виноватая улыбка. Но особенно привлекательны были ее глаза. В них жило что-то необыкновенно теплое, как весеннее солнце.

Они никогда не гасли. Даже тогда, когда бледнели от волнения щеки и хмурились от обиды брови, глаза у Лютфи все равно сияли.

Прошло немало времени, прежде чем Вахоб узнал невеселую историю ее жизни.

Родители умерли во время войны. Воспитывалась у родственников. Когда подросла, пошла работать на Ура-Тюбинский винзавод. Вышла замуж за начальника цеха. Запретил ей работать. Не выпускал из дома, не разрешал читать книги. Так она прожила год. А потом взяла и ушла. Дело о разводе находится в Верховном Суде...

Да, Сангинов любил Лютфи, и его глубоко возмутило, что его чувство к любимой женщине было названо грязным словом «сожительство».

Первым движеньем души было сразу же написать рапорт об увольнении. С этой мыслью Сангинов и ворвался в кабинет Кабирова.

Тот спокойно, с ехидной улыбкой выслушав сбивчивый гневный рассказ Вахоба, сказал:

— Успокойтесь, товарищ лейтенант. Письмо поступило в партийную организацию. Дело разбирается по инициативе партийного бюро. При чем же здесь я? Пожалуйста, подавайте рапорт об увольнении. Подпишу... Если сами считаете себя виновным...

Поостыв, Вахоб еще раз произнес про себя последние слова начальника. Нет, он ни в чем себя виноватым не считал. И если Кабирову даже очень хочется, чтобы он, Сангинов, ушел из милиции,— этого не будет. Его место здесь.

А Лютфи ничего не знала о грязной записке, поступившей в милицию. В свободное время она подбирала для Вахоба учебники, справочники и статьи по шелководству. Каждый день ждала его прихода в библиотеку.

* * *

Смеркалось, когда почтальон привез шоферу молочной фермы Ураку заказное письмо. Не заходя в кибитку, Урак распечатал конверт и извлек маленькую записку. Он сразу же узнал почерк Яроцкого. Измазанными в мазуте пальцами шофер расправил листок, сел на землю около дувала и начал, шевеля губами, медленно читать.

Закончив, Урак оглянулся вокруг, яростно выругался, вскочил на ноги и, скомкав листок, с проклятиями бросил его в бурьян, буйно разросшийся около дувала. Конверт изорвал на мелкие клочки и швырнул под ноги. До поздней ночи просидел Урак возле кибитки. В первом часу лег на разостланное в углу одеяло и пролежал, не двигаясь, до утра.

Два дня спустя Урак приехал на ферму с гостем. Доярки видели, как из кабины грузовика вышел красивый молодой узбек, снял с кузова тяжелый оранжевый чемодан и ушел в кибитку Урака. Утром Урак увез в райцентр молоко.

Прошли сутки, вторые, но шофер не возвращался из поездки. Его машину нашли на окраине поселка Вахшский. Урак исчез.

* * *

У Вахоба вошло в правило не пренебрегать никакими, даже незначительными сообщениями. Он считал необходимым все проверять, уточнять и систематизировать. С выводами он обычно не спешил, а но каждому интересующему его вопросу накапливал факты.

Когда Константин Иванович высказал свои подозрения в отношении Урака, Сангинов запросил о нем Душанбе. Для проверки этого человека у него имелись все основания. Шофер прибыл издалека, его прошлое в колхозе никому не было известно. Настораживали кутежи с городскими жителями, которые он устраивал в Тигровой балке. Это было необычно для колхозников. Участие машины Урака, а возможно и его самого, в вывозе спрятанных в камышах мешков тоже говорило о необходимости проверки.

Подозрения Константина Ивановича были не напрасными. Из управления сообщили, что шофер уже дважды судим за квартирные кражи.

Вскоре у Сангинова появились новые данные об Ураке.

Занимаясь параллельно с расследованием «шелкового дела» проверкой магазинов, как было приказано начальником, он натолкнулся на одно из звеньев интересующего его дела.

На ловца и зверь бежит. Проверяя магазин «Ткани», Сангинов обратил внимание на то, что женщины нарасхват берут красивую радужную ткань. Это был редкий в этих местах, пользующийся большим спросом, знаменитый маргеланский ханатлас.

У Сангинова вызвали подозрения накладные, которые показал растерявшийся заведующий. Вахоб запросил Душанбинскую оптовую базу. Вскоре пришел ответ: ханатлас не направлялся в Вахшский уже более года. Накладные оказались поддельными. Вызванные из Душанбе ревизоры обнаружили в магазине и другие злоупотребления. Заведующий и его сообщники были арестованы. На допросе выяснилось, что «левый» ханатлас привозил в магазин шофер колхоза «Рассвет» Закиров Урак.

Итак, подозрения Константина Ивановича, что Урак занимается нечестными делами, оправдались.

С появлением на сцену ханатласа, «шелковое дело» еще больше усложнилось. До сих пор Сангинову было известно только о расхищении коконов, а сейчас установлены факты хищения дорогой шелковой ткани. Но как ткань попадала в руки воров? Где они ее брали: на базе или на месте производства — в Маргелане? Имеют ли связь расхитители коконов в Таджикистане с работниками Маргеланского комбината или это был одиночный, случайный факт? Как попал маргеланский ханатлас к шоферу Ураку? К серии этих вопросов добавились и новые: Что кроется за внезапным исчезновением Урака? Где он? Жив ли? Эти новые вопросы возникли тогда, когда Вахобу казалось, что он близок к цели, что основные звенья преступной цепи ему уже известны.

Сангинов решил доложить начальнику о последних событиях. Кабиров сидел за столом и чинил разноцветные карандаши. Последнее время среди начальников пошла мода не держать на столе ничего, кроме автоматической ручки и набора разноцветных карандашей. Время массивных чернильниц отошло. А Кабиров от моды не отставал.

Он, наверное, даже перещеголял всех, потому что его обширный стол был пуст, как Казахская степь поздней осенью. Только в центре стола возвышалась автоматическая ручка в форме ракеты на старте. Карандаши Кабиров складывал аккуратным треугольником.

Кабиров не спешил замечать вошедшего и продолжал свое занятие.

Когда последний карандаш лег в аккуратный треугольник, начальник тихо, как будто измотанный непосильным трудом (а говорить тихо, бесстрастно тоже стало модой среди некоторых начальников), прошептал:

— Ну что еще?