Полет лебедя

Он подвинулся и взял мальчика за его тонкую руку.

— Почему ты не хочешь остаться здесь и научиться какому-нибудь ремеслу? Я мог бы взять тебя к себе в магазин. Ты вскоре стал бы хорошим печатником и мог бы читать все мои книги. Тогда тебе не пришлось бы покидать твою мать и бабушку. Лучше останься, не надо отправляться так далеко.

Слезы мальчика начали капать в чернильницу. С трудом он произнес:

— Я знаю, это будет нелегко. Все, что чего-то стоит, не дается просто так. Стать знаменитым труднее всего. Сначала придется страдать и преодолевать много препятствий, только после этого приходит слава. Я знаю, я готов к трудностям.

Иверсен отпустил руку Ханса Кристиана и начал потирать подбородок медленными монотонными движениями. Это незатейливое действие помогало ему думать. На этот раз все было намного сложнее. Если бы дело касалось только чернил или шрифта…

— Я не могу оставаться в Оденсе, — говорил Ханс. По его щекам продолжали стекать слезы, которые падали на стол огромными каплями. — Здесь ко мне все относятся жестоко. Вряд ли в Копенгагене будет хуже. А что касается обучению ремеслу, это станет для меня ужасным грехом. Многие люди могут быть ремесленниками, но только не я.

Иверсен, глядящий на него с сожалением, уже был готов согласиться. Через еще одну минуту по-тирания подбородка он вздохнул и взял перо.

— Возможно, я поступаю неправильно, Ханс Кристиан, но я напишу для тебя письмо, хоть я и не имел удовольствия знать мадам Шелл.

Он не смог договорить. Ханс соскочил со стула, подбежал к старику и так крепко обнял его, что у того перехватило дыхание и с головы слетела шапочка.

— Я знал, что вы поможете мне, — радостно закричал он, на секунду разомкнув свои объятия и готовясь сомкнуть их во второй раз.

— Пожалей меня, — взмолился Иверсен, потирая ребра, — если ты сломаешь мне кости, я не смогу написать письмо.

Ханс с радостным криком поднял шапочку и водрузил ее на голову печатника.

— Я обещаю вам, герр Иверсен, вы никогда об этом не пожалеете! А когда я вернусь в Оденсе уже великим человеком, вы сможете сказать: «Это я помог ему ступить на дорогу успеха». Подумайте, как тогда вы будете гордиться!

— А если ты вернешься домой побитый, голодный и без гроша в кармане, что мне говорить тогда?

— Мы даже не будем рассматривать такую вероятность. Макайте ваше перо, герр Иверсен, и пишите: «Дорогая мадам Шелл!» Как великолепно это выглядит на бумаге!

Наконец после многочисленных исправлений и добавлений письмо было перенесено на бумагу. Для них обоих это был самый красивый из когда-либо написанных документов. Бумага была мягкой и белой, и ни единое пятно не портило ее совершенства. Осторожно они свернули письмо и обернули другим листом бумаги для того, чтобы оно не засалилось в кармане Ханса.

— Герр Иверсен, я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали! — торжественно провозгласил мальчик уже у двери. Солнечный свет, яркий, словно ангельский, играл в его золотых волосах, и в эту минуту Иверсен испытал чувство, близкое к трепету. Возможно ли, только возможно, что мечты этого мальчика не плод больного воображения?

Подойдя к двери, старик увидел, как тоненькая фигурка удаляется в направлении богадельни. Когда Ханс возвращался, он все так и стоял в дверях, забыв про давно остывший кофе, который давала ему каждый день жена на завтрак. В этот раз за мальчиком плелась старая женщина, которой он увлеченно что-то объяснял. Иверсен узнал ее. Это была мадам Текла из богадельни, хорошо известная в городке своими гаданиями. Она внимательно слушала мальчика. Старый Иверсен улыбнулся. Не надо быть пророком, чтобы предугадать, какое будущее она прочтет на дне кофейной чашки.

Как только Анна-Мария увидела эту пару, приближающуюся по улице Монастырской мельницы, она рванулась к кофейнику.

— Правильно, остуди его, — одобрил ее жест Йоргенсен. — Если он будет слишком горячий, наш актер может обжечься и потеряет способность говорить золотым языком.

— Замолчи, ты что, не боишься судьбы?

Ироническая улыбка коснулась уголков красивого рта Йоргенсена. Но жена не успела пресечь его крамолу. На крыльце уже стояла дама Текла рядом с Хансом.

— Заходите и добро пожаловать, — воскликнула Анна-Мария, в то время как бабушка уважительно кивнула. Провидица, несмотря на то что нищета довела ее до богадельни, пользовалась в городке определенным почетом.

— Мама, она сказала, что умеет читать по звездам и они рассказали ей удивительные вещи обо мне! Прошлой ночью, правильно, Текла? Они говорили, когда мерцали.

Дама подняла на Ханса свои почти не видящие глаза.

— Странно, что ты не можешь читать их, ты, кто так много видит Божественного.

Никто не понял ее слов. Возможно, кофейная гуща расскажет что-то более определенное.

— Садитесь сюда, мадам Текла, — предложила Анна-Мария, указывая в сторону стола, вокруг которого она поставила стулья для всех присутствующих. Дымящаяся чашка кофе ожидала Ханса с его стороны рядом с дамой.

— Выпей, сынок, — сказала она, принюхиваясь к запаху кофе. — Выпей его до дна.

Ханс схватил кружку и осушил ее с такой скоростью, что закашлялся, и бабушка была вынуждена хлопать его по спине.

— Теперь читайте, — сказала Анна-Мария, отдавая чашку в трясущиеся руки гадалки.

Долгое время царила тишина, нарушаемая лишь скрежетом шила, которым Йоргенсен проделывал дырки в подошве башмака. Солнечный свет, проникая сквозь окно, образовывал квадрат на полу. Аист на крыше вновь начал клекотать, но теперь вместо слова «Копенгаген» он, казалось, повторял: «Будь портным! Будь портным!» Ханс был готов сойти с ума, прислушиваясь к этим звукам.

Наконец-то старуха оторвала свои глаза от кружки. Даже шило Йоргенсена замерло.

— Однажды, когда мальчик станет мужчиной, он будет очень великим, даже больше, чем он того заслуживает. У него будут крылья, не такие, как у утят, что купаются в пруду, а как у лебедей, летающих под облаками, где ни один человек не может достать их.

Голос оборвался, и Йоргенсен, стыдясь за подслушивание, заметил:

— Ты неправильно читаешь. Он же аист. Посмотри на его ноги!

Никто ему не ответил, так как никто не слушал его. Три пары ушей вслушивались в старческий дребезжащий голос мадам Теклы. А гадалка продолжала:

— Весь мир поднимет голову и будет смотреть на его полет, а город Оденсе, в котором он родился, будет гордиться им. Для него зажгутся лампы и ради него люди выйдут на улицы. Все почести будут его. Но, несмотря на славу, сердце его останется печальным. Жизнь даст ему многое, но не все. То, что для него дороже всего на свете, будет ему недоступно.

Пульс в висках Ханса Кристиана бился подобно молоту.

— Слава — вот что для меня дороже всего на свете. Если я добьюсь ее, чего мне еще желать?

— Ты очень молод, — ответила старуха. — Понимание придет со временем.

Чары разрушил грубый голос Анны-Марии.

— Он слишком молод, чтобы отправляться в Копенгаген.

— Но ты обещала! Ты обещала, что отпустишь меня, если она скажет, что я буду великим!

— Ты слишком молод, — упрямо повторила мать. — Ты можешь найти путь к славе здесь. Копенгаген ненамного отличается от Оденсе. Только больше людей, больше домов…

— Больше поворотов колеса судьбы, — мягко вставила бабушка.

На лице Анны-Марии застыла маска упрямства. Ханс Кристиан видел это выражение лица много раз прежде, и это означало конец его надеждам. Он закрыл лицо руками и предался своему горю.

— Послушай мальчика, — вмешался Йоргенсен, пытаясь предотвратить намечающуюся бурю. — Давай, давай, плачь. Пусть соседи узнают. Они всем будут говорить, что Йоргенсен бьет своего пасынка. И они побегут посмотреть на это представление. Громче, мальчик, громче! Некоторые из них тебя не слышат!

— Заткнись, черт тебя побери, — рявкнула Анна-Мария, вскакивая на ноги, — еще одно твое слово…

— Да, ты сломаешь мне шею! А он здесь ни при чем! Он гений! Он может орать и заливаться слезами! А-а-а-а-а! А-а-а-а-а!

Йоргенсен стал передразнивать Ханса.

Мадам Текла незаметно ушла, даже не напомнив о своем вознаграждении.

— Боже правый, вы сведете меня с ума. Вы двое! — крикнула Анна-Мария. Ее лицо стало багровым от ярости.

— Тогда ты составишь компанию своему сыну, — парировал муж. Однако он понял, что это была последняя капля и в его положении лучше всего спасаться бегством. Он подхватил законченную пару башмаков и выскочил во двор.

— Мне следовало выйти замуж за трубочиста, — с вздохом произнесла Анна-Мария, наблюдая за бегством мужа. — Лучше человека я не встречала. И он тоже делал мне предложение.

— Подойди сюда, дочь, сядь, — мягко потребовала бабушка. Она подвинула свой стул ближе к Хансу и сейчас гладила его по голове.

— Я и отсюда услышу все, что ты скажешь, — резко ответила мать.

— Я скажу немного. Я только вспомнила отца мальчика, который умер, так и не успев достичь того, чего желал больше всего на свете. Он мог бы стать студентом, но у нас не было денег на школу. Когда наши друзья пообещали собрать немного средств на его обучение и забыли об этом, для нас настали тяжелые времена.

Ее взгляд был устремлен сквозь Анну-Марию, через сад куда-то за реку. Запруда была закрыта, и в грязи дергались рыбки, задыхающиеся на воздухе без воды.

— Когда ему выпал шанс, он сшил прекрасные шелковые туфли для знатной дамы и получил у нее место сапожника при ее жильцах, но его руки потеряли мастерство. Он больше не смог даже заниматься тем ремеслом, которое так ненавидел.

Анна-Мария стояла вполоборота. Она была напугана и находилась в состоянии замешательства.

— Я не хочу, чтобы мой мальчик стал несчастным.

— Но ты же знаешь, что он должен покинуть нас, и все равно продолжаешь удерживать его. Здесь он не добьется ничего. Когда он состарится, то оглянется на свою жизнь и скажет: «Как жестоко поступила со мной моя мать! Это ее вина, что я пришел к концу своей жизни с пустыми руками!» Вот тогда ты узнаешь, что такое настоящее несчастье, дочь.

Мать стояла и теребила свой фартук. Внезапно из ее горла вырвался странный звук. Ханс подбежал к ней, обнял, и их слезы слились в единый поток.

— Мама, ты отпустишь меня! Я знаю это! Скажи, что ты отпустишь меня!

Руки Анны-Марии крепко держали сына, словно она не хотела никогда размыкать свои объятия.

— Да, ты поедешь в Копенгаген. Я не буду стоять на твоем пути. Твое тело будет холодным и голодным, но, по крайней мере, ты накормишь свое сердце.

Мать и сын, стоящие у двери и крепко обнимающие друг друга, являли собой странную картину. Бабушка беззвучно ушла. Пекарь по соседству сообщил своей жене, что битва окончена. Он ошибался. Этот бой был только первым из многих, которые предстояло выиграть Хансу Кристиану, прежде чем он смог сказать самому себе: «Теперь моя борьба окончена. Теперь я действительно стал великим!»

IV

— Ты пустая голова, и мне не стоило бы общаться с тобой, — сказала курица. — Поверь мне, я желаю тебе добра, поэтому и браню тебя — так узнаются истинные друзья. Старайся же нести яйца или научись мурлыкать, да испускать искры!

— Я думаю, мне лучше уйти отсюда куда глаза глядят, — сказал утенок.

— Скатертью дорога, — ответила курица.

И утенок ушел.

«Гадкий утенок»

Весь день в доме Йоргенсена царила суета. Соседи валили толпой, якобы попрощаться с Хансом, а на самом деле позубоскалить.

— Какой простачок этот мальчик, — неосторожно сказала жена пекаря. — Я слышала, как он читает пьесу, которую сам написал, где всех, в конце концов, убивают. Ребенок будет убийцей, а не актером.

— По моему мнению, он будет и тем и другим, — вставила старая тетка торговца рыбой. — Посмотрите на него! Любая роль в пьесе, которую он будет играть, станет убийственной.

Жена пекаря разразилась громким смехом над этой остроумной шуткой, и последние остатки хорошего настроения Анны-Марии потонули в гневе.

— Убирайтесь! Убирайтесь из моего дома! Ты, Амелия Йенсен, завидуешь, потому что твой сын-балбес не может писать пьес, как мой Ханс! Вы все думаете, что мой мальчик странный, потому что его голова забита историями, а не тем, как озорничать перед бургомистром! Он вам еще покажет! Однажды он вернется в Оденсе, и тогда вы уже не будете смеяться над ним! Вы упадете к его ногам, а ему будет на вас наплевать! Запомните это! А теперь убирайтесь!

Молча они поспешили прочь, проглотив свои болтливые языки, трескотню которых сменил шорох деревянных ботинок спешащих из дома людей.

Анна-Мария хмыкнула, вполне довольная собой.

— Вот и все! Теперь, сынок, я должна подготовить тебя к дальней дороге.

Дорога! Магическое слово, которое заставило Ханса Кристиана вскочить на ноги. Он не обратил внимания на слова сварливых женщин, так как в тот момент был очень занят своим кукольным театром, сочиняя новую пьесу, в которой бедный мальчик уже завоевал большой город и женился на принцессе.

Ханс Кристиан с радостью подбежал к двери. Маленький сад купался в солнечных лучах, а ленивое тепло ранней осени наполнило небо мягкой синевой. В саду уже отцвели кусты смородины и крыжовника, над которыми Ханс бывало натягивал матушкин фартук как тент. В его тени он просиживал долгие летние дни, сочиняя свои истории. Если бы он только мог выйти на несколько минут, чтобы попрощаться со всем, что ему так дорого: с лужайкой, где белые лютики и желтые маргаритки переплетались между собой, образуя чудесной красоты покрывало над зеленой травой; в лесу с буковым деревом с пустой сердцевиной, внутри которого жили эльфы. За ними присматривал добрый гоблин, корчащий ужасные рожи. С норой, которую он вырыл у реки в определенном месте, указанном ему старой прачкой. Она говорила, что дыра находилась как раз над Китаем и из нее обязательно когда-нибудь вылезет китайский принц.

Но Ханс не осмеливался выйти из дома, особенно сейчас, когда все знали, что он уезжает из деревни. Мальчишки могли бы устроить ему особенные проводы. Его худое лицо привалилось к косяку двери. В маленькой комнате позади него мать, бормоча себе под нос, что-то доставала из буфета, складывая в полотенце тонкие кусочки хлеба и сыра.

— А теперь я хочу увидеть улыбку на твоем лице, Ханс Кристиан!

Мальчик замер от удивления, услышав знакомый голос.

— Бабушка, ты так тихо вошла! Ты принесла мне небольшой букетик цветов из сада!

— Да, они украсят твой костюм для конфирмации[3]. Это все, что я могу подарить тебе.

— Я одену свой костюм для конфирмации? Да, мама? — воскликнул Ханс, прыгая вокруг бабушки.

Анна-Мария положила в рот кусочек сыра и, жуя, произнесла:

— Да, ты должен выглядеть как можно лучше. Не каждый день человек отправляется на поиски судьбы.

Ханс Кристиан рассмеялся и начал танцевать по комнате, громко напевая. От былой печали не осталось и следа. Йоргенсен снял у двери свои деревянные башмаки. Он надеялся, что все приготовления закончатся до его возвращения. Но сейчас казалось, что назревал кризис. Йоргенсен потер подбородок, чтобы скрыть улыбку, но ни мать, ни бабушка не заметили этого. Все их внимание было приковано к Хансу Он появился перед ними в костюме для конфирмации, перешитом из старого костюма Андерсена. Но хорошее качество материала и фасон меркли перед неуклюжим видом самого Ханса. Его длинная шея торчала из воротника как шея гуся, уши все еще горели от тщательного мытья грубым мылом, а соломенные волосы напоминали одуванчик после сильного ливня. Рукава костюма оказались ему сильно коротки, а под пиджаком не было рубашки, которая могла бы прикрыть его запястья. Однако кожаные башмаки сияли.

— Разве штаны не должны быть поверх ботинок? — поинтересовалась бабушка. Она была так поглощена странным видом этих башмаков, что не заметила улыбки Ханса.

— Нет, нет, я не должен закрывать башмаков, иначе люди подумают, что их у меня нет.

— Шейный платок, — воскликнула мать и метнулась к буфету. — Платок, который мне вчера дала мадам Гульдберг, он изменит вид.

С полным ртом булавок она приступила к работе, и в скором времени половина огромной шеи была спрятана в белоснежных складках.

Улыбка Ханса Кристиана внезапно погасла. Он схватил мать за руку.

— Я что, уколола тебя, сынок?

— Нет, мама, я просто подумал, как потом я это буду делать сам.

Пальцы Анны-Марии замерли в нерешительности. Доброе лицо бабушки внезапно погрустнело от осознания отчаянного положения мальчика. Как он будет одинок!

— Я знаю! — воскликнул он. — Я вообще не буду его снимать, пока не смогу купить себе новую рубашку! А это будет совсем скоро, через неделю или две, но не позже! Если ты уже закончила, мама, то я причешусь. О, из меня получится прекрасный юный господин!

Но внезапно, словно обжегшись, он выронил расческу из рук.

— Мама!