Полет лебедя

Ханс повернулся к матери с болью в глазах, надеясь, что она успокоит его. Но ее взгляд остался прикован к своей чашке с кофе.

— Я ничего не знаю об актерах, Ханс Кристиан. Я думаю, что актерская жизнь плохая. Они будут пороть тебя и морить голодом, чтобы сделать гибким, они заставят тебя есть масло, чтобы сделать твои конечности мягкими.

— Нет, мама, я не собираюсь становиться канатоходцем. И я достаточно гибок для актера. Я смогу танцевать как эльф, если только кто-то научит меня этому.

Он бросил хлеб на стол и начал скакать по комнате, от чего посуда в буфете пришла в движение. Анна-Мария поймала его за руку, заставив остановиться.

— Я знаю, что хорошо для тебя, Ханс Кристиан! Ты должен стать портным! Ты шьешь одежку для своих кукол такими аккуратными стежками. Этим ремеслом можно хорошо заработать. Посмотри, как идут дела у герра Дикманна. Он живет на Кросс-стрит, и у него самое большое окно в городе. Если бы только ты смог стать таким!

— Нет! Я уже говорил тебе, я не буду портным! — кричал мальчик, подобно капризному ребенку, в приступе ярости.

— Ты пытаешься заставить меня ходить в школу, чтобы учиться тому, чему мне не надо учиться! Ты говоришь мне, что я должен стать портным, когда я поэт! Я сказал, что буду актером! Актером!

Он сел обратно за стол, уронил голову на руки и отчаянно зарыдал.

Пекарь-сосед, открывая дверь своего магазина, посмотрел в направлении дома Йоргенсена и передернул плечами. Затем он глубоко вдохнул свежего утреннего воздуха и направился назад замешивать тесто для хлеба. Старая бабушка ускорила свой шаг. Она не забыла своего обещания прийти сегодня пораньше, несмотря на то, что в больничном саду ее ждала работа. Дела Ханса были неважными. Судя по звукам, доносившимся из маленького домика Андерсенов, кризис уже разразился.

Ее глазам предстала знакомая картина. Йоргенсен уже покончил со своим завтраком и сидел у верстака, что-то насвистывая себе под нос. Единственное, что его интересовало в жизни, — набитый живот. Анна-Мария убирала со стола, а мальчик продолжал рыдать.

Бабушка положила руку ему на плечо, и он, подчинившись этому нежному прикосновению, послушно открыл глаза. Она отвела его к кровати и усадила. Затем старушка привела Анну-Марию и посадила ее рядом с Хансом. Сама же устроилась между ними, взяв руку каждого из них, и ласково произнесла:

— Теперь расскажи мне, Ханс Кристиан, что произошло? — спросила она, как только смолкли последние рыдания.

— Бабушка, она не разрешает мне ехать в Копенгаген! А ты знаешь, что я должен, если мне суждено стать великим человеком!

— Да, ты должен ехать, — едва слышно прошептала бабушка.

Анна-Мария с удивлением посмотрела на нее.

— Ты так говоришь, как будто это знала всегда!

Даже молоток Йоргенсена завис в воздухе. Он тоже прислушивался к разговору. Он уважал мнение старых людей. Но в данном случае мастер стал бы еще сильнее уважать бабушку, если бы она помогла избавить этот дом от его дурного пасынка.

— Я знаю об этом уже несколько недель, — ответила она, гладя внешнюю сторону руки Ханса. — Наш мальчик не такой, как все остальные. Ему был дан знак, который посылается немногим. Мы должны позволить ему исполнить свое предназначение и отпустить. Пусть его получит мир.

Молоток Йоргенсена обрушился с невероятной силой. Таким образом он попытался придать больший вес тому, что собирался сказать.

— Хорошо, что мир его полюбит. А то Оденсе о нем другого мнения.

Его слова прозвучали словно удар ножа. Глаза бабушки наполнились слезами, когда обиженный мальчик прильнул к ней. Анна-Мария осушила свою чашку и запустила ее в направлении сапожника. Бабушка вздохнула.

— В некотором смысле он прав, дочка. Наш мальчик никогда не найдет счастья здесь. Вы сделали для него все, что могли. У него было счастливое детство. Но теперь…

Она окинула маленькую комнату взглядом, словно пытаясь измерить ее в дюймах.

— Теперь ему здесь слишком мало места. Возможно, в Копенгагене он найдет то, чего мы не смогли ему дать.

Безобразно-прекрасное лицо мальчика засияло.

— Я найду славу! А когда я буду знаменит, я стану счастливым!

— Да, но ты так легкораним. — С этими словами Анна-Мария хлопнула по столу.

— И ведь ты знаешь, мама, как легко обидеть нашего мальчика, и все равно говоришь, что нужно отослать его далеко-далеко, где он будет голодным, холодным и одиноким. У меня нет денег даже, чтобы дать ему в дорогу.

— Тебе не нужно давать мне денег! У меня больше чем достаточно в моей свинье-копилке, — крикнул Ханс и бросился к шкафу, в котором стояла маленькая глиняная хрюшка, набитая монетками. — Тринадцать риксдаллеров, я знаю, я считал, когда клал.

— Тебе не хватит этого и на неделю.

— Но очень скоро я начну получать сто риксдаллеров в месяц и часть отсылать вам.

— Сто риксдаллеров, Ханс Кристиан? Это так много!

— Я уверен! Ты же знаешь, что я друг принца. Если у меня будут какие-то неприятности, то я пойду к нему за помощью.

Одно плечо Йоргенсена поднялось в саркастическом жесте. Это задело мальчика. Не то чтобы мнение отчима сильно волновало его. Но он любил, чтобы все с ним соглашались.

— Я пожимал руку принцу, когда он был здесь. Полковник Гульдберг подвел меня прямо к нему. Когда он спросил меня, что мне нравится, я ответил, что хочу пойти учиться в гимназию, потому что не люблю бедную школу. — Ханс сделал паузу. — Я знаю, он сказал, что я должен ходить в бедную школу, потому что обучение везде одинаково и каждый должен знать свое место. — Затем его глаза вспыхнули. — Он сказал так, потому что не понял меня! Меня нельзя сравнивать с другими мальчишками! Я не могу учиться ремеслу! Я должен стать актером!

Теперь он обращался к бабушке.

— Ты знаешь, я не хочу взлететь выше, чем мне положено. Я всего лишь хочу занять свое место в жизни. Я хочу общаться с мальчиками из богатых семей, потому что я один из них. Они относятся ко мне намного лучше. Они не пинают меня на улице. Ты ведь знаешь это, бабушка!

Ханс вздрогнул и ближе прижался к старой женщине. Они предпочитали в своих долгих беседах не касаться неприятных, страшных тем. Но сейчас испуганные глаза внука выдали его мысли. «Почему люди находят удовольствие в насилии и грубости? — думал он. — Моя сестра вынуждена скрываться, потому что она незаконнорожденная. Но она же тоже Божья дочь, и ей была дана жизнь, как и мне, Божьему сыну. Почему у меня должен быть дом и тепло, а у нее — нет? Почему я должен жить среди грубых и злых людей, чьим единственным желанием является обидеть того, кто слабее».

— Ты понимаешь, бабушка, я вижу, ты понимаешь.

Ее пальцы мягко прошлись по его щеке.

— Да, сынок. Поэтому я знаю, что ты не должен оставаться здесь. Ты — ребенок. Ты всегда будешь ребенком.

Мальчик улыбнулся. Казалось, что его улыбка была сделана из тонких облаков.

Старушка знала его инстинктивное отвращение ко всему омерзительному. Она знала, что его моральный облик будет идеальным, основанным на внутренней ненависти ко всему безобразному и великой любви и вере в добро и Божью справедливость. Позднее эти качества назовут чрезмерной сентиментальностью, а его детское сердце будет почти разбито. Но Снежная королева проследит за тем, чтобы старая бабушка ничего не узнала об этом.

— Я знаю, как там в Копенгагене, — просвистел Йоргенсен, зажавший во рту сапожный гвоздь. Сейчас он говорил как уверенный в себе человек. Однажды с грехом пополам он научился читать и много лет об этом не вспоминал. Йоргенсен обладал способностью мгновенно подхватывать различного рода информацию, которую никогда не забывал, и его память была похожа на новогоднюю елку, увешанную разноцветными шарами. Умное использование этих шариков украшало его речь, и, таким образом, создавалось впечатление, что сапожник был хорошо информированным человеком.

Выбирая теперь из огромного ассортимента фактов, оброненных одним из его наиболее образованных собеседников, кучером дилижанса, он продолжил с умным видом:

— Никакой другой город не сравнится со столицей Дании. Там сидит король и говорит своим многочисленным лакеям: «Делайте это!» — и они делают. «Оставьте меня», — и они убегают со всех ног. У нас нет войн, нет политических конфликтов, наша страна такая мирная, что Копенгаген умер бы от скуки, если бы не сплетни и слухи по поводу деяний знаменитостей в Королевском театре!

Он стал считать по пальцам:

— Хейберг, Мольбек, Торвальдсен, Сибони — писатели, критики, скульпторы, музыканты — звезды и их приближенные, цепляющиеся за края их пиджаков, все бегут в Копенгаген, иначе их никто не признает.

Убрав изо рта гвоздь, который несколько раз чуть не проткнул ему язык, он приложил его к подошве и нанес хороший удар своим молотком.

— Да, это как пирог с сахарной начинкой. Король сидит на вершине, под ним круг артистов, которые без сомнения могли бы стать прекрасными кожевниками и лавочниками, если бы их не поддерживали щедрые королевские пенсии, когда они видят, что от них ничего уже не осталось. Но они не испорчены удовольствиями, по крайней мере, не те из них, кто называет себя критиками. Для критиков нет пенсий, поэтому они отыгрываются как могут на тех, за счет кого зарабатывают свой хлеб. Ты все еще хочешь ехать в Копенгаген, сынок? Что же, когда они разорвут тебя на куски, ты всегда сможешь прибежать домой к своей мамочке. Да!

Йоргенсен поймал взгляд бабушки, и на секунду им показалось, что они поняли друг друга. Его насмешливые слова имели скрытый смысл. Возможно, он лучше старухи понимал, что может означать неудача для мальчика, потому что больше других слышал о магическом мире, связанном древними традициями и королевской милостью. И он видел, как Ханса Кристиана гнали по улицам Оденсе забияки мальчишки.

Бабушка была в замешательстве. Она и подумать не могла о том, что этот неверующий понял то, чего не могла понять мать мальчика! Она повернулась к Анне-Марии.

— Ты отпустишь его?

Женщина посмотрела на трещину в столешнице, заполненную крошками, давно превратившимися в пасту, и начала выковыривать эту массу ногтем большого пальца.

— Нет, — сказала она, — нет.

Ханс Кристиан находился в таком отчаянии, что даже не мог плакать. Отказ матери едва ли пробил холод, окруживший его.

— Ты не права, Анна-Мария, — услышал он слова бабушки. — Аистиха на крыше никогда не командует своими птенцами, не говорит им: «Сидите тихо в гнездах, мои малыши, я боюсь разрешить вам взлететь выше трубы!»

Йоргенсен, довольно долго молчавший, не выдержал:

— Нет, она встанет на одну ногу и скажет: «Быстрее учитесь летать, мои сыновья. Я устала добывать для вас лягушек!»

Мать яростно вскрикнула:

— Какое ты имеешь право говорить! Я своими собственными руками зарабатывала на пропитание сына! Целый день я стирала в реке всего лишь за несколько монет, чтобы купить ему хлеба! Он не стоил тебе ни одного скиллинга!

— Да, но зато я имел возможность наслаждаться его обществом. Я купался в лучах его гениальности, — любезно произнес муж, выбирая новый гвоздь. — Очень жаль, что ты прячешь свою дочь в деревне, когда мы могли бы наслаждаться и ее обществом.

Ханс Кристиан глубоко вздохнул. Это была запретная тема — дочь без отца, от которой в памяти существовало только имя — Карен. Она принадлежала к главе, которая была закрыта и запечатана, когда Анна-Мария, тридцати семи лет, вышла замуж за двадцатидвухлетнего сапожника. На следующий год родился мальчик, и для недолгой памяти матери Карен умерла. Она направилась к верстаку, намереваясь ударить обидчика, но напоминание о дочери причинило ей боль, и с горьким стоном Анна-Мария бросилась к мужу в объятия, уронив голову на его плечо. Йоргенсен сделал комичный жест примирения. Он любил свою жену, потому что она содержала его в чистоте и неплохо кормила. Он погладил ее по голове и ограничился лишь одним насмешливым взглядом, брошенным на Ханса.

— Мой аистенок еще не покинет гнезда, — всхлипывала она, прижимаясь к груди Йоргенсена. — Я слишком люблю его, для того чтобы отдать на растерзание миру.

— Аистиха делает свое гнездо из самых бедных веток, — сказала бабушка, сжимая руку Ханса, чтобы он успокоился. — Она радуется, когда ее дети могут покинуть его в поисках чего-то лучшего.

— Ты говоришь загадками, как в шекспировских пьесах. Молодняк улетает и вьет свои гнезда из таких же веток.

— Да, но в полете они видят прекрасный мир, а люди поднимают головы и говорят: «Какие они белые на фоне синего неба! Здесь на земле нет такой белизны!»

Анна-Мария не ответила. Объятия Йоргенсена были успокаивающими, а его щека прижалась к ее макушке. На нее не так часто находили приливы нежности для того, чтобы она могла себе позволить не воспользоваться ими в полной мере.

Ханс Кристиан поднял кружку с давно остывшим кофе, сделал несколько глотков, затем, словно обжегшись, бросил ее на пол.

— Мама! — закричал он, подпрыгивая на стуле, который упал и покатился. От неожиданности Ан-на-Мария так резко вскинула голову, что Йоргенсен получил удар в подбородок.

— Мама, ты помнишь ту мудрую женщину в богадельне, ту, которая предсказывает судьбу? Разреши мне привести ее сюда. Пусть она погадает на кофейной гуще. Если она увидит меня на сцене, ты отпустишь меня в Копенгаген?

Анна-Мария потирала челюсть мужа грубой рукой. Ее жизнь, как и жизнь большинства крестьянок, в значительной мере зависела от пророчеств гадалок. Но ее последний опыт не был счастливым.

— Мудрая женщина в деревне нагадала неправильно, когда умер твой отец. Она сказала, что он поправится.

— Но в этот раз все будет по-другому, мама! Та только измерила мою руку шерстяной ниткой и положила зеленую ветку мне на грудь. А мудрая женщина в богадельне читает по кофейной гуще. Она ясно увидит будущее, я в этом уверен.

— Да, кофейная гуща надежнее. Но ты должен пообещать, Ханс Кристиан, что, если она тебя увидит режущим и шьющим, ты останешься дома и станешь портным.

Лицо мальчика нахмурилось, но Йоргенсен заметил:

— Не бойся, мой мальчик. Вряд ли ты будешь делать что-нибудь путное в ее видениях.

Анна-Мария рассмеялась и играючи шлепнула мужа. Затем поднялась и отправилась заправлять постель.

Ханс Кристиан вышел под мягкое сентябрьское солнце. Бабушка наблюдала за ним до тех пор, пока его худая фигура не скрылась за утлом кузницы. Затем она раздула огонь, чтобы подогреть кофе. Ее глаза остались взволнованными и печальными одновременно. В отличие от Анны-Марии, она не верила гадалкам. Но зато она точно знала, что Господь использует магические инструменты для выполнения своих планов. Возможно, одним из таких инструментов станет старая прорицательница. А в это время довольная Анна-Мария что-то напевала, собирая белье для стирки.

III

— Какой он красивый ребенок, — сказала жена. — Из него получится такой же прекрасный мастер перчаток, как и ты. Посмотри, какие у него тонкие и гибкие пальцы! Мадонна предназначила ему стать мастером перчаток!

«Бронзовый вепрь»

«Великий, великий, великий», — скрипел песок под ногами, когда Ханс бежал по улице. «Копенгаген, Копенгаген», — клекотали аисты, вмиг забыв свой «египетский говор».

— Да, вы правы, — кричал им в ответ мальчик, задыхаясь на бегу. — Сегодня я начну свой полет в прекрасный мир. Пожелайте мне счастливого пути!

Тяжелые деревянные башмаки стучали о булыжники, а маленькие камушки разлетались в разные стороны. На дороге появился крестьянин, рано везущий свою телегу на рынок. Но Ханс не видел его. Он бежал по улице не оборачиваясь. Если бы только Господь сделал этот последний день в Оденсе приятным, он бы унес с собой прекрасные воспоминания о нем. Ханс остановился лишь тогда, когда завернул за угол магазина печатных изданий старого Иверсена.

Внезапно ему в голову пришла неожиданная идея. Он подошел к одному из маленьких окон и прижался к нему лицом. Еще было очень рано и магазин не работал, но старый печатник уже вернулся с реки и готовился к открытию.

— Герр Иверсен! — крикнул Ханс, сопровождая свои слова стуком по стеклу.

Глаза старика вылезли на лоб от удивления. Кем мог быть этот странный утренний посетитель, чье прижатое к стеклу лицо напоминало карикатуру? Он натянул покрепче шапочку на макушку, спустил со лба очки и пригляделся. Конечно, юный Андерсен! Начиная с прошлого лета, когда в город приезжали артисты, мальчик часто заходил сюда. Он мог часами просиживать на высоком стуле, наблюдая, как из-под пресса появляются афиши.

— Герр Иверсен, откройте дверь, дайте мне войти! — кричал он, размахивая руками, словно ветряная мельница крыльями. — Я должен обсудить с вами кое-что очень важное.

Старик кивнул и направился в угол, чтобы поставить свою метлу. Он не торопился открывать. Первые несколько раз, когда юный Андерсен делал подобные заявления, они еще вызывали у него интерес. Но предмет огромной важности всегда был одним и тем же — его карьера актера с вариациями на тему, какую роль он будет играть в свой дебют и что скажет король после спектакля. Печатник начал производить неспешные манипуляции со щеколдой. Как только дверь открылась, Ханс ворвался в комнату.

— Герр Иверсен, вы должны написать для меня письмо! Эта мысль мне только что пришла в голову.

С этими словами он подтолкнул старика к столу, за которым тот обычно работал.

— Возьмите ваше перо, я мокну его в чернила. Теперь напишите ей, что вы мой очень хороший Друг…

Иверсен мягко положил руку на плечо Ханса Кристиана.

— Послушай, сынок. Кому я должен написать и зачем?

— О! Разве я не сказал вам! Все очень просто. Не знаю, почему я не подумал об этом раньше! — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а затем придвинул свой стул ближе к печатнику Усевшись на нем, как курица на насесте, обхватив костлявыми руками тощие ноги, он продолжил, весь сияя:

— Вы должны написать письмо, в котором представляете меня мадам Шелл. Сегодня вечером я отправляюсь в Копенгаген, а послезавтра уже смогу передать ей его. Тогда она немедленно найдет для меня место в балетной труппе театра, и я вступлю на дорогу славы!

Под стеклами очков глаза старика заморгали.

— Но, Ханс Кристиан, я не знаю этой дамы.

— О-о! — На секунду сияние погасло, но лишь на секунду. — Это ничего не значит. Прошлым летом вы печатали афиши для театральной труппы и все актеры говорили, что несколько раз видели мадам Шелл в театре, а некоторые из них даже говорили с ней! Я уверен, что это достаточная причина для письма.

— Ты мне нравишься, сынок, — произнес Иверсен, опуская перо в чернильницу. — Я бы с радостью тебе помог, если бы знал как. Актерское искусство — тяжелая профессия. Тебе она не понравится, я это знаю.