Огонь неугасимый

О как странно, о Боже как странно, Что мы были когда-то близки, Меркнул день, пылью улиц затканный, Мы столкнулись случайно, нежданно, Обменялись пожатьем руки. Мы столкнулись в дверях магазина, С нами призраки умерших дней, Прошлых ласк, прошлых грез паутина Загоралась и гасла витрина Первой вспышкой вечерних огней, На него я взглянула украдкой, Он обрюзг, опустился, погас, Его рот лег капризною складкой, И томил нас двойною загадкой Из могилы возникнувшей час. Я спросила, волнуясь, несмело: — Вы зайдете? Не правда-ли? Да? — О конечно… В душе помертвело. В интонациях фальшь прозвенела, Чей-то голос шепнул: — Никогда! — О любовь, сказка феи обманной, Поцелуи у сонной реки… Мы простились неловко, жеманно. О как странно, о Боже как странно, Что мы были когда-то близки!

Осенние рифмы

Опустели поля, облетели листы, Тихой дремою рощи и лес объяты И сияет зари раскаленный алтарь, Как на золоте бронза, на бронзе янтарь. Потянуло морозом из северных, стран И молочною дымкой ложится туман, Беспросветный туман, частый гость в сентябре, Серебро в перламутре, опал в серебре. Тихо падают листья, что ветер разнес, Тихо падает жемчуг рассыпанных слез, И слеза за слезою катится из глаз, Как в кристаллах сиянье, в сияньи алмаз.

Одна

Квадраты мерзлого окна Ночь красит синею эмалью, Струятся  звезды. Я одна В кругу, очерченном печалью. Одна… Так грустно быть ничьей. В квартире шорохи так жутки. В тиши оброшенных ночей Считает маятник минутки. Лампадка в радуге стекла Дрожит, подобно изумруду… Такой, как я с тобой была, Я никогда ни с кем не буду!

Весна в Харбине

Все пусто и голо, все пусто и голо, — Ни снега, ни льдинок, ни брызг… Весеннее солнце с улыбкой веселой По небу катает свой диск. Размашистый ветер порывисто дует, Взметает клубами песок, Под крышей голубка любовно воркует, Ей вторит ее голубок. О бедные птицы и бедные люди, — Тоска, обреченность и гнет! Пусть скажет хоть сердце в измученной груди, Что это весна к нам идет!

Из Анри де Ренье

Старинной книге с фермуаром из эмали, Став гордым мастером магических наук, Я душу посвятил, сомкнув волшебный круг, И камни мне свои секреты рассказали. Как при рожденьях изумруды помогали, Рубин невинность блюл средь оргий, битв и мук, Был аметист — глаз мудрости и друг, И охранял алмаз от яда и печали. Гранильщика камней убил я в час заката И в драгоценностях похитил два агата, — Защиту верную от горьких чар раздумья, А камни взял для вас, для вас, о дорогая, Надев на палец, свойство его зная, Лишь хризолит, лечащий от безумья.

Акварель

Пос. В. А. Локкенбергу.

Влюбленная луна спустила плащ лазурный На задремавший сад с жемчужного плеча. В массивы зелени вплелся трельяж ажурный, Бассейна светлого расстелена парча. Вдали стоит дворец, горящий в лампионах, И опрокинулся в бассейн его фасад. Там женщины скользят в шуршащих капюшонах, Загадкою шелков тревожа тихий сад. В беседке вычурной целует Коломбину В нее без памяти влюбленный Арлекин, Раскрылось домино и падает на спину Змеисто рыжих кос тяжелый балдахин. Весь сад заворожен сантиментальной сказкой, Но вздрогнул вдруг трельяж тревожно и остро, — В условности белил и с искаженной маской Там вырос силуэт безумного Пьеро.

Тщета

Из Жана Ришпена.

В песке я сделал начертанья И знаки тайные сомкнул, Чтоб сохранить воспоминанье О месте том, где я заснул. Я в серой туче сделал меты И расцветил ее опал, Чтоб в небе сохранить приметы О месте том, где я мечтал. Из лиры, в снах души высокой, Я тесный гробик грезе сбил, Чтоб сохранить в нем бред далекий О месте том, где я любил. Но все здесь зыбко и непрочно… Вихрь тучу вдаль умчал мою, Песок смело волной полночной И я давно уж не люблю.

Заложники зимы

Седой мороз в плену нас держит по квартирам. Он дышит в окна зачарованной струей И злым тюремщиком, но тонким ювелиром Замерзшего стекла расчерчивает слой. Цветы из белых искр и пальмы из алмазов Сверкают и горят в негреющих лучах… Не странно-ль, что мороз в сияющих экстазах Тоскует по весне в тропических лесах? Заложники зимы, у печек раскаленных Мы вечером сидим и греем пальцы рук, А разжиревший кот скучающий и сонный Улегся на полу в лучисто алый круг. Рубинные мосты, коралловые нити, Гранитные дворцы, колонны, гребни скал… Не странно-ль, что огонь тоскует о граните О том, кто власть его и силу не признал? Одолевает сон, сознанье цепенеет, Работать, двигаться и думать как-то лень… Обрывки смутных грез в вечерней дымке реют, Обрывки смутных грез, воспоминаний тень. И образ твой, на миг мечту мою пленивший, Стоит, как некий страж, перед лицом моим… Не странно-ль, что любовь тоскует о небывшем, О том, кто не любил и не был мной любим?

Дружная Пасха

Пасхальный стол, кокетливо накрытый, Колокола до утренней зари… Столовые часы спокойно-деловито Бьют час, бьют два, бьют три… А у стола уютно на диване Сидят втроем родители и сын, И говорят о том, что в жизни, как в романе, Смысл бытия везде, всегда один. Прочь ханжество и шире путь надежде, Пусть в жилах бьется трепетная кровь; Повсюду царствует, и царствовала прежде, И будет царствовать — любовь! Сын о курсисточке мечтает безмятежно, Ее глаза полны загадок и чудес, И на заутрени так ласково и нежно Она ответила: Воистину Воскрес! Отец о той, что вот сейчас шагает, И ждет его в саду, там, у окна, А мать о том, кого никто не знает, И знает лишь она одна.

Маленькая любовь

Не кричите, что пали нравы, Что наш век любит деньги и кровь, Мы все имеем право На маленькую любовь. Мы все должны знать и верить, Что кто-то в условный час Секундами время мерит И думает о нас. Мы все должны чувствовать силу, Кого-то обидев зло, Одною улыбкой милой Разгладить его чело. Чьему-то приходу быть рады, Кого-то лелеять, беречь, Влюбленные, томные взгляды Уметь погасить и зажечь. Не стоит смущаться, право, И хмурить с презреньем бровь, — Мы все имеем право На маленькую любовь.

Проклятый дар

Я не свяжу тебя своей любовью, Мольбами и тоской тебя не отравлю, Я прикоснусь рукою к изголовью И тихо песню пропою. Мне небом послан дар поистине проклятый — Живую душу я в ритм песне отдаю, И у креста любви своей распятой Я не рыдаю, а пою.

Маркиза без кареты

Бал шумный догорел… У двери освещенной Редел народ, бранились кучера… И вместе с ночью чадной и влюбленной Сегодня обращалось во вчера. Предутренних небес легко алела риза И белый пар над городом повис. По тротуару шла усталая маркиза И с нею ненапудренный маркиз. Маркиза в шарфике, маркиза без кареты — Не правда-ли печальный диссонанс? В углах усталых рта утраченные лета Уже вписали жизненный баланс. Ночь быстро таяла, бледнела, уходила, Все ярче утро крепло и цвело. И было смутно жаль всего того, что было И чего не было, но — быть могло.

Одинокая елка

Сумерки, слетев, сложили крылья И зарылись в голубом снегу — Бьют часы охрипшие с усильем, Ровно в семь я елочку зажгу. Обещал придти ты в этот вечер Посидеть под елочкой вдвоем, Точно звезды вспыхивают свечи По одной трепещущим огнем. Золотые вспыхивают нитки, Льется терпкий сладкий аромат, Дней прожитых медленные свитки На мой зов испуганно спешат. Милый, милый!… На высокой ветке Не могу я сладить со свечей… Вот зажгла! И елочка, как в сетке, Завернулась огненной парчей. Ты придешь, возьмешь меня за плечи Руки руки нежно обовьют… Весело потрескивают свечи И часы вторую четверть бьют. Ты теперь стал сдержанней и суше, Не смеешься, долго не сидишь… Господи, помилуй наши души, Господи, обоих нас услышь. Но давно условленный час встречи Стрелкою обогнут часовой… С тихим треском угасают свечи, Нехотя и грустно, по одной. Ночь, слетев, сложила мягко крылья И глядит в оконный переплет… Бьют часы охрипшие с усильем, Все равно, теперь он не придет. На окне слезами блещет иней И свеча, последняя звезда, Язычком рванулась бледно-синим И угасла… Навсегда…

Листья шелестящие

Мне чуждо яркое, шумливое, кричащее, Весенней заросли ликующий покров… Печаль осенних зорь и листья шелестящие, С кокетством, мотыльков на зов судьбы летящие Красивей и нежней махровых цветников. Боюсь я пышного, надменного расцвета Задорной юности, гордящейся собой, Надломы, прозой дней затертого эстета, Лицо красавицы, дыханьем лет задетой, Чертят скрижали дум мучительной резьбой. Докучен мне Расин, кимвалами бряцающий В торжественном дворце французских королей, Андре Шенье в цепях, на плахе погибающий И вызов красоты толпе убийц бросающий Мечте романтиков желанней и милей. Последняя слеза Марии Антуанетты Сияет пламенней Бастилии костров… Где злобные слова и громкие декреты? Бессмертью гибели слагают гимн поэты, Не мишуре побед крушащих топоров. И если нас гнетет и давит настоящее, Мы будем прошлое в душе перебирать, Альбомы старые… Листы их шелестящие О жизнях прожитых трагично говорящее, Жемчужных ангелов поникнувшая рать. Пускай проходят дни суровой вереницей, Не только мертвые хоронят мертвецов… Глядят из старых рам загадочные лица И прячут дневников атласные страницы Признанья и мечты угаснувших отцов, Былины звонные, и камни говорящие, И сказки милые — цветы былых веков… Мне чуждо яркое шумливое, кричащее, — Печаль осенних зорь и листья шелестящие Красивей и нежней махровых цветников.

Blanc et noir

Черный арапчик над спящей графиней В тяжком раздумьи стоит, Ручки графини белее, чем иней, Ножки — сердец восхищенных магнит. Щечки графини — прозрачные льдинки В алом сияньи и розах утра, Локоны — сеть золотой паутинки, Пудра на них; как налет серебра. Зубки графини белее жемчужин, Нежные грудки, как два голубка, Старый король с нею искренне дружен, Дружба его, как базальты крепка, Черный арапчик стоит над графиней, Снятся ей странные, смутные сны, Видит туман расстилается синий, Груды обломков в тумане видны. Снится графине: ватагою шумной С пеньем народ возбужденный идет, Этой толпе опьяневшей, безумной Черный арапчик ее предает. Снятся графине тюремные своды, Много друзей и знакомых в тюрьме, Слышит — во имя любви и свободы Грозный вердикт произносят во тьме. Слышит графиня, что судьи смеются, — Выдал арапчик ее головой, — Хочет она закричать и проснуться, Видит вдали блещет столб огневой. Снится ей площадь, народ исступленный, В небе багряном взвился эшафот… Где-же король, ее верный влюбленный? Злобный арапчик на площади ждет. — Ты меня предал, — графиня рыдает: Я-ль не ласкала, не грела тебя, — С горькой усмешкой он ей отвечает: — Счастье вернул я, тебя загубя. В доме твоем только ласку я видел, Ты мне сестрою и другом была, Но я за то тебя зло ненавидел, Что я так черен, а ты так бела. Носятся сны над графинею спящей, Черный арапчик в раздумьи стоит, Губки графини, как жемчуг блестящий, Ножки — сердец восхищенных магнит. Ручки графини белее, чем иней, Щечки, как льдинки в сияньи зари… Этот арапчик — любимец графини, Эта графиня — М-ме Дюбарри.

Мадонна со звездами

В туманной Бельгии, где дали серебристые, В местечке небольшом, над пеной волн морских Стоял убогий храм, куда влеклись туристы Взглянуть на временем нетронутый триптих. Прелестный образец старинного уменья, Бесценный чудный дар ушедших мастеров, Служащий вызовом столетиям и тленью Изящной свежестью неблекнущих цветов. С ним рядом, диссонанс искусству кватроченто, Мадонна-статуя с фарфоровым лицом В плаще со звездами блестела позументом И льном мишурных кос под стразовым венцом. В игре горящих свеч загадочной и зыбкой Она, шокируя заезжих знатоков, Дарила розовой фабричною улыбкой Нехитрую семью умильных рыбаков. И сторож старичок, гостей встречая в храме, Хвалил им живопись прадедовских икон, А сам с толпою пел тропарь Небесной Даме И видел, как народ идет к ней на поклон. Когда-же ветер выл, лохматились буруны И океан ревел, неистов и жесток, Рыбачки вешали игрушечные шхуны К звездам ее плаща и плакали у ног. Ударила война — Все жители бежали Под неумолчный гул германских батарей, Но сторож не ушел и, тень в стране печали, Остался на посту у замкнутых дверей. Когда-ж, ломая брешь в оживе обгорелом, Снаряд засыпал храм камнями и золой, С молитвой он вошел и вынес под обстрелом Из церкви статую с отломанной рукой. Он шел под градом пуль, под визгами шрапнели, Он шел и нес ее — властительницу грез… Он падал и вставал и к вожделенной цели Мадонну на плечах заботливо донес. И здесь, в кругу друзей, гордясь священной ношей Сказал, торжественно, распрямясь во весь рост: — Смотрите, вот она… Я спас ее от бошей, Мадонну кроткую в плаще из Божьих звезд! Засыпал страшный взрыв старинную икону, Пусть боши стерегут и прячут черепки, Но я не мог уйти, оставив им Мадонну, — Ей в храме столько лет молились рыбаки… Когда-же ветер выл, лохматились буруны И океан ревел, неистов и жесток, Рыбачки вешали игрушечные шхуны К звездам ее плаща и плакали у ног.

Медальон

В кабинете дремлят фолианты В переплете из тисненной кожи… Наших дней поддельны бриллианты, Драгоценности отцов куда дороже… Со страниц глядят, решая спор, Короли и их жеманный двор. Шелестят расшитых роб брокары, Тонких шпаг поблескивает жало, О любви щебечут нежно пары… В те года сердца Нинон пленяла, А умом и грацией вдвойне Славилась маркиза Севинье. Ее письма знает теперь каждый… А маркиз? Кто помнит о маркизе? Авантюр он был сжигаем жаждой, Видел счастье в ласковом капризе, С умною женой не ладил он И любил веселую Нинон. Не одну. Ценя красавиц чары, В честь их всех он осушал бокалы. Шелестели пышных роб брокары, Тонких шпаг поблескивало жало… В поединке доблестно убит, Он давно в семейном склепе спит. Из прадедовского замка из Бретани, — Вся в слезах одолевая мили, Прибыла маркиза на свиданье С мужем — к свежевырытой могиле. Черный гроб, засохшие венки… Ни письма, ни слова, ни строки… И маркиза, вытирая глазки, Шлет сопернице посланье и привет: — Может быть в минуту нежной ласки Вам маркиз оставил свой портрет? Ей в ответ учтивая Нинон Золотой прислала медальон. До сих пор хранит он в черных бантах Тонкий профиль гордого вельможи. В кабинете дремлят фолианты В переплетах из тисненой кожи И встают с поблекнувших страниц Призраки давно забытых лиц.

Императрица Жозефина

Время всех засыпает обломками, За ступенью ломает ступень. Есть в истории имя негромкое, Чуть намечена слабая тень. Всем нельзя в равной мере прославиться, Всем размах не по силам большой, — Не святая она, не красавица, Просто женщина с женской душой. Рядом с яркой фигурой, увенчанной Гордым лавром победной войны, Милый образ кокетливой женщины, Легкомысленной, нежной жены. Дни бегут вереницею длинною, Гаснут тени далеких времен, Но навек обручен с Жозефиною В книге прошлого — Наполеон! За кровавыми, дымными зорями, Переходов, походов, побед, С полководцем великим в истории Хрупкий женский стоит силуэт. В узком платье, с высокою талией… Перепутав границы всех карт, Из долин побежденной Италии К ней спешил молодой Бонапарт. И судьбою и счастьем оставленный, Неминуемый чуя конец, В Мальмезон Император затравленный Приезжал, покидая дворец. Дни бегут вереницею длинною, Гаснут тени далеких времен И навек обручен с Жозефиною В книге прошлого — Наполеон!

Недоконченный портрет

Из картин французской революции.

В те далекие дни, что для нас теперь ближе И понятней других вглубь ушедших времен В одинокой мансарде жил в бурном Париже Молодой и безвестный художник Прюдон. Он глядел из окна на жемчужное небо, На манящие зори туманных высот, А внизу жаждой зрелищ, добычи и хлеба В сетках улиц кипел опьяневший народ. Но художник не слышал зловещих раскатов, Не искал в смутах дня жизнью попранных прав, И в цветах догоравших на небе закатов Видел лик Божества, душу грезе отдав. Он однажды сидел в груде гипса и хлама, Разбирая наброски скопившихся лет. Постучав у дверей, незнакомая дама В мастерскую вошла заказать свой портрет. — Только бюст… Фон неважен… Стена голубая Или старой портьеры поблекший атлас… Но как можно скорей. Я на днях уезжаю… Три сеанса, не больше. Начнемте сейчас. Она ловко уселась, поправила кудри, В детских ямочках щек отблеск солнца играл, Улыбались глаза в темных мушках и пудре, И подкрашенный ротик алел, как коралл. Пододвинув мольберт, приготовил он краски И привычной рукой набросал на холсте Грациозный овал, подведенные глазки, Мягко спущенный локон в атлас декольте. Расчленяя искусную прелесть модели, Он ловил тот фривольный, подчеркнутый тон, Что преподал Версаль в кружевах акварели, В пасторалях принцесс утвердил Трианон. Только вечер, спустив золотые вуали, Охладил и   пресек его пылкий экстаз. По камням мостовой каблучки застучали; — До свиданья, до завтра! — В условленный час! Он остался один! Парк гасил изумруды, Старый колокол пел дребезжащий привет, Вдоль темнеющих, стен лиловели этюды, Оживал в полутьме неготовый портрет. Через ровные арки растворенных окон Летний сумрак бросал сноп оранжевых стрел, На холсте шевелился причудливый локон, И подкрашенный ротик жеманно алел. Умирающий двор, мадригалы и кудри, Менуэт двух веков на цветных каблучках… Кто она эта куколка в мушках и пудре, Статуэтка из Севра в Лионских шелках. Кто она? Ci devant? Куртизанка? Маркиза В перепуганном стане гонимых вельмож? Надушенный комочек причуд и каприза, На салонных подмостках взращенный фантош? В беззаботной толпе светских птичек веселья Где звенящие трели она допоет? В злобном море борьбы, в перегаре похмелья Как направит в лазурь эфемерный полет? День настал. Распахнувши оконную раму, Пропустить опасаясь условленный час, Он напрасно прождал незнакомую даму… Без нее новый вечер расцвел и погас. И обьятый тревогой, в тоске ожиданья Он томился ряд долгих, мучительных дней И, как страстный любовник, ждал с дамой свиданья И болел непрестанною мыслью о ней. Он часами  сидел в мастерской у портрета И часами глядел на косой потолок. Улыбалось лицо в волнах тающих света И подкрашенный ротик алел, как цветок. Наконец раздраженный, усталый, унылый Он спустился на улицу с тайной мечтой Встретить в праздной толпе образ светлый и милый Легкомысленной дамы, отнявшей покой. И Парижская чернь безудержным стремленьем Приняла его тотчас в свой шумный поток. Вместе с ней он бежал и с тупым неуменьем Уклониться хотел, уклониться не мог. Но куда он спешил и куда он стремился В зыбком море смятенных, кричащих людей Он узнать не старался и вал докатился, Разливаясь с ворчаньем в разгон площадей. Неожиданно выросла тень гильотины, Призрак смерти проплыл в золотистой пыли, — В нагруженных повозках процессией длинной Осужденных на казнь перед ним провезли. Он остался смотреть… Безнадежно, упрямо, Содрогаясь и хмурясь, стоял и бледнел… Вдруг кокетливый облик потерянной дамы Промелькнул над горой обезглавленных тел. Она быстро прошла роковые ступени, В детских ямочках щек отблеск солнца играл, От багровых столбов шли багровые тени И трехгранный топор синей сталью сверкал… Приподнявши головку за светлые кудри, Теплой кровью палач окропил эшафот… И на мертвом лице в темных мушках и пудре Улыбался, алея, подкрашенный рот.

Горькие пути

Стакан, таблетка веронала, Записка с парой бледных строчек: — Я умереть хочу, устала… И все. Нельзя сказать короче, И утро зимнее печально Под песнь унылую метели Скользит лучом в убогой спальне По узкой девичьей постели. А на постели стынет тело… И ротик ружем подрисован… Скажи, ты этого-ль хотела, Заботы дней прервав сурово? Пять-шесть подруг пойдут за гробом, Венок на черно-белой ленте Положит к снежному сугробу Любви случайный друг — студентик, Понуро встанет у березки, Крестясь прижмет три пальца к груди, А на соседнем перекрестке Другую встретит и забудет. Быть, может, мальчик бесприютный, Без Бога, дома и отчизны, В порыве горести минутной, Как ты, как ты уйдешь из жизни. Наш молодняк от доли нищей, В пути теряя рано силы, Уходит в жуткий мрак кладбища, Под свод безвременной могилы.

Воспоминанье

Неширокая лента пляжа И широкий простор реки… Скоро ночь синей дремой ляжет В остывающие пески. И под шелест, под плеск и вздохи, На скамеечке — я и он, — Собираем святые крохи Позабытых давно времен. Точно надписи на могиле, Имена дорогих нам мест, Где мы порознь когда-то жили И поставили вместе крест. Запоздавших увозит катер, Полон тайны ночной Харбин, Тихо Сунгари волны катит В гаолянах чужих равнин. Ночь мечтой и загадкой манит… Это Сунгари или нет? Не другая-ль река в тумане Нам струит серебристый свет? Не другие-ль в сплошном сияньи Всплыли зеленью острова? Не тревожьте воспоминанья… Не услышит наш зов Нева…

По китайскому календарю

Бирюзой и золотом пронизан, Выткал август пышные ковры, И цветов сверкающая риза Сетью радуг блещет и горит. Никогда так прочен и роскошен Не казался летних дней наряд. Георгин все царственнее ноша, Табаков таинственней обряд. И влюбленней радостная алость Красных роз и розовых гвоздик… Но я знаю, лето вдруг сломалось, — Этой ночью слышала я крик. Пронеслась над зарослью садовой Черных птиц сплошная пелена, И зловещей, страшной и багровой Поднялась ущербная луна. Этой ночью бились в диком страхе Бабочки в оконное стекло И на клумбе, как на тайной плахе, Белых астр созвездье расцвело. Этой ночью в сочных ветках вяза Первый лист поблекший изнемог, Этой ночью лето кто-то сглазил И на гибель черную обрек. Утром ходя, шумен и несносен, Мел дорожку, щурясь на зарю, И сказал, что наступила осень По китайскому календарю.

Отъезд

Осенний ясный день на ржавых листьях блещет И тополь клонится, как обветшалый стяг. Стою, хожу, сижу, укладываю вещи, И маятник в часах кивает мне: Так… Так… Я в этих комнатах немного старомодных Оставлю часть души, живую часть души… Звенит стекло в руках дрожащих и холодных, И маятник в часах торопит: поспеши… Смешные, голые, ободранные стены, Рогожи, ящики, веревки, сундуки… Другие, новые нам явятся на смену И слезы о былом бессильны и жалки. Цветные тряпочки, измятые бумажки, — Из ящиков стола ненужный старый хлам… Бесстрастная судьба идет походкой тяжкой, Свершая свой обход по избам и дворцам. И маятник в часах звучит, как грозный молот Вперед, вперед, вперед… Но что там впереди? Вот этот шелковый комочек был приколот И звался розою когда-то на груди. Оранжевый листок, похожий на образчик, Любовным пламенным, горячим был письмом… Жизнь прошлое сметет небрежно в сорный ящик, И станет сир и пуст нас приютивший дом. А в томике стихов, свалившемся под столик, Где туфли рваные и зонтичная жердь, Какой-то символист, отпетый алкоголик, Сказал — отъезд похож на маленькую смерть.

Под сиренью

Пятнадцать лет не получала писем И потеряла к прошлому пути, А ведьма жизнь заржавленною спицей Спускала петли… Не найти… И вдруг восторг нежданного подарка… В саду цвела лиловая сирень, Открытку принесли с французской маркой В сияющий весенний день. Какой-то портик и листок аканта, Венчающий красивый взлет колонн… Париж — Харбин… Две доли эмигранта, Часовни наших похорон. Вновь прошлое протягивает руки, Встают черты печалью стертых лиц, Пятнадцать лет, пятнадцать лет разлуки, Пятнадцать вырванных страниц. Те юноши — в мундирах, в ярких формах, Бродяги, нищие, шоферы, кучера, Те девушки с надрывом семьи кормят, Склонившись над иглой с утра. Те дети — выросли без света и причала, Красавцы обратились в стариков… И на открытку солнце осыпало Кресты сиреневых цветков.

Крылья

В осенний тихий день, когда свод листьев редок И солнце золотит жнивье седых полей: О если-б полететь, — мечтал наш дальний предок Следя завистливо за стаей журавлей. И пленник молодой во тьме средневековья В тюремное окно глядел на взмах орла И бледное лицо горело буйной кровью: — Свободу, он молил, и мощных два крыла. Влюбленные в саду, целуясь, наблюдали, Как в розах с мотыльком играет мотылек… Лететь, лететь вдвоем, не ведая печали, Порхая радостно с травинки на цветок. А в алтаре монах, склоняясь в час заката И слыша ангелов таинственный полет, Шептал: — Дай крылья мне, о Ты, чье имя свято, Чтоб в небо улететь, грехов откинув гнет. Молитву чистую услышал некий гений… На человечество взглянул он с вышины И страстные мольбы десятков поколений Взметнулись светочем и в плоть облечены. Да, крылья ангелов, мечта земной юдоли, И крылья мотыльков, орлов и журавлей. Они у нас в руках, покорны нашей воле, В могучих рычагах воздушных кораблей. Они у нас — моря, леса, луга и горы, Селенья, города… Они у наших ног. Распахнута тюрьма, отброшены заторы И человек взлетел, как птица… И как Бог… Взлетел в лазурь небес и властно грудь расправил, Взвился к немым звездам, сверкающим во мгле… О вспомни, вспомни тех, кого ты здесь оставил На обездоленной и страждущей земле. Раздался жуткий звон… И в зареве кровавом Пылают житницы, посады и дома… Что сделал ты с мечтой? Что сделал ты со славой? С короной благостной победного ума. Царит всевластно смерть и в вихре разрушенья Все гибнет, падает, в обломках Реймский храм… И с криком вороны, слепые духи мщенья Несутся тучами по огненным следам. А он, шептавший нам заманчивые сказки, Подслушавший мечту, повеявший весной, Святому воинству дав дьявольские маски, Он был ли ангелом? Он был ли сатаной?

На шаланде

Гребни волн барашками курчавятся, Пена брызг алмазами горит, Сунгари, сердитая красавица, Изменила свой обычный вид. В знак тревоги ловко и уверенно Подняли на пристани шары, Жмутся лодки к берегу растерянно, Выходя поспешно из игры. На шаланде под квадратом паруса Мы плывем испуганно назад, И о мачту треплет ветер яростно Бахрому бесчисленных заплат. Мы плывем, то килем дно царапая, То волне взлетая на хребет. Чей-то пес, визжа, скребется лапами, Обнимает спутницу сосед. И, багром скользя по борту узкому, Кормчий наш китаец молодой, Напрягая бронзовые мускулы, Пассажиров брызгает водой. И я знаю — в час заката алого Это он вдоль Нильского русла Плыл к той пальме, где под опахалами Клеопатра избранных ждала.

Мишкино горе

У подножья елочки потушенной Горько плакал старый рыжий Мишка, Вытирал слезинки лапкой плюшевой, Брызгал на мохнатую манишку. Хохотали шарики стеклянные, Шелестело золото орехов, И дрожали жалобы нежданные В серебре струящегося смеха. — Раз в году в окошко небо синее Вижу я под яркой сидя елкой, Остальное время в нафталине я В сундуке лежу за книжной полкой. Ах, в каком невыразимом горе я, Пронеслись года неслышно мимо, И теперь я только бутафория, И теперь я только пантомима. Я сижу, склонясь к стволу еловому, Хлопья ваты с веток никнут грустно… Жизнь идет теперь совсем по новому, Изменили реки свои русла. Раз в году и то лишь только издали Друга сердца вижу мимоходом, Сколько люди лишних правил издали, — Он мне дальше с каждым новым годом. Стыдно с Мишкой взрослому здороваться, Стыдно детство вспомнить в дружбе старой, Над губой, как углем нарисована Усиков пробившаяся пара. Раз в году тебя, мой мальчик, вижу я, Спали вместе мы в одной кроватке, Целовал ты морду мою рыжую, Угощал бисквитами и сладким. А теперь какую-то двуногую, Прижимаешь с радостью горячей, И тебя ни капельки не трогает, Что под елкой друг забытый плачет!

Лунный Новый год

Солнце село над кольцом строений, Зимний вечер благостен и мирен, Тонкий дым сжигаемых курений В окнах фанз и у камней кумирен. В синих плошках клейкие пельмени, Убраны дракончиками нары, И цветы и звери в пестрой смене Женских курм расцвечивают чары. Но внезапно отдых благодушный Оглушает громом канонада, Роют снег фонтаны искр воздушных, Ленты улиц, точно жерла ада. Что-ж не слышно жалоб или стонов? Дружный хохот воздух оглашает. Как созвездья дальних небосклонов Огоньки фонариков мелькают. Не страшат ни свисты, ни раскаты, Ни ракет оранжевые мушки, И гремят с заката до заката Частой дробью шумные хлопушки. Добрым людям взрывы не опасны, Их боятся только злые духи, Шепчут глухо быстро и бесстрастно Заклинанья древние старухи. И, покончив с традицьонной встречей, Объятые праздничным туманом, Коротают новогодний вечер И хозяева и гости за маджаном.

Постом

От жизни горестной и бренной, От плотских путанных вопросов Уносит медленный, смиренный… Унылый звон великопостный. Так мало, человеку надо… В окно струится сумрак синий, Глаза святых в сияньи радуг Твердят о горьком счастьи скиний. Твердят о подвиге великом, О кротости и отреченьи… Протяжно «Господи Владыко» На клиросе несется пенье. Но не могу… Не отрекаюсь!… Земли не скину обаянья… И из сокровищницы райской Лишь — не убий — храню в сознаньи.

Страстная неделя

Тонкий трепет первых дней апреля, В воздухе весенняя свирель И страстная подошла неделя, — Кроткая среди земных недель. Мы — в церквах стараемся молиться, Смотрим, как янтарный воск горит, И кладем к подножью плащаницы Груз сомнений, злобы и обид. Мы — в домах метем, скребем и чистим, Чтоб достойно встретить Жениха, Чтоб войдя, не ощутил Пречистый Горечь пыли, тлена и греха. Мы по улицам, покорные привычке, Суетимся, не жалея сил, Выбирая Красное Яичко Для того, кто дорог нам и мил. Мы — в сердцах с надеждой и смущеньем Страстно ждем, в субботу кончив труд, С вестью о Христовом Воскресеньи Весть о том, что души не умрут.

Последняя весна

Газетная вырезка.

В переулке пустом, тихим вечером вешним Вас нашли распростертой в пыли… Безответною куколкой, гостьей нездешней Осторожно в больницу свезли. У кровати больничной над девочкой бедной Старый доктор в халате сидел, И на жесткой подушке недвижный и бледный Остывающей лобик белел. Тонкий крестик висел на цепочке блестящей, На руке золотилось кольцо… О как трудно найти в жизни путь настоящий… В ридикюле нашли письмецо. «Моя милая мама, прости свою детку, Но судьбы злобных мет не стереть… Я любила… В наш век мы ведь любим нередко И теперь вот должна умереть… Но никто не виновен в развязке трагичной, — Не ищи, не вини, не гадай, — Помолись за меня и в часовне больничной Свою детку одну не бросай. Я часовни боюсь… Увези мое тело, Схорони потихоньку, одна… Ах, весною всегда умереть я хотела И теперь умираю — весна… Да, весною цветы, под цветами могила… Ты сходи к нему, мама, пригрей… Его бедная девочка слишком любила… Но пускай он не плачет об ней. Он женат. С ним остались прелестные дети, Пусть для счастья детей он живет… Моя бедная мама, одна, ты на свете, Твоей детки никто не вернет…»

У заутрени

В черном небе кресты золотые, Огоньки на литых крестах… Окна храма мечтой залитые, Завитые в цветных лучах. Тихо ветви склоняют деревья И далеко несется зов, Зов пасхальный, могучий, древний Христианских колоколов. Он гудит на двух рокотах низких Где — то там в вышине небес. Подголоски лепечут близко Быстрой дробью: Христос Воскрес! Всюду головы, головы, плечи, Ночь и площадь и тесный храм… Алый отблеск бросают свечи Подбородкам и волосам Набегающий ветер волнами Гонит всхлипы живых полей, Разрывает святое пламя И уносит от фитилей. Точно толпы калик перехожих Собрались мы с больших дорог… Наша радость на грусть похожа… Жив — ты? Жив — ли наш русский Бог? Крепнет хор светлым гимном победным И свечей полыхает лес… Для бессчастных  больных и бедных, Для бездомных Христос Воскрес.

Летний ресторанчик

Над рекой ресторанчик убогий, На спех сбитый досчатый помост, По волнам стелет месяц двуногий Серебристый трепещущий мост. Гром посуды и пьяные лица, Крики, ругань, журчанье воды, И взлетают как крылья у птицы Весла лодок, теснящих ряды. Жмутся парочки к залитым стойкам И стаканом звенят о стакан, Пляшет грузно, развязно и бойко Черноглазый лукавый цыган. И цыганочка, подросточек хилый Каблуком по настилу стуча, С вечной песней о бросившем милом Тешит бусы дрожаньем плеча. Эти хрупкие смуглые плечи, Подудетская, плоская грудь… Нищетой и бесправьем отмечен Ее женский нерадостный путь. Но в дешевой, захватанной раме Взмах ресниц торжествующ и горд, Треплет шаль, как призывное знамя, Вольный ветер кочующих орд. И в такт душу хватающей муки Режут воздух быстрей и смелей Исхудалые, темные руки, Точно стебли степных ковылей. А у входа, в песок грузя ноги, Праздных зрителей топчется хвост, Пока меркнущий месяц двурогий Гасит в волнах проброшенный мост.

В городском саду

Мостиков причудливые взлеты, Речкой загибающийся пруд, Вычурных беседок переплеты На холмах искусственных цветут. Старые стоят в аллеях вязы И под вязами гуляющих толпа, Легкий челн у берега привязан, Вьется вверх капризная тропа. На мосту смеющаяся группа, Щелкает игрушка — аппарат, И студент снимает в рамке хрупкой Двух шалуний много раз подряд. И резвится детвора в аллеях, И сидят в киосках старики, И мечту о пене бурь лелеет Тихий плеск игрушечной реки. А на небе, тоже как игрушка, Прошивая летних туч туман, То ясней, то медленней и глуше Боевой гудит аэроплан.

Прощанье

Понеслись перелетные птицы В голубые чужие края… Вы ко мне приходили проститься, Грусть о прошлом в душе затая. Нашей дружбы мечтам многолетним Пробил третий последний звонок… Никого, никого нет на свете, Кто бы русским в изгнаньи помог! На вокзале бездомные листья В серебристом чернеют снегу, Я хотела — б за вас помолиться, Но молиться давно не могу, Ряд вагонов зеленых и красных, Низко пар ходит клубом седой… Я следила, как горько и страстно Вы боролись в тяжелой нуждой. Но сжималось теснее и туже С каждым днем роковое кольцо… Их здесь много, кто повесть все ту же Любопытному бросит в лицо. И все дальше от отчего края, Как осенние листья буран, Вглубь Кореи, в разливы Китая Их несет в беспросветный туман. Вновь пойдут тяжких дней вереницы В тщетной жажде любви и гнезда… И в погоне за Синею Птицей Мчат на юг беглецов поезда.

Страшный сон

По улицам свищут пули, — Стал город враждебен, нов… У двери я караулю По гравию хруст, шагов. Весь день был, как сон туманен…  Ты мне уходя кивал… Случайною пулей ранен. — Так страшно звучат слова. Прохожие к стенам жмутся, На небе звезда видна… Хочу я от сна проснуться; От этого злого сна. Солдат у калитки дома К винтовке примкнул свой штык, Тяжелый промчался с громом По улице грузовик. И, окна смежив, заснули Громады седых домов… У двери я караулю По гравию хруст шагов!

Бегство

В мелких тучках небо голубое, Вся в лучах разбрызгалась зима. Бросились испуганной толпою, Забегали в фанзы и дома. Лошади, орудья, пехотинцы, Все смешалось… Громыхал обоз И ронял смертельные гостинцы Желтый шмель — гудящий бомбовоз. Бухали по городу снаряды, Гул стоял шагов, колес, подков… Розовели празднично ограды Облачком круглившихся дымков. И валились серые в тулупах На дорогах, улицах, углах… Отражалось у лежащих трупов Солнце в застеклившихся глазах. И валились в ярком зимнем свете. Не померк нарядный чудный день, — Бедные замученные дети Нищенских китайских деревень. Застывали мертвые, нагие Без могил, без гроба, без имен… А в Харбин входили уж другие, Шелестя полотнами знамен.

Малина

В бегущих облаках и неподвижных ветках Играет ласковый и переменный свет. Сижу я за столом разросшейся беседки И чищу ягоды малины на обед. Такое мирное, знакомое занятье… Лиловый липнет сок на кончиках ногтей, Сметают рукава вуалевого платья Сор мелких звездочек и желтеньких костей. Давно привязана к размеренному жесту Туманных образов размеренная цепь… Я вижу хуторок, усадебное место, За сломанным плетнем смеющуюся степь. У тоненьких колонн террасы кривобокой, Наверно нет давно колонн убогих тех, Качает шапками десяток лип высоких И низко стелется приземистый орех. И дупла древние зияют ржавой жижей, А купол зелени прохладен и душист… Семейный старый стол холстом застелен рыжим И сверху сыплется пахучий терпкий лист. Печурка топится, трещат, чадя, полынья, Как щит Юпитера сияет медный таз, Вскипают пузырьки в малиновом вареньи И ложкой бабушка мутит его атлас. Она торжественна, серьезна, величава, В просторной кофточке и локонах седых… На блюдце с пенками оспаривают право Ручонки смуглые девчонок трех босых. Я чистить кончила… Мы вспоминаем редко, Малина вспомнила затерянную быль. В бегущих облаках и неподвижных ветках Мерцает радугой сверкающая пыль.

Семафоры

В небе ни звезд, ни тучек, Ночь пылью улиц пахнет, В воздухе сонном скучно Тоненький месяц чахлый Жмется от злых обид. Всюду дома и окна, В окнах чужие жизни, Вязы вдоль улиц сохнут И из под ветки ближней Кот, как колдун, глядит. В окнах, мерцая нежно, Грусть абажуров стынет… Желтый, лиловый, снежный, Красный, зеленый, синий, Красный, зеленый вновь. Что-ж это семафоры? Душ и сердец сигналы? Прячут ревниво шторы Радость надежды малой, Горе, мечты, любовь. Может быть здесь не случай, Может быть это важно, Чтобы ласкал и мучил Нас абажур бумажный, Выбранный нами цвет? Может быть все в оттенке, Тайна в подборе красок? Тают лучи на стенке, Жизни проходят, гаснут… Счастье придешь ты?… Нет!

Бумажной королеве

Выход ваш. Скорей, моя красивая, Начинайте плавно, нараспев. В нашей труппе, — почесть справедливая, — Вы берете роли королев. Вы в театрике смешном играете, В диадеме звездной голова, И печально гордо повторяете Хорошо забытые слова. Но трудна в жестокой современности, Устарела сильно ваша роль, По рукам разбросаны все ценности И развенчан временем король. Все дворцы и замки конфискованы И пошли короны с молотка, Нищетою подданные скованы, Парой лет ограблены века. В нашей жизни все и вся продажные, И порфира падает с плеча, Диадема кривится бумажная, Жестью бус приклеенных стуча. Все равно, пусть роль и несчастливая Пусть опошлен сказочный напев, Моя стройная, моя красивая, Все равно, — играйте королев!

У реки

Вечер тих и ласков, у реки пустынно, И закат багровый в облаках горит, На откосе камень перегретый стынет В бисеринках мелких, в жемчугах зари. У причала лодку ветерок колышет, Ветерок лениво шевелит крылом, И на алом небе все черней и выше Неподвижной крыши неживой излом. И как будто небо все залито кровью, И в реке застывшей струек-слез испуг… И так ясно слышно, как летит с верховьев Перестрелки частой отдаленный звук.

Тени

Я иду по скользким, мерзлым плитам, Месяц, точно лезвие ножа. Тень идет за мною деловито На подобье верного пажа. Не одна… Другие мои тени От различных фонарей подряд Повторяют каждое движенье, Обступают, жмутся и теснят. Справа, слева, сзади догоняют, Стелятся у ног по льду тропы, С фарами моторными играют, Я бегу от жуткой их толпы… И мне кажется, что это жизни тени, Тени умерших и прежних моих Я, Детства, юности, надежд и вдохновений, Мной забытые в пространствах бытия. Жмутся… Черные, чужие, неживые, Кто-то держит их незримою рукой, И идут, как спутницы слепые, Сестры мертвые души моей живой. И зовут… Зовут меня и тянут В свое царство дремы и теней… Между нами тонкий шнур протянут С каждым днем короче и сильней. Я бегу по скользким мерзлым плитам, И бегут, колеблясь и дрожа, Мои тени неотступной свитой… Месяц — точно лезвие ножа.

Наводненье

По серебряной глади немого канала Наша лодка неслышно плывет, У затопленных стен, у витринных опалов И мешками забитых ворот. И дробятся внизу отраженья балконов, А вверху догорает закат… Сзади, спереди, сбоку в отсветах зеленых Лодки, лодки без счета скользят. И застыл скорбных зданий темнеющий камень В жидкой массе живого стекла, Все так странно и тихо, как будто река нам, Новый Китеж, мираж создала. И так странен и тих ни на что не похожий Этот город залитый водой Здесь в окне были туфли из бронзовой кожи, Пестрых тканей был — выбор большой. Из домов на печаль зачарованных улиц Смотрят пленники грозной реки, Их надолго в квартирах промозглых замкнули Сунгарийские волны в тиски. И скользят по воде молчаливые лодки Там, где люди гуляли вчера, Где ревели машины и мчались пролетки, По камням громыхая с утра. И хоть сдавлено сердце рукою тяжелой Так и ждешь, что мелькнет за углом Тонкий профиль классической черной гондолы И синьор над ажурным мостом. От раскрашенных вывесок зыбкие змеи Вьются кольцами в зеркале вод, И где был тротуар в пене брызг коченея, Молодежь по колено бредет. Необычное слово твердим — наводненье… Сотни раз повторяем подряд. Сзади, спереди, сбоку в ритмичном движеньи Лодки, лодки без счета скользят.

Злая осень

Не в нарядной живой позолоте, Не в короне цветных янтарей, Нынче осень подкралась в лохмотьях, Грязной нищенкой ждет у дверей. Пробиралась по тинным размывам, Укрывалась в худых шалашах, Ночевала по фанзам и нивам В Сунгарийских вспененных волнах. И голодная, в ссадинах, в ранах Скудный харч завязавши в мешок, Собирала незваных и званых По канавам размытых дорог. Черный город замкнули потемки, В пустырях бездомовных орда, Громоздят на обломках обломки Наводненье, болезнь и нужда. Но людского страданья не выпью, Обреченным бессильна помочь… И кричит на развалинах выпью Желтоглазая хмурая ночь. На коленях у беженки хворой Смуглый мальчик измученный спит, По известке, отбросам и сору Бурый лист, распластавшись, шуршит. Почерневшие астры поникли На подточенном прелью стебле… И столетье-ли, вечность-ли, миг-ли? — Гибнут жизни в страданьях и зле.

Петербургская елочка

Мелких льдин блестящие осколочки На окне — как изгородь немая… Из картонки маленькую елочку Каждый год в Сочельник вынимаю. Из бумаги или мха зеленого Склеены искусственные ветки, И хранят следы свечей прожженные, Воск и пыль, печальных лет отметки. Кто поверит? На Большой Конюшенной Я ее когда то покупала И в санях, медведями опушенных, Мимо белого везла канала. Она помнит Невских вод иголочки, Летний Сад и черных галок стаю… Из картонки маленькую елочку Каждый год в Сочельник вынимаю. Елочка… Насмешка рока странная… Раскололись царства, стерлись лица И рыдает вьюга в ночь туманную Над забытой русскою столицей… А она в Сочельник, тень бездомная, Шевелит поблекшими ветвями И твердит нам: Помню, помню я, Что уже давно забыто вами.

Серебряный юбилей

Стихотворение в двадцать пять строк.

Четверть века прошло незаметно С той поры как в морском городке Листья пальм колыхали приветно Черный веер на желтом песке. Голубело загадочно море, Лили розы свой вкрадчивый яд И в Батумском нарядном соборе. Совершался венчальный обряд. Блеск мундиров и тонкая пена Подвенечной воздушной фаты, Треск свечей, шелест белого трэна, Восковых флер-д-оранжей цветы… Где той свадьбы теперь богомольцы? Где толпа приглашенных гостей? Покатились венчальные кольца С тихим звоном в разгоны путей. Разлетелись в осколки бокалы, Блеск померк золотых эполет, Пронеслись над Россиею шквалы, Протянулся туман черных лет. Дарит время отмеченной паре Седины юбилейный убор И в серебряной пенится чаре Целой жизни змеистый узор. Да… Прошло четверть века с тех пор…

Камень александрит

На вашей руке, как свечка, Вечерами огнем горит В золотом ободке колечка Камень — Александрит. Не надо, не надо… Снимите… Я боюсь его злых огней… Не тревожьте тайные нити Враждебных, немых теней. Боялись прабабушки сглазу, Деды ладонку брали в бой… Вы ведь знаете с кем связан Этот камень своей судьбой? Его русские инженеры В рудниках Сибири нашли В дни восторгов, надежды, веры И расцвета родной земли. Среди шлаков, камней и пыли, Там, где в шахте чернее тень, Царским именем окрестили, Обнаружили в царский день. И кольцо с Александритом Стал носить Александр Второй, Гуманист, окруженный свитой, Прославляемый, как герой. Он, смеясь, любовался чудом, Как в кольце гость земных глубин Зеленел по утрам изумрудом, Превращаясь ночью в рубин. А потом… Когда сняли с пальца Окровавленное кольцо, Императору страдальцу Заглянула судьба в лицо. За свой дар народом убитый, Спал он в церкви, крестом храним, И кольцо с Александритом Положили в гробницу с ним… Не надо, не надо… Снимите… Вы — красивый, вы — молодой, Не тревожьте злобные нити, Не играйте своей судьбой. И тому, кого-бы любила, От кого-бы ждала венца, Никогда-б я не подарила С этим камнем проклятым кольца!

Царица маскарада

К стройным ножкам голубой маркизы Нежно льнет задумчивый Пьеро. За костюмы выдаются призы, — Все, как мир, привычно и старо. Чтоб избрать царицу маскарада, Мчатся маски, воя и звеня… Шепчет он: Останьтесь здесь… Не надо… Вы и так царица для меня. Но к эстраде, к жадной ее пасти, Их влечет людской волны прибой… И Пьеро твердит о тихом счастьи На ушко маркизе голубой. Шелестят причудливо наряды, Пляшут искры беглого огня… Шепчет вновь он: Милая, не надо… Вы и так царица для меня. Стало тихо на веселом бале, Сбились маски тесною гурьбой, Ручейками слухи побежали: Выдан приз маркизе голубой… И Пьеро, любовник идеальный, Разомкнул гудящий круг повес, Поклонился гордо и печально И навек с пути ее исчез.