Огонь неугасимый

Александра Паркау

(А. П. Нилус)

Огонь неугасимый

Стихи

Шанхай 1937

Пускай мои стихи не создадут эпохи…

Пускай мои стихи не создадут эпохи, В них нет ни новых форм, ни жгучих откровений; Я собрала печаль, мечты, сомненья, вздохи Трагично гибнущих со мною поколений. Всех тех, кто воспринял в своеобразной раме Культуры попранной развенчанное слово И выброшен со мной бурлящими волнами В мертвеющую гладь недвижного былого. Я мыслю мыслью их, я говорю  их словом, Нехитрым языком спокойной русской речи: Старинным образцам он родственен во многом, И далеки ему грядущих зорь предтечи. В нем только те слова и те переживанья, Что в городах родных, среди родных просторов Вобрали с воздухом мы в детское сознанье В журчаньи медленном обычных разговоров… Я знаю, что мы уходящее, Что стих мой не звонок, не нов, Но связан он болью щемящею С мечтами прожитых годов. Я знаю, что слабыми пальцами Лавинам препон не создам, Что в зодчестве новом скитальцами Уйдем мы к ушедшим отцам. Что с нас не сорвет настоящее Наложенных прошлым оков… Я знаю, что мы уходящее В мечтах уходящих веков.

Огонь неугасимый

Мы родились в созвездиях закатных, В лучах тускнеющей зари… Зловещих туч чернели грозно пятна И погасали алтари. Нам с детских лет отцы твердили басни Об отреченьи и любви… Но нет любви!.. Наш бедный век угаснет В насильях, злобе и крови. Ползут в изгнаньи годы роковые И жизнь убожеством пестра. Мы — искры прошлого, мы тени неживые У догоревшего костра. Но, растеряв все то, что мы любили, Отчизны искаженный лик Не вычеркнем из старой, русской были. Наш подвиг страшен и велик. С толпой таких же, как и мы гонимых, Изгнанники за рубежом, Огонь негаснущий, — огонь неугасимый, — В сердцах мы свято бережем. И новый день взойдет среди скитаний — Рассеяв ночи сизый дым… Негаснущий огонь своих воспоминаний Мы утренней заре передадим.

Под стон заглушенной гитары

В туманной тиши остекленной террасы, В прозрачных узорах растений; Сидим мы, — печальная, новая раса, Последняя горсть разоренного класса, Гирлянда развенчанных теней. Заброшены все из России далекой Рукою безжалостно мстящей, Без крова и близких, с душой одинокой, Песчинки былого в пустыне широкой, Осколки кометы блестящей. Интимно и нежно зеленая рама Нас зыбкой стеной окружает. В дыму папирос, как в волнах фимиама, Высокая, стройная, стильная дама Цыганский романс напевает. Дрожат и рыдают звенящие ноты Под стон заглушённой гитары, И память сметает дневные заботы, Распахнуты снова лазурные гроты, Недавнего прошлого чары. Кофейник кипит на окне за колонкой, И в рюмках ликеры сверкают, Лежит портсигар с филигранной коронкой, Измученный мальчик красивый и тонкий Тоскливо и страстно мечтает. В глазах его звезды и синие дали, Знакомые дали столицы… Уносит Нева волны крови и стали; И в злобе страстей, в ореоле печали Мелькают любимые лица. Мы отжили жизнь, ее ласк не изведав, В терновом венце обреченных, Мы платим за удаль жестокую дедов, За дряблость отцов и за роскошь обедов, За гордость гербов золоченых. В анналах истории все мы банкроты, И в звеньях кровавых кошмара Подводим забытые, страшные счеты… Дрожат и рыдают звенящие ноты, И тихо им вторит гитара.

На смерть А. Щ

Умер от ран довезти не успели Тщетно пытались помочь. Умер на жесткой, дорожной постели, В поезде, в душную ночь Утром толпа на платформе шумела, Встретить собрались друзья, Встретили с болью недвижное тело, Мрачный итог бытия. Боже мой, Боже! По этой дороге, Где он страдал и угас, Где в безграничной, безмерной тревоге Встал его жертвенный час, В этих равнинах унылых и бедных, В дымке застывших болот, Бешено мчал нас, веселых, победных, Поезд когда-то вперед. Были мы молоды, сильны и смелы В те невозвратные дни, Жизни взвивались лазурные стрелы, Станций мелькали огни. Были мы молоды, — время несется, — Были тогда влюблены, Все это было и вновь не вернется, Как не повторятся сны. Боже мой, Боже! Как ярко всплывает Призрак былого в тени. В душном вагоне больной умирает, Станций мелькают огни…

Петроград

Загорелось море, курятся болота, Осветилась зелень Невских островов, И качают волны в блестках позолоты Змеи — отраженья каменных мостов. Вспыхнул в светлой дымке шпиц адмиралтейства. Грозный Исаакий купол свой зажег, Старые   преданья, старые злодейства Ночью покидают тайный свой чертог. Старый злодейства, старые преданья Длинной вереницей медленно ползут, В выступах карнизов прячутся страданья, Старые страданья город стерегут. Вместе с ночью бродят, бродят и колдуют, Плачут над Невою, где поглубже мгла, Про былые тайны вкрадчиво толкуют, Про былые тайны, старые дела. Ждут, прильнув украдкой, новых преступлений, Ждут, раскрыв объятья, дьявольских гостей В царство синей жути, в царство смутных теней, Новых преступлений, сумрачных вестей. Гости прибывают длинной вереницей, С каждым днем безумней, с каждым днем грозней. Саваны их смяты, скошены их лица, Ширятся извивы призрачных теней. Новые злодейства, страшные деянья Длинной вереницей медленно ползут. В выступах карнизов прячутся страданья, Злоба и страданья город стерегут.

Памяти Кудряева

Больше сия любви никто же имать

Да кто душу свою положит за други своя.

В моей смерти прошу никого не винить… С грозным вихрем войны и волнений Развернулась в душе моей скорбная нить Бесконечно тяжелых сомнений. Чуть зарделась свобод золотая заря, Уж доносятся отзвуки грома, И встает перед родиной, свергшей царя, Новый призрак зловещий — разгрома!… С этой пыткой в душе слишком тяжко мне жить В беспредельной тоске ожиданья… Я хотел — бы, чтоб смерть моя стала служить Громким зовом, будящим сознанье. Я хотел — бы, чтоб кровь, пролитая в тиши, Каждой каплей горячей кричала, И заснувшую совесть народной души К единенью в борьбе призывала. Я хотел — бы, чтоб мой добровольный венец Незаслуженно принятой муки Засиял в глубине отрезвленных сердец И сомкнул общей правдою руки. И пускай я умру, я умру, чтобы жить Чтоб, омывшись в крови искупления, Мой горячий призыв мог отчизне служить Ярким светочем дней обновления. В моей смерти прошу никого не винить… ……………………………………………… Белый гроб в многолюдном соборе. Собрались здесь друзья его память почтить, Дань любви, восхищенью и горю. Тонких свечек дрожат и мерцают лучи, Плачет хор в темной арке придела, Блекнут розы в серебряных складках парчи, Безответно холодное тело. Безответен последний громадный вопрос Перед свежей открытой могилой. Чистый светоч погас в море пролитых слез, Грубо смятый чудовищной силой. Но звучит мощный клич и пробудит ответ В чутких волнах потока людского, Ибо нет крепче чар, выше подвига нет, Как отдать свою жизнь за другого.

Раненный лебедь

К заключению мира с Германией.

В скрижалях мировых дописана глава, Разыгран эпилог четырехлетней драмы. Воскресли на устах забытые слова, Звучит всесветный гимн в аккордах торжества, И в звонах медных труб напев эпиталамы. Победный, дружный крик освобожденных стран Приветствует зарю забрезжившего мира… Смолкает рев стихий, уносится туман, Замкнут и побежден военный ураган, И пал кровавый гнет разбитого кумира. Слились все голоса в могучий хор побед, Исполнилась мечта борцов, достигших цели, На радостном пиру ликует целый свет, И только одного в числе избранных нет, И только одного спасти мы не сумели… Он вышел раньше всех в неравный, страшный бой, Один сдержал врагов свирепое насилье И, раненый, упал, как лебедь молодой, Вожак пернатых стай, застигнутых грозой, Влача в крови и мгле растерзанные крылья. Упавший лебедь мой, несчастный мой народ, Измученный боец, поверженный до срока, Не видишь ты друзей окрепнувший полет, Не слышишь их призыв с лазоревых высот, У самых берегов   ты гибнешь одиноко. Не для тебя зажглась желанная заря, Не для тебя слились в одну семью народы, Светильник твой погас в предверьи алтаря, И смотрит яркий день, блистая и горя, На жертву горькую ушедшей непогоды.

Союзникам

Замолкнули войны гремевшие раскаты, В крови увял цветок, взлелеянный враждой, Настал великий час итогов и расплаты, Давно желанный час, намеченный судьбой. Сложив в архив веков военные орудья, Народы и вожди счета свои несут — И не мечом нагнуть им чашу правосудья, Был беспощаден спор и правый нужен суд. Зачем вдали от всех со стоном тяжкой боли, Россия, ты стоишь с поникшей головой? Ты требовать должна, как равный равной доли, И да возвысит мир поверженных борьбой. Путем тяжелых жертв, несказанных усилий Бунтующий поток в русло свое введен. Настойчивость и труд насилье покорили, Сломили грозный лес развернутых знамен. Настойчивость и труд, разумная отвага, Богатство техники, обдуманный расчет, Но если подвиг был, в цветах родного флага Тот подвиг совершил великий наш народ. Мы дали время всем окрепнуть и сплотиться, Мы первым луч зажгли под сводами тюрьмы, И, если может мир победою гордиться, Зачем кривить душой? Победу дали мы. В кровавом утре битв сдержали голой грудью Стальных германских сил мы бешеный напор. Мы дали миру жизнь! Дорогу правосудью, Мы дали миру жизнь и предрешили спор. Да, если б мы тогда так щедро и так скоро Не бросили в борьбу цвет лучших наших сил, В поля Галиции, в Мазурские озера, В открытый зев бесчисленных могил, Тогда-б вам не греметь, победные литавры, Тогда-б не ликовал заносчивый Нью-Йорк, В венки латинских роз не заплелись-бы лавры, Не начал-бы Версаль свой непонятный торг. Тебе-б не пожинать плод даровой победы, Подвижных йен и гейш коварная земля, Не пенили-б моря английские торпеды, И не встречал-бы Льеж героя-короля. С полей родной страны, безумием залитых, Не несся-б злобный крик распущенных солдат, И в прахе не лежал, растерзанный, разбитый Родной, любимый Петроград…

Две императрицы

По людным улицам картинного Потсдама Торжественный кортеж медлительно течет, И старой роскоши изысканная рама Тревожит грустных дум эпический полет. Толпа молитвенно и чутко напряженна… Вдоль императорами взрóщенных аллей Рыдает скорбный ритм капеллы похоронной, И Гогенцоллернов распахнут мавзолей. У траурных кистей печальной колесницы Воскресло прошлое и трепетно встает Отдать последней долг своей императрице, Стряхнуть тяжелых дней надвинувшийся гнет. Душа смирившейся, несломленной державы, Зажглась опять на миг несбыточной мечтой: С Верденских гекатомб, из Бельгии кровавой Взвился былых надежд несокрушимый рой. Плюмажи белые, чеканные кирасы, И каски, гордые сиянием орлов, Вам есть что вспоминать, Потсдамския террасы, Вам есть о чем жалеть, склоненный ряд голов. Принцесс развенчанных немые вереницы, И принцы павшие, и павшие вожди, Короны и венки и гроб императрицы. Массивный, пышный гроб, как символ впереди. Мир праху твоему, последняя Августа, Ты будешь мирно спать среди родных гробов, В народе рыцарском, хранящем честь и чувство, В кругу сознательных и доблестных врагов. Врагов, сумевших чтить величие паденья, И в дни безмерных смут, отчаянья и мук Не запятнавших дух отравой преступленья, В крови избранников не омочивших рук. Мир праху твоему! С сознаньем боли тайной Взор обращается невольно на восток… Знакомый, горький путь…   Далекая окрайна, Затерянный в горах, случайный городок, Понурый, мрачный дом, нахмуренные стены, Охрана грубая разнузданных солдат, И в окна тусклые за буйством каждой смены Пять детских милых лиц испуганно следят. А там? Глухая ночь… Ночь жуткая до крика… В раскатах выстрелов грохочущий подвал… Ватага пьяная… Такой расправы дикой В анналах бытия никто не начертал. Ручьями льется кровь, и гнутся половицы, В кощунственных руках безжалостен прицел, И стынет теплый труп другой императрицы В трепещущей горе еще дышащих тел. Фабричный грузовик, — не траурные дроги, — Повлек немую кладь под складками сукна, И только след бежал по колеям дороги, Кровавый, жуткий след, свидетель злого сна. У шахты брошенной, сообщницы невольной, Звенело карканье слетевшихся ворон, И старый лес шумел, как отзвук колокольный, Над страшным таинством безвестных похорон. Прошли лихие дни. Пройдут лихие годы. Но с царскою семьей в безмолвии ночей Мы погребли навек блеснувший луч свободы, И заклеймит нас жизнь названьем палачей. Не вырвать, не стереть позорящей страницы… И запоздалый плач надгробной литии Не успокоит тень былой императрицы И с диким посвистом замученной семьи.

Харбинская весна

Харбинская весна… Песочными смерчами Метет по улицам жестокий ураган, И солнце золотит бессильными лучами Взлетевшего шоссе коричневый туман. Несутся встречные прохожие, как пули, Одежды их чертят причудливый зигзаг, В хаосе мечутся извозчики и кули, И рвется в воздухе пятиполосный флаг. Харбинская весна… Гудят автомобили, Кругом густая мгла, пирушка злобной тьмы, Китайцы все в очках от ветра и от пыли, Японцы с масками от гриппа и чумы. Очки чудовищны и лица странно жутки, В смятенном городе зловещий маскарад… Ни снега талого, ни робкой незабудки, Ни звонких ручейков, ни вешних серенад. Харбинская весна… Протяжный вой тайфуна. Дыханье стиснуто удушливой волной, В зубах скрипит песок и нервы, точно струны, Дуэт безумных дум с безумною весной. Где запах первых трав? Разбрызганные льдинки? Великопостных служб томящий душу звон? На вербах розовых прелестные пушинки? Базаров праздничных приветливый гомон? Харбинская весна… В разгуле общей пляски Кружится дико жизнь в безправьи и чаду, Кружится прошлое, напев забытой сказки, Мучительный кошмар в горячечном бреду. А будущее? Смерть? Возмездие? Расплата? Печально бродит мысль на  склонах прежних лет По всем родным местам, где я была когда-то, С любимыми людьми, которых больше нет…

Астры

Они опять цветут на блекнущих куртинах Лиловых звездных астр печальные кусты. На камнях мостовых, в пыли бульваров длинных, В холодном сумраке тоскующих гостинных, В садах особняков и в окнах бедноты… Под легким кружевом деревьев пожелтелых, В фестонах огненных, где ночью стынет лед, Под ржавчиной дождя, в порывах ветра смелых, Они опять цветут в лучах похолоделых, В негреющих лучах осенних позолот. Спокойно проводив дряхлеющее лето, Я в город ехала их ближних дачных мест, И астры падали из смятого букета, Прощальные цветы последнего привета, — В вагонной суете мечтательный протест. В дрожащих фонарях коптили тускло свечи, Мятущаяся тень плясала по купэ… Печаль немых разлук, мгновенный трепет встречи, Неясные черты, замолкнувшие речи, — Еще один этап на жизненной тропе. Еще один этап… И вдруг так ясно, ясно Мне вспомнился другой осенний долгий путь… Сентябрьский вечер гас слезливый и ненастный, И комфортабельный, заманчивый, атласный Сияющий экспресс звал в сказочную жуть. Контраст его огней с нависнувшим туманом Дорожной роскоши удваивал секрет, Баюкал бархат стен над спущенным диваном И рядом с брошенным на сетку чемоданом Лежал лиловых астр чарующий букет. Нарядная толпа под арками вокзала, Культуры призрачной гранитные столбы, — Ничто моей душе тогда не подсказало, Что в этот страшный час все прошлое упало В разинутую пасть чудовищной судьбы. Что мне не видеть, вновь покинутой столицы, Надменных Невских волн, торжественных дворцов Любимые места и родственные лица Их нет, их больше нет… Везде одни гробницы И стоны жалкие бездомных беглецов. Короткий поцелуй, звонок тревожный — третий, Вот двинулся вагон, поплыл назад вокзал… Прошел десяток лет, а может быть столетий, А может быть минут… Испуганные дети, Глядим мы с ужасом в зияющий провал. Над гаснущей чертой мелькающего света Безумный маг чертил кровавый, грозный крест. И астры падали из смятого букета, Прощальные цветы последнего привета, В вагонной суете мечтательный протест.

Кикимора

Грустно бедной девочке в Рождественскую ночь… Мама убирает крошечную елку, Хочется на праздник горе перемочь, Радость и веселье увидать хоть в щелку. Нитка беглой искрой ряд свечей зажгла, Бледные орехи сиро к веткам жмутся, Тускло золотятся бусы из стекла, Точно в сне тяжелом страшно оглянуться. Нет родных и близких, братьев и сестер, Нет любимой куклы, нет гостей на елке, Все они остались там, за гребнем гор, Где в холодном снеге бродят люди-волки. Спать пора, малютка! В звездах небосклон, Елка догорела, в дреме слиплись глазки, И уж над кроваткой реет детский сон Под знакомый шепот старой, милой сказки. Вдруг глубокой ночью девочка проснулась. Слышит кто-то ходит, по полу стучит, Мягенькая шерстка пальчиков коснулась, Кто-то одеяло лапкой теребит. Кто это? Собачка? Это ты, шалунья? Тихо. Беспробудна, безответна ночь.  Кто там? Это кошка, кошка попрыгунья, Серенький, мохнатый не уходит прочь. Кто ж это такое? Верно обезьянка, Вон сверкают глазки желтым огоньком, Днем визгливо пела на дворе шарманка, Верно обезьянка проскользнула в дом. Прыгнуло вдруг что-то прямо на подушку, Мордочкой склонилось к девочке на грудь. Девочка вскочила смотрит на зверюшку, Хочет гостью на пол в ужасе стряхнуть. Кто ты? — смеется мохнатая рожица; Тише, голубка, жильцов не буди, Я твоя бабушка, полно тревожиться, Дай посидеть у тебя на груди. Кто ты? — Да я же, кикимора старая, Видишь, пришла из дремучих лесов, Древняя, дикая, мшистая чарая, Призрак далеких ушедших веков. Милая внучка, я быль пережитая, Пали леса под секирой стеня….. Кто я? Преданье, звено позабытое… Кто я? — Кикимора, бабка твоя! Косматая бабка старинного бора, Родная по духу, родная по крови, Заржавленный край золотого узора, Невырванный корень распаханной нови. Вы чтите давно христианского Бога, Вы носите крест на развернутых стягах, Но в ваших селеньях страшнее дорога Звериной тропы в заболотных оврагах. Вы в платьях заморских, с заморскою речью, Заморскую елку на святках вы жжете, Но нет, не щадите вы жизнь человечью, Не лучше, не краше вы предков живете. Под кровлей домов, под прикрытьем заборов Вы так же бредете во тьме и печали, Как брел темный прадед в хвое черных боров, Как брел дикий пращур в неведомой дали. Не бойся-ж меня, моя внучка родная, Близка я по крови, близка и по духу, Кикимора старая, бабка седая, Гляжу я весь век на людскую разруху. *** Ярким, зимним утром девочка проснулась, Мама ей в кроватку молоко несет, Мама от обедни уж давно вернулась, И на окнах полдень ломит тонкий лед. Девочка сидела сонная, смешная, Осмотрела тихо комнату кругом… — Мама, где зверюшка, бабушка лесная? Бабушка-зверюшка оказалась сном…

Памяти Андерсена

В далеком детстве крошкой беззаботной Жила я в южном городе нарядном, Ронявшем зелень цветников дремотных В морскую воду — голубым наядам. Смотрела я на версты зыби синей И на закат над морем неизменный, А под подушкой берегла святыню, — Потертый томик сказок Андерсена. Любила безобразного утенка, Солдатика, расплавленного в печке, Царицу льдин, насмешливых и звонких, И звезды елок — золотые свечки. Но больше всех в живых листках альбома Морскую я царевну полюбила И потому, что с ней была знакома, — Она ко мне на берег выходила. Давала мне лиловые ракушки И липкая оранжевые травы, Была таинственной морской подружкой И говорила грустно и лукаво: Не радуйся, малютка, дружбе нашей, — На жизнь твою она печать наложит… Кто на земле, чтоб пить земную чашу, С морскими душами дружить не может. Кто в море, тот забыть не может волны, Чтобы земному принцу сердце бросить. Двойная жизнь, двойной мираж неполный, Ни счастья, ни покоя не приносит. Таких людей безрадостно влюбленных, Живущих грустью, скорбью и мечтами, Зовут у нас небрежно-благосклонно Поэтами, а иногда… глупцами. Не радуйся, малютка, дружбе нашей, Твоя судьба с моей судьбою схожа… Кто на земле, — чтоб пить земную чашу, — С морскими душами дружить не может.

Сказка веков

Вечер тих и близка уж осень, Желтый лист шелестит на песке, У калитки два ходи проносят Миниатюрный театр в коробке. Что-ж посмотрим… И куклы скачут, Вот на сцене — герой-полубог. Китаяночка хрупкая плачет, Грустно ходи гнусит говорок. Кукла-лев куклу-мальчика тащит, Открывая кумачную пасть, Дети-зрители глазки таращат, Чарам сказки, отдавшись во власть. Все, как в жизни: убийства, драки, Куклы мечутся, — горе, разбой… Свиньи, змеи, лисицы, собаки, Злых уродов беснуется рой, И последняя кукла головкой Безнадежно поникла на грудь… Представленье закончено. Ловко Весь театрик готовится в путь. Ходи сжали актеров-кукол В свой потертый цветной коробок И ушли… Только бубен стукал, И звенел в такт шагающих ног. Да три пса провожали лаем Уходящую сказку веков… О, как мало, как мало мы знаем Говорящих, значительных слов!

Букетик роз

Он стоял на посту у дверей в ресторан, На посту он стоял целый год. Длинной лентой моторы неслись сквозь туман И толпился бездельный народ. У подъезда горела гирлянда огней, Звук фокстрота струился вдали, Прижимаясь друг к другу, нежней и нежней, Тихо пары влюбленные шли. Он стоял на посту, у дверей в ресторан, Разгонял, окликал, наблюдал… Здесь возник его первый любовный роман, Здесь ее вечерами он ждал. И, кокетливо пудря хорошенький нос, На свиданье являлась она, В терракотовой шубке с букетиком роз Беззаботна, как фея-весна. В этот вечер пришла она вместе с другим, Поглядев, усмехнулась в лицо… Он стоял на посту, он стоял недвижим И сжимал на мизинце кольцо. А кругом — рев моторов, снующий народ, Топот ног и мельканье голов… И струился загадочно-нежный фокстрот, Властелин современных балов. Он стоял на посту и терзал без конца Уязвленное сердце мечтой… Видел профиль любимого злого лица Взгляд насмешки под челкой густой. Видел в окна объятья счастливых теней, И росли его горе и гнев… Прижимаясь друг к другу нежней и нежней Плыли пары под томный напев. И когда с тем, — другим, — она мимо прошла Терракотовой феей в туман, Он оставил свой пост и, дойдя до угла, С дрожью в пальцах нащупал наган. Она шла, к кавалеру головку прижав, Поглядев, усмехнулась в лицо И пять пуль просвистали, беглянку догнав, И с мизинца скатилось кольцо. Поднялась суета, крики, паника, страх… Прогремел амбуланс и увез… И остался букетик лежать, на камнях Не живых терракотовых роз!

Еще один

Посвящается Маяковскому.

Огненные строки сжатой телеграммы Принесли о новой смерти весть… Вождь поэзии плакатной и рекламной Я хочу венок тебе принесть. Ты в лохмотьях пестрых футуризма. В желтой кофте пламенных шумих Гордо шествовал, играя в мячик с жизнью, Красочен и неизменно лих. Шут, пророк, политик и мыслитель, Агитатор, воин и ловкач. Через мирную поэзии обитель Ты пронесся бурным вихрем вскачь. В строчках рубленных штампованного чванства Выставлял с издевкой на позор Канареек плоского мещанства, Старых бар сантиментальный вздор. И всегда, везде в ряду переднем С барабанным боем и трубой Отдал Временному душу на служенье И боролся с вечною Мечтой. А теперь, наполнив громом томы, Умер Вертером, не одолев Мечты, Не осилив горестной истомы, Одиночества и пустоты… К алтарю Любви, — Мечты Запретной Бросил ложь раскрашенных забрал И лицо романтика поэта. Перед смертью миру показал….. Да романтика…. Как Гете, Шиллер, Гейне, Как Гюго, Жуковский, Ламартин… И толпа стоит в недоуменьи; — Боже мой, еще, еще один.

Распростертые

У тротуарных плит Простых и гулких, Где пыль метет движенье быстрых ног, Где сор и грязь, Бумажки и окурки, На перекрестке нескольких дорог, В толпе, Спешащей к бизнесам и спорту, Бегущей Кто из дома, кто домой, Китайский нищий в прахе распростертый Припал к земле недвижный и немой. Он, как мешок, Лежит в мешке рогожном, С ним рядом чашка — Жалкий черепок, И изредка рассеянный прохожий Монетку медную роняет на песок. Часами, Молча В позе неизменной, Прикованный болезнью и нуждой, Лежит он, незамеченный, презренный, Растоптанный горячей суетой. Рогожа рваная чужую тайну прячет, Не видно ни лица, ни рук, ни век… Он молод, стар? Слепой он или зрячш? Никто, ничто, загадка… Человек!… Он встать не хочет, Или встать не может, Чтоб встретить взглядом взгляды сотен глаз, Чтобы мольбою Жалость потревожить И милосердье вымолить у нас? Другие нищие — Калеки старцы, дети, Бранятся, молят, Плачут и грозят, Трясут на солнце дня болячек многолетних И ветхих рубищ застарелый яд. Проходит их крикливая когорта, Нескладной жизни режущая нить… Но этих — Молча, В прахе распростертых Я не могу осмыслить и забыть.

Родное

Закончен день труда, усилий и забот, Развесил вечер дымчатые ткани, И души ночь зовет в цветной водоворот, И бархатным крылом к забвенью манит. Многоголовая, безликая толпа Расположилась в скромных креслах кино. Ведет в миры чудес безвестная тропа И за картиной движется картина. Уходят вдаль и вглубь бескрайние моря, Играют волны в переливах света, И черно-белая, бесцветная заря Горит в узорах пальм и минаретов. Гремит и ширится неистовство войны, И взрывов колыхаются воронки… Дворцы и хижины, действительность и сны И профиль женщины печально тонкий, Любовь, цветы и смерть… Улыбки, рандеву Фотогеничные в объятьях пары… Как хорошо сидеть и грезить наяву, Листая взглядом вечной сказки чары. И вдруг все скопище случайное людей Метнулось, вздрогнуло, затрепетало, Вздохнуло тысячью зажегшихся грудей… Что их на полотне так взволновало? Да ничего… Пустяк… Соломенный плетень, Ржаное поле, лес — пейзаж убогий… Две бабы с ведрами, избушки деревень, Да мужики в телеге на дороге. У поля на меже, прозрачны и тонки, Березки клонятся от ветра долу, И медленно встают родные васильки, Примятые под колесом тяжелым.

Рождество

Я люблю Рождество поэтично и нежно, Как хорошего старого друга, И по пунктам слежу ритуал неизбежный, К нашей встрече готовлюсь тепло и прилежно, Отдаю все минуты досуга. Я люблю суету, частый стук экипажей И моторов спешащие гулы, Мишуру побрякушек и хруст картонажей, Всю условность наивных, цветных персонажей, Всех надежд неизжитых посулы, Ватный снег слюдяной, колпаки и хлопушки, Щекотанье от хвойных иголок, Остекленные звезды, бумажные пушки, Розы, флаги, снегурки и так… завитушки, Позабытого детства осколок. Рождество… — Здравствуй, дедушка, сказочник милый Друг забытый, товарищ старинный!… Смотрит тихо,   любовно: — Что? Жизнь изменила? — Ничего, дорогая, живешь, а скосила Смерть не мало косой своей длинной. Вот, у глаза морщинки, поникнули плечи, Помнишь первые наши свиданья? Помнишь первые, светлые, яркие встречи, Елки, молодость, танцы, горящие свечи, Юных грез, юных чар ликованье? Помнишь снег? Южный снег серебристый и хрупкий, Шутка святок, кокетство, обнова, Правоведика Коли румяные губки, — Милый мальчик в мундире, цыпленок в скорлупке, — И в косе моей бант бирюзовый… Он потом прокурором был — желчный и тонкий… Мы встречались… Так, вскользь, без ремарок… А тогда? — Легких санок веселые гонки, Поцелуй полудетский веселый и звонкий, — Рождества первый чудный подарок. Эх, дружище! Прошли мы путь жизни мятежный, Скоро старость… И выйдем из круга… Молодые, за вами черед неизбежный! Я люблю Рождество поэтично и нежно, Как хорошего старого друга.

Рождественский базар

Рядом с курами, картофелем и сеном На базаре елок вырос лес. Но люблю я вместе с Андерсеном Рождество и сказочных принцесс. И любви старинной повинуясь, К лавкам в лес хожу в вечерний час, Каждой елочкой пушистою любуясь, Выставленной людям напоказ. Ходя в руку мне сует хлопушки, Поросята бешено визжат, И висят, печально свесив ушки, Шкурки опрометчивых зайчат. На прилавках рыбы, серебристо Блещут и сверкают чешуей, Купол неба — ласковый и чистый Распростерся низко над землей. Китайчата ходят в кофтах ватных С обязательной прорешкою смешной… Зимний воздух пахнет ароматно Снегом, ельником, любовью и смолой. Гуси с утками раскатисто гогочат, Их собратья — мерзлые лежат, И никто, никто понять не хочет Что за лесом принцы — сторожат. По базару бегают принцессы В черных котиках и скромных шляпках клош И, торгуясь на опушке леса, Хвои крестики мнут кончиком калош. А в лесу, эфесы шпаг сжимая, Принцы замерли и ждут своих принцесс… Их не видно в чаще, но я знаю, Что их прячет чародейный лес. Ждут… И только ночь поднимет кубок Засияет огоньков резьба, Выйдут, чтоб искать под мехом шубок Ту, которую сулила им судьба,

Городская весна

Весна городская, как гостья жеманная С букетом фиалок в петличке жакета, Искусственно яркая, приторно пряная, Принесшая зной ненаставшего лета, Взростившая травы в пыли под заборами, Убравшая зеленью камень громоздкий, Заплетшая клумбы цветными узорами, Посыпав их щебнем песком и известкой. Холодные стены нас всех обескровили, Сковали привычкой, болезнями, страхом, Весенняя радость, в желаньях-ли, в слове-ли. Не брызнет нам в душу стихийным размахом. Мы лысины прячем изящно панамами, Морщины косметикой, бледность вуалью, Пространство разрезали окнами, рамами, Гордимся культурой, играем печалью… Прозрачные ручки и платья кричащие, Зажатые в туфельках тонкие ножки, Задымлены трубами дали манящие И застланы далью лесные дорожки. Лесные дорожки, раздолье дремучее, Поляны и нивы со всходами хлеба, Играющий ветер над горною кручею И небо влекущее, вечное небо… Вливается в легкие воздух живительный, Пьянящей струей забирается в груди, Но сами себя безнадежно и длительно К камням привязали бескрылые люди. И терпят насилье, и терпят лишения, Трусливо держась за давящие крыши, Быть может весь мир накануне крушения, А стены растут безудержней и выше. Растут и теснят, обступают темницами, Жизнь блекнет и гаснет, хиреет, мельчает… И вешнее небо с далекими птицами Безумье земли с высоты созерцает.

Вербная свечка

Длинной лентой идут со свечами Прихожане из людных церквей, Язычками колеблется пламя Среди вербных весенних ветвей. Мчится ветер одеждой шуршащий, Носит искры, шумит и поет, Не удастся мне свечки горящей Донести до железных ворот. Загадала я нынче желанье… Тихой радости ветер не тронь: От ненастья, неверья, страданья Дай укрыть заповедный огонь. Мою душу Ты, Господи, веси, Ее грезы любовно чисты… Гаснут звезды идущих процессий. Гуще полог ночной темноты. На любовь не кладешь Ты запрета, Не караешь молитвы вдвоем… Освяти дни грядущего лета Перед светлым Твоим алтарем. Пламя жутко, причудливо вьется И пушинки на вербе дрожат… Чей-то шаг за спиной раздается И зовет оглянуться назад. Это ветер следы заметает, Над огнем розовеет ладонь, Кто-то тихо меня окликает… Замирает, трепещет огонь. Чья-то тень впереди забежала, Ветер вырвался, взвыл, закружил. Это ты, ты о ком я гадала, Это ты мой огонь погасил!

Рассвет

К одежде мягко льнул густой и влажный воздух, Туман, клубясь светлел, как розовый опал, Рассвет уже гасил серебряные звезды И берег сказочный в тумане выступал. У ног неслась река, играя жидкой сталью, Плясали искорки в мелькающих струях, И полускрытые прозрачною вуалью, Гремели катера на ржавых якорях. Над крышами домов в цветных спиралях дыма Румяных облаков бледнела полоса, И в утренних лучах суда проплыли мимо, Широко по ветру раскинув паруса. Проплыли медленно, бесшумно и печально. Как тени прошлого, как призраки зари, Скользнули по волнам и скрылись не причалив, Развенчанных   эпох опальные цари. Быстрей и радостней дробились солнца пятна, Но Господи, скажи, что делать с сердцем нам, Когда оно грустит с упрямством непонятным, Тоскуя по давно ушедшим временам? И помнит все дары и числит все потери, Все мачты сбитые погибших кораблей… В железо и огонь безрадостно поверив, Машины у машин, мы крошим бремя дней. Машины у машин в рабочих буднях серых… Где вольный ветер бурь ликующий в снастях, Гонявший по морям победные галеры, И певший викингам в пурпуровых ладьях? Горит веселый день, щебещут громко птицы, Сапфировых небес раскинулся шатер, И с визгом, грохотом и воплем лихо мчится, Шипя и фыркая, бензиновый мотор.

Нормандское поверье

Судьба сторожит за дверью, Мы все у судьбы во власти… В Нормандии есть поверье, Как в дверь не впустить несчастье, Так мудрость гласит былая: Мы все себе варим пищу, — Весь день, в очаге пылая, Огонь веселит жилище. Он вечером в мгле ненастной Прижмется к углям, алея, Не дайте огню погаснуть, Пускай он под пеплом тлеет. Зальют лучи солнца пашни, Мы горкой дрова положим, Зажечь уголек вчерашний Сегодня очаг поможет. Не дайте огню погаснуть!… В Нормандии есть поверье. Иначе войдет несчастье, Судьба сторожит за дверью. В счастливых домах — порука, Обходят сторонкой беды, Не даром огонь для внуков Зажгли в очагах их деды.

Старый портрет

Зимою вечером так долго время длится, Надоедает думать и читать, И нехотя начнешь с бумагами возиться И письма в ящиках перебирать. И вот в моей руке неярко освещенный, Вечерним немигающим огнем, Портрет поблекнувший — дореволюционный — И офицер, задумался на нем, Гвардейский вицмундир, чеканный тонкий профиль, Наклон вперед всем корпусом слегка… Не Дон-Жуан, не Байрон и не Мефистофель — Улан Его Величества полка. Бледнеет медленно в уютной раме кружев Опал гигантский — снежное окно, И, рану старую случайно обнаружив, Пылает кровь, как щедрое вино. Мелькнувших быстрых лет волненье и забава, Далекий друг, герой влюбленных грез, Куда, в какую глушь забросила, судьба вас? Кем, стали вы? Трагический вопрос. Остались ли вы там на родине печальной, Бежали ли в далекие края, И блещет серебром пробор ваш идеальный, Обиды жгучей горечь не тая… Погибли ли в бою? И взор надменно томный, На миг обретший прежние права, Закрыт давно землей и на могиле скромной Растет весной зеленая трава?…

В рудниках Джалайнора

Сколько-б люди ни жили, сколько-б слов ни писали, Громких слов — Милосердье, Гуманность и Долг, — Но хранят всех времен вековые скрижали И написано кровью на железе и стали: Человек человеку всегда будет волк. Не в безвестных полях мирового простора, Где чужая нам жизнь в чуждых землях кипит, В двух шагах, рядом, здесь, в рудниках Джалайнора, Безответная ставка жестокого спора, Гибнут сотнями люди, край кровью залит. Плотно сжатые строчки пестрят деловито И кричат со столбцов телеграмм и газет, Что в разрушенных копях нет счета убитым, Погребенным в обвалах, водою залитым. И надежды на помощь, спасенья им нет. Гибнут люди не там, не в пространстве, не где-то, А знакомые, близкие, здесь, в двух шагах… Те, кого мы встречали улыбкой привета, С кем текла наша жизнь общим солнцем согрета, С кем делили мы горе и радость и страх, Мирно дремлют дома, улыбаются лица И сверкают вдоль улиц приманки витрин, Элегантных прохожих снуют вереницы, А кровавой рукой жизнь листает страницы Здесь у ближних холмов, у соседних долин. И помочь мы не можем, понять мы не в силах Для кого и кому эти жертвы нужны, Что пожнет победитель на свежих могилах Безоружных людей, сжатых в шахтах унылых, Беззащитных рабочих, не знавших вины? Что пожнет победитель? Какие награды Смерть и муки погибших ему принесут? Тихо спят снежных сопок немые громады И безмолвствует пастырь смятенного стада И молчит человечий и божеский суд.

Переправа

Изба-ли, дворик постоялый. Все ладно. — Был бы лишь ночлег! Прилег измученный, усталый, С дохи не счистив грязный снег. Мороз стучал по стылым бревнам. Очаг дымил чадил — не грел И полный месяц светом ровным В окно замерзшее глядел. Гляди… Уж рады ли, не рады. Переночуем до утра. За нами красные отряды, А перед нами Ангара. И вдруг толчок… Вскочил спросонка, За грудь схватился, поглядел… И точно шепчет кто в сторонке: — Вставай, не мешкай, час приспел. Бужу прия. еля: — Что надо? Толкую: — Ехать нам пора, — За нами красные отряды, А перед нами Ангара, — Куда? В уме ли ты? — Поедем… Да ночью как будить людей? В руках грохочет сбруя медью И валит пар от лошадей. Уселись в сани. С Богом, трогай! Подняли вверх воротники, Кати неезженной дорогой На лед незнаемой реки. Спустились вниз. Держись, не падай, С врагом не кончена игра, — За нами красные отряды, А перед нами Ангара. С пути не сбились? — В самом разе! Э, вон на льду, где сдуло снег, На ярко блещущем алмазе Лежит убитый человек. Расстрелянный… Второй и третий… Кровь черным разлилась пятном… Дорогу трупами отметил Нам красный, свой-ли военком? Ну, милые!… Несутся кони, Полозья звонко режут лед, Гляди, не видно ли погони. Лишь вьюга снег метлой метет. Повис над снегом гул неясный И полный месяц светит нам, Дробь перестрелки там у красных Рвет зимний воздух пополам. Вдруг остановка… Звон зловещий… И вдрогнул пласт осевший льда. Из под копыт нам в сани хлещет Мечом разящая вода. И слились звуки в общем стоне: Храпели кони, лед, трещал… На помощь, братцы. Тонем, тонем! Войной пошел старик Байкал… Да, сердце страхом нам ужалить Судьба решила в первый раз… По Ангаре с верхов шла наледь И сам Господь нас чудом спас. Кричим! Да тут не до истерик… Пустились вскачь! Сиди ровней И кони вынесли на берег Обледенелый груз саней. Тогда за крест мы оба взялись В сияньи  брезжевшем утра… За нами красные остались И бушевала Ангара!

Все то же

Потому что в стекла окон мутных Тихо осень стукнула рукой, Захотелось мягкого уюта, Манят кресло, книги и покой. Захотелось чьей-то светлой ласки, Прочного оседлого жилья. Где-б склонять по дедовской указке Я могла: Мое, мои, моя… Где-б мои дрова в моем камине Расцветали искрами в золе, И неслышно крался вечер синий В мой покой и по моей земле, Где-б со стен, как в повести старинной, Как когда-то в детстве снилось нам, Бабушек и тетушек ряд длинный Из потертых улыбался рам, И под их родным знакомым взглядом Там в углу, где риз сияет медь, Засветить привычную лампаду, И без страха жить и умереть… Так устала; так устали все мы От позорной, нудной суеты, Пересказов той же старой темы, Перепевов той-же нищеты. Жизнь прошла обидою беспутной, Недалек обещанный покой… И не даром в стекла окон мутных Тихо осень стукнула рукой.

Свадебный обряд

Мерцают туманно и нежно, Огни голубые лампад… Приехали вечером снежным Мы свадебный справить обряд. Приехали длинным кортежем, Моторы пыхтят у крыльца, Слова и молитвы все те же, И тех же два пышных венца. И так же к парче аналоя Атласный постелен платок, И ждут с тайной робостью двое, Чтоб к счастью приблизил их Бог. Когда-то мы тоже венчались, Венчались и наши отцы. Дни юности бурной промчались И старости близки гонцы. Наш век души злобою пенит И новшеств приветствует ряд, Но буквой сухой не заменит Торжественный древний обряд. Под белой прозрачной фатою Невеста белее фаты, Сиянье свечей золотое На белые брызжет цветы. А рядом, застенчив, взволнован, Жених, спутник жизни и друг, И кольцами гладкими скован Сердцам заповеданный круг… У девушек искрятся глазки, Ловя сотни верных примет! Вот встали на коврик атласный… Кто первый оттиснул свой след? Старушки вздыхают в такт пенью Что счастье? Мгновенье и тлен… Мнет шафер в невольном смущеньи Тяжелый раскинутый трен. Мерцают наивно и свято Лампад голубые огни… Мы тоже венчались когда-то И ждали чудес… Как они…

Паутинки

Осень заржавленной кистью Летние заросли мажет, В воздухе мертвые листья Ветер гирляндами вяжет. Жизни стучит веретенце, Время считает морщинки, В алом негреющем солнце Тихо летят паутинки. Тучи грознее и ниже Ночь раскрывает объятья, О, защищайся, люби-же Ласка от смерти заклятье. Чувство с годами смиренней, Сердце справляет поминки, В томной лазури осенней Тихо летят паутинки.

Зеркала

На шумных праздниках, в блестящей амфиладе, Горящих, роскошью, залитых светом зал, Как я люблю в их царственном наряде, Как я люблю ряды зеркал! Они двоят ажурных люстр сиянье, Они зовут на сказочный простор, Сливают грань миров и множат обаянье, Лаская замкнутостью взор. Они щедры, как принцы детской грезы, Чисты и холодны, как девственный кристалл, Правдивы, как дитя, обманчивы, как слезы… Как я люблю ряды зеркал! Но в жуткой полутьме притихнувшей квартиры, Комфорта жалкого убогий идеал, Окошки светлые несбыточного мира, Как я боюсь немых зеркал! С жестокостью судьбы и хитрой злобой зверя Их светлая лазурь рисует без прикрас И пропасть черную незапершейся двери, И черную тоску глубоко впавших глаз. Как я боюсь зеркал, зеркал неумолимых В миражах небытья пророчащих финал, Ловящих след забот и лет неизгладимых… Как я боюсь немых зеркал!

Женщина

Я только женщина и замыслов глубоких Не прячу от людей я в трепетной груди. Ни славы, ни богатств, ни почестей высоких, Ни власти, ни побед не жду я впереди. Я только женщина… Тепло и блеск люблю я, Люблю лазурь небес и солнца яркий свет, Далеких вешних птиц, поющих аллилуйя, Задумчивой луны загадочный привет. Люблю я бальных зал роскошное сиянье И пенящихся чаш серебряный трезвон, Люблю игру камней, неровное дыханье, Взволнованную речь за мрамором колонн. Люблю горячих рук случайное пожатье, И ласку быструю зажегшихся очей, По бархату ступень манящий шелест платья, И тела аромат, и музыку огней. Я только женщина и замыслов опасных Я не таю, увы, в мятущейся крови… Я одного хочу, хочу упрямо, страстно Хочу любви…

Искры

Искры летали, как звезды падучие В черном от дыму вагонном стекле, Мысли сплетались несвязный, жгучие… Падали слезы, как искры горючие, Падали искры, как слезы во мгле. Искры летели… Вагон громыхающий Бешено мчал нас и, как в полусне, Помню речей твоих шепот ласкающий, Милого голоса звук замирающий, Гасли мгновенья, как искры в окне. Искры летели и гасли летящие… Память о них до сих пор я храню — Искорку жизни живую, блестящую, Где притаилось прошедшее счастье И освещает дорогу мою.

Цветы раскаянья

Лилии прибрежные, лилии душистые, Девственные, снежные, бледные цветы, Вы — мечты души моей, гордые и чистые, Вы — мечты любимые, нежные мечты! Розы ярко красные, летом опьяненные, Пышные, прекрасные, алые, как кровь, Вы — любовь могучая, негой упоенная, Пылкая и жгучая, страстная любовь! Ирисы печальные, ирисы усталые, Звона погребального отклик средь полей. Скорбное отчаянье, думы запоздалые, О, цветы раскаянья, вы мне всех милей!..

Interieur

Розовый отблеск горящей лампадки, Черных теней трепетанье, Светлые прутья узорной кроватки, Мерные звуки дыханья… Шорохи ночи в тиши напряженной, Шелесты лапок мышиных, Пса неотвязнjго лай отдаленный, Скрип тюфяка на пружинах. Розовый кончик раскрывшейся ножки, Два кулачка на подушке, Ласковый профиль заснувшtго крошки, Нежный пушок на макушке. Ночью проснешься — все тихов кроватке, Слышно малютки дыханье, Тихо колышется пламя лампадки, Смутно теней очертанье.

Цвет поцелуев

Беседка в зелени с дерновою скамьей, И ясный день дышащий негой лета, И гладь пруда вся лильями одета, И ты со мной! Как много грез о счастьи бесконечном, И звонких слов, и мыслей пестрых рой, И юный смех веселием безпечный, И первый поцелуй — горячий, молодой, Зеленый поцелуй. Раскрытое окно, с лазурной высоты Струится серебро на бархатные шторы, Каким огнем горят восторженные взоры, Со мною — ты! В тревожной тишине, луною озаренной, Как властно шепот твой в ушах моих звучит, И жжет меня твой взгляд, любовью вдохновенный И на губах моих твой поцелуй горит, Твой красный поцелуй. Задумчивой зари мерцающий покой, Терраса с гроздьями глицинии душистой, Печально мы сидим в их зелени пушистой Рука с рукой. Последний алый луч на небе догорает, Молчит балкон и мы молчим с тобой… Прощай, прощай… Дрожит и замирает Последний поцелуй прощальный и немой, Лиловый поцелуй.

Фея

Летний вечер в саду чуть колеблет листву, Стол накрыт ослепительно ярок, Я гляжу — не слетятся ли феи в траву Из под тени раскидистых арок. Не слетятся ли феи на сказочный пир, Шаловливые, милые феи. Но давно уж бедняжки покинули мир, Безответны и тихи аллеи. Здесь на клумбах цветы и цветы на столе, Раздаются заздравные речи, И насмешливо звезды, прищурясь во мгле Смотрят вниз на горящие свечи. И красив темный сад, и красив белый стол, И душа верить чуду готова… О спустись, древней сказки изящный посол, Чистый жемчуг крылатого слова. О спустись к нам, малютка, из чащи ветвей С нежным шелестом розовых крылий, Вспомни старую быль и процессии фей В цветниках распустившихся лилий. Но молчат тополя и безмолвна сирень В голубых переливах опала. Вдруг метнулась над скатертью легкая тень И вино пролилось из бокала. В жидком золоте брызг, с тихим звоном стекла Как цветок зачарованной сказки, Билась бабочка, трепетным взмахом крыла, Обивая прелестные краски. И затихла внезапно, наш стол осенив Обаяньем мгновенной печали… Это — фея, слетев на мой страстный призыв, Утонула в холодном бокале.

Жалоба сирены

Жуткая, гибкая, странно красивая, С темного, мрачного дна, В ночь полнозвездную, в ночь молчаливую Я выплываю, как пена стыдливая, Смутных желаний полна. Там на песке, так таинственно блещущем, Ясен мой тонкий овал, Хвост изумрудный изгибом трепещущим Искрится влагой волны тихо плещущей, Бьется о выступы скал. Пальцы покрыты перстнями жемчужными, Жемчуг на кистях руки, Кольцами кудри блестят полукружными, Робким дрожаньем, толчками ненужными Землю скребут плавники. С жаркой мольбой я к песку каменистому Грудью прильну на песке, Очи людские, печально лучистые, Очи тоскливые, яркие, чистые Светят слезами во мгле. Плачу, мечусь я, холодная, гибкая, В кружеве тины морской, Руки сплетаю, как поросли зыбкие, Медные кудри на взмории липкие Рву с безграничной тоской. Небо прекрасное, небо стоокое, Ночь полнозвездная ночь! Кто утишит мое горе жестокое, Всем непонятное, страшно далекое, Кто мне захочет помочь? В море безбрежном из пены сотканная, Сказка лазурной волны, Как родилась я, безумная, странная, Женщина — рыба, живая, обманная, Знают лишь волны да сны. Как родилась я, в воде отраженная Светлым девичьим лицом, С мыслью тоскующей, снам обреченная, Страстная, кроткая, вечно влюбленная, С рыбьим зеленым хвостом? Как родилась я, как жить не устала я, Как еще зыблется грудь? Сердцем любила, томилась, страдала я, Телом бездушным волнений не знала я, Кто мне укажет мой путь? Жуткая, гибкая, странно холодная, Призрак в ночи наяву, Рыба — горю я любовью бесплодною, Женщина — гибну над скатертью водною. Кто я? Зачем я живу?

Загадка

Дни весны докатились до мая, Но утешат, ли жажду мою? Я любовь одного принимаю И другому ее отдаю. А другой, он не ждет и не просит, И не хочет мне душу отдать… Легкий ветер пушинки разносит — Зацветающих трав благодать. Для другой он сжигает украдкой Яркий факел надежд и тревог… Плакал Гейне над этой загадкой, Но разгадки найти не помог.

Радуга глаз

Лазурные глаза — их деды воспевали, В них ласковый привет небесной вышины, В них белых ангелов бесплотные печали, Задумчивых мадонн картинные вуали, Далеких  лебедей заоблачные сны. Зеленые глаза — мечта и бред поэта, Игра морской волны, туман немых глубин, На тонких стеблях трав луч солнечного света, Проснувшихся сирен загадочность привета И отблеск чешуи змеиных гибких спин. И черные глаза — граница снов и ада, И ночь, и темнота, и бархат старых ряс На службе похорон зажженная лампада, Открытое окно в ночную бездну сада, Клубящихся страстей таинственный экстаз. Лишь карие глаза не привлекли вниманья, — Янтарные глаза бесчисленных зверей, Глаза, сверкнувшие в улыбке мирозданья, Где жжет пожар веков безбрежное сиянье, Бездумные глаза античных дикарей… Соломки желтые в них солнце зажигает, Желанья их просты, как древних эр заря, В них блеклый лист шуршит, степной ковыль играет, И счастлив тот, чей взор созвездья отражает И видит мир сквозь призму янтаря.

Сумерки

Сумерки, сумерки, зимние стелятся, Рамы оконной светлей переплет. В темных углах чьи то тени шевелятся… Тише… Он скоро придет. Глажу дивана подушки хрустящие, Кутаюсь зябко в узорный платок, Стелятся сумерки, скорбью томящие… Кто задержать его мог? Страшно в мечтах заповедных извериться… Пробило восемь. Сомненье растет. Сумерки, сумерки зимние, стелятся… Кончено… Он не придет!

В вестибюле

Мы стояли в темном вестибюле, Холодели в рамах зеркала И белели в сумеречном тюле В арке двери отблески стекла. Парой светских фраз мы обменялись, Голос твой был ровен и далек, Но во тьме глаза твои смеялись И дрожал в них желтый огонек. Мы с поклоном чопорным расстались, Ничего ты больше не сказал… Отчего-ж глаза твои смеялись В вестибюле у немых зеркал?

Жемчужины

В двух тонких рюмочках налито кюрасо, Над нежной люстрой из живых кристаллов Сияний радужных колеблется серсо И в плаче скрипки слышен звон бокалов. У белых столиков редеют платья дам, Уж первый час и кончен поздний ужин Но Ваших дифирамб пьянящий фимиам В мои мечты вплетает нить жемчужин. Я знаю завтра, в деловитости утра Жемчужины излишним станут сором, Но стелется гипноз, влечет к себе игра, И я горжусь сияющим убором. Сегодня я хочу светиться и любить И Ваш восторг мне дорог, мил и нужен, А завтра разорву прилипнувшую нить Своих поддельных, блекнущих жемчужин.

В концерте

Мы сидели в концерте, не вместе, не рядом, Он с другой, я с другими, с толпой… Я ласкала горячим целующим взглядом Милый профиль усталый и злой. В людном зале сплелся с темпом песенки модной Русской были широкий разгул… Он сидел равнодушный, далекий, холодный, Не ответил, не встал, не взглянул. А мне грезился сад, освещенный луною Горной речки таинственный плеск, Дорогие черты в полутьме надо мною, И в глазах фосфорический блеск. Через легкую ткань шелковистого платья Теплота обнимавшей руки, И стальные глаза и стальные объятья На откосе, в траве, у реки… Это сказка? мечта? Лунной ночи химера? Я не знаю, не мучай меня!… Но ее заслонили три ряда партера, Три промчавшихся, прожитых дня.

Интимный ужин

Румянится рябчик на блюде заманчиво, Бутылка сотерна во льду, Все в жизни неверно, пестро и обманчиво… Ты знаешь, что с неба у всех на виду Сегодня мы сняли звезду. Мы сняли звезду золотую, блестящую И ей осветили наш путь. В твоих поцелуях безумное счастье, Они покрывают, как ризой, мне грудь, Я вздохом боюсь их стряхнуть. Бахромка от люстры звенит и качается И бисер зеленый дрожит. Сегодня мы — боги! Нам все улыбается. Для тех, кто, как мы, каждым днем дорожит, Как время безумно бежит. Я чувствую губы свои, они алые, На них поцелуи горят. Глаза твои меркнут такие усталые, И льдистых бокалов края, милый яд, Огонь наших губ холодят. В кофейнике кофе, кипя, поднимается, Бутылка сотерна во льду — Глаза твои меркнут и вновь загораются… Ты знаешь, что с неба у всех на виду Сегодня мы сняли звезду.

Зимнее утро

Серебристое утро, пары от дыханья клубятся, Розоватые блики румянят морозную гладь, Вокруг солнца сиянье, а в воздухе льдинки искрятся, Моих мыслей и грез никому, никому не узнать. Голубей поднялась перламутрово-сизая стая Под ногами скрипит замирающий, хрупкий снежок, Я иду и смеюсь, я иду и глаза закрываю, Чтоб никто моих грез подстеречь и увидеть не мог, Чтоб никто не поймал говорящие молнии взгляда, Не нарушил вопросом мой чудный ласкающий сон… Проходите скорей. Никого, никого мне не надо! Никого? Одного я хочу и один этот — он! О я чувствую их, моих огненных грез трепетанье, Они так не похожи на прежних корректных сестер Я боюсь, что от них, как от солнца, исходит сиянье. И ложатся румяные блики на снежный ковер.

Гортензии

Триолеты

Моя любовь без слов и песен, Моя любовь к тебе нема. Наряд речей ей груб и тесен, — Моя любовь без слов и песен — Ей пыл признанья неизвестен, Но горяча она сама. Моя любовь без слов и песен, Моя любовь к тебе нема. Я в глубине мечту лелею Излить всю нежность и печаль, Дрожу, молчу и холодею, — Я в глубине мечту лелею, — Сказать «люблю» тебе не смею, Обнять сияющую даль. — Я в глубине мечту лелею Излить всю нежность и печаль. Тебе послала я признанье — Цветы гортензий голубых, Изящных, нежных как мечтанье, — Тебе послала я признанье, — Чтоб рассказать мое страданье Дыханьем листиков живых — Тебе послала я признанье Цветы гортензий голубых. Мои цветы без аромата, Моя любовь к тебе без слов, Моя любовь тоской объята, — Мои цветы без аромата, — И не расскажут чем богата Моя душа в лазури снов. Мои цветы без аромата, Моя любовь к тебе без слов.

Как странно