Огонь неугасимый

Гаданье

За окном холодный ветер марта, За столом два хмурых старика, На столе разложенные карты… Туз бубновый… Весть издалека! Весть? Оттуда? И горячим блеском Загорелись тусклые глаза, И опять мелькают перелески И гремит военная гроза. Вот король, восьмерка и девятка, Три шестерки… Значит дальний путь! Путь? Туда? Разочек лишь украдкой На страну любимую взглянуть. Распростер орел традиционный Два крыла на палевом шелку… На плечах мерещатся погоны, Белый крестик вздрогнул на боку… На столе разложенные карты. На душе привычный груз тревог, За окном холодный ветер марта, В небе — звезды, а над небом — Бог.

Простое яичко

Сильны в нас старые привычки И русский помним мы обряд. Я подарю тебе яичко На счастье… Так ведь говорят? Оно так просто и так хрупко, Взгляни, возьми… Совсем пустяк. На неприкрашенной скорлупке Трехцветной ленточки зигзаг. Припомни прошлые восторги… Орел расписан серебром, К орлу приник святой Георгий Багряным крошечным щитком. Работе трудно быть прелестней… Внизу X. В. — Христос Воскрес. Бери и верь и мы воскреснем Под ризой вздрогнувших небес. Ты скажешь — детская забава. Ты взял подарок, не дыша… Яичко… Символ, счастье, слава, Живая русская душа.

На песке

Небывалый цветок на зонтике Цедит солнца лиловый луч: На волнах пляшут лодок ломтики, В небе парус жемчужных туч. Краем века прищурясь ласково, Вижу тонкий горит песок, И река мне мигает глазками И бежит миллиардом ног. Вижу слева в песке чеканится Чей-то бронзовый сгиб плеча. И с наядой спешу раскланяться Ярко огненной, как свеча. Вижу справа трико лазурное Повернулось ко мне спиной… А на зонтик в цветы сумбурные Грузно падает летний зной.

Современная русалка

Русалка наших будней хмурых, Мечта в обтянутом трико, На влажной отмели фигура Ее чеканится легко Загар плечей коснулся густо, Румянит руж ее уста, Так много видно здесь искусства И так бесспорна красота. Она лежит в песке небрежно И трое пленников у ног… Ласкает ветер побережный Плод долгих мытарств — завиток. В наш странный век пустой и страшный Переворотов и румян, Домов растут все выше башни, Все ниже спины горожан. И столько нужно напряженья, Чтоб грациозно и легко У волн лазурных без движенья Лежать в обтянутом трико. Русалка  наших будней хмурых, Твой взгляд, как небо и как сталь… И жаль мне пленников понурых, Но… и тебя до слез мне жаль!

Серый полдень

Серый полдень… Река оловянна И швыряется ветер песком, В зыби лодка танцует пьяно С пассажирами и гребцом. Дальний берег туманный, сонный, Где-то близко мотор гудит, Брызжет катер неугомонный, — Астматичный ревматик кит. В серых волнах пловцы и круги, Точно брошенные цветы. Чернокудрой своей подруге Шепчет мальчик любовно — ТЫ! Рядом, в позе сирены Штука Ждет блондинка… А ветер стих… Флирт, скажу вам, тоже наука, И совсем не из простых.

Свиданье

Пенных волн ленивое журчанье, Солнце, небо, свежесть и покой… Я пришла сегодня на свиданье, На свиданье первое с рекой. Холодов несносное засилье Уступило солнечным лучам, Тонких весел голубые крылья Режут волны, ласково журча. И с утра у лодок суетится Пестрый люд — хозяйки, рыбаки… Над рекою — розовые птицы, За рекой — лиловые пески. Невзначай скользнет купальщик ранний Гибким телом в зыби голубой. Я пришла с рекою на свиданье… Только с ней, а может быть, с тобой?

В фойе

В фойе шуршат шелками платья. Шепча, лаская и маня. Под белой аркой буду ждать я Пока ты взглянешь на меня. Под белой аркой, в белой зале, У белых цоколей колонн. Сегодня про тебя сказали, Что ты в одну из звезд влюблен. Но мне не грустно, не обидно, Я не хочу тебя увлечь… Твой четкий профиль ясно видно Над бледной пудрой дамских плеч. Мысль о недавнем жжет и нежит… Я знаю — ты не подойдешь… Но жду пока гипноз разрежет Любимых глаз скользящий нож.

Мэри Лу

Мэри Лу, фокстрот избитый, Мэри Лу… Но мне нравится названье и напева обаянье, Грустных нот чередованье, звоны льдинок по стеклу, Прелесть речи иностранной,  голос низкий и гортанный, Что поет в дали туманной — Я люблю вас Мэри Лу! И  я  вижу  людность   бара,  льются звуки Мэри Лу, И скользят в объятьях пары, сердца множатся удары, Ритм шагов в волнах угара пыль взметает на полу. Ритм шагов и смех и топот, струн оркестра томный рокот И горячий страстный шепот — Я люблю вас Мэри Лу! И я вижу домик чинный, слышу тот же Мэри Лу… Серебристый мрак гостиной, под темнеющей картиной Грамофон шипит старинный возле зеркала в углу, И как жизнь  неповторимый  под  напев непобедимый Шепчет голос мне любимый — Я люблю вас Мэри Лу!

Прощанье

Я не сержусь на вас за странное молчанье, За ваш холодный и рассчитанный обман, Мне только жаль, что бедный наш роман Угас во лжи без милых слез прощанья. Мне только жаль что в глубине сознанья Остались угольки негаснущих обид, Что радость прошлого, как груз в душе лежит И вы испортили о ней воспоминанье. Что не хватило в вас решимости и чести, Разжав объятья, руку протянуть, И новою мечтой украсив гордо грудь С поднятой головой уйти к другой — к невесте… Проститься-б мы  могли  любовно, грустно, нежно, Не прозвучал бы вслед заслуженный упрек, Ведь знала я — путь общий не далек И все равно разлука неизбежна. Но как дитя, как милого ребенка, В дорогу дальнюю благословляет мать, Я-б вас сумела ей безропотно отдать И отойти задумчиво в сторонку. Я и сейчас шепчу святое заклинанье: О будьте счастливы… Я не умру от ран… Мне только жаль, что бедный наш роман Угас во лжи без милых слез прощанья.

Изменившему

Я люблю ли весну?…Не знаю… Ярких чувств я забыла восторг. Щурюсь, меряю, злюсь, вспоминаю, С глупым сердцем вступаю в торг. Жгут лучей золотых потоки. И травы зеленеет пласт… Нет, прошли мои лучшие сроки, И весна мне весны не отдаст. Ключ иссяк, так победно бивший, И бесстрастна, безвольна грудь… Только ты, так зло изменивший, Мне бы мог весну вернуть.

Первый мороз

Метет не снег — крупинки мелких льдин Холодный ветер бешеным порывом… Из всех людей мне нравится один, Неласковый и странно молчаливый. В молочной мгле мерцают фонари И на асфальте бурый лист распластан, — Да лучше так, молчи, не говори, Словами чувство затемняют часто. Скользит по плитам зябнущим нога, Скрипит настил из тонких ломких корок, Быть может я тебе не дорога, Не дорога тебе, как ты мне дорог? Бушуя, первый злобствует мороз, Ночь к платью льнет, как риза ледяная… Пусть на губах застынет мой вопрос, Пусть никогда ответ я не узнаю…

Ты — один

Христос Воскрес, но день был сер и мутен И жизнь все та же — не нова. А гости у стола менялись поминутно, Но не менялись их слова. Торчали роз несвежие бутоны И ценерарий веера… Христос Воскрес… Воскрес? А в жизни так же стонут И так же плачут, как вчера. И в бледном небе тот же крест распятья Над скорбью преклоненных спин… И вдруг весь Божий мир мне бросился в объятья. А это только Ты — один!

Гроза

Стоим мы в лавчонке низкой. Загнала сюда гроза, И так далеко и близко Лучатся твои глаза. Китаец на нас с вопросом Из темных дверей глядит, И дождик ряды полосок Швыряет на камни плит. И так далеко и близко Двух жизней идет межа На стойке лежит редиска И горкой бобы лежат. В седом унеслась тумане Гроза в золотую даль… И этой, когда обманешь, Минутки мне будет жаль!

Было-ли?

Ты ушел… С неодолимой скукой Смотрит в окна серый мутный день. Было — ль? Не было. — Щиплю я руку. Наша жизнь не жизнь, а жизни тень. Бывшее так странно нереально, В сонмах снов ушедший миг живет. Тикают часы в затихшей спальне… Все равно что день, что час, что год. А небывшее? Неугасимым светом Озаряет наши грезы Бог. Было — ль? Не было? От сигареты Все прозрачней тающий дымок.

Яблони и вишни расцвели

Теплый ветер радостно повеял В коридорах уличных громад, Стал похож на драгоценный веер Городской, камнями сжатый сад. Как  огромные прелестные букеты, Яблони и вишни расцвели… И горят в прозрачных волнах света В облаках клубящейся пыли. Лунный луч границы стен раздвинул, Бросил дымку зыбкую теней… Яблони и вишни… В целом мире Ничего нет краше и нежней. И мне чудится, что где-то плещут воды, Город-спрут шевелится окрест, И в саду кружатся хороводы Молодых ликующих невест. И одни стройны и белокуры, Ярче звезд лазурь их гордых глаз, И ласкает гибкие фигуры Сарафанов призрачный атлас; А другие черноглазы, хрупки, В розовых расшитых кимоно, И сердечком сложенные губки, Как мотив японского панно. Заплетаясь весело и тесно, Хороводы движутся во тьме, И боярышни с улыбкою небесной Тянут руки розовым мусмэ. А на утро в ярких волнах света Дремлет сад в клубящейся пыли. Как прелестные, огромные букеты Яблони и вишни расцвели.

Шквал

Тучи, точно кони с белой гривой, По небу лазурному бегут, Катерок скрипучий и ленивый На пески расплескивает люд. И река лучится синей зыбью, Блестками и лунками горит… Чешуя-ль в воде мелькает рыбья? Мишура-ль подводных царских свит? Солнце плавит ласково-небрежно Серебро на кончике весла, В кружевах из пены белоснежной Розовеют смуглые тела. Но внезапно потускнели краски, Вздрогнул пляж в припадке злой тоски, Заметались в странно дикой пляске Черных волн крутые гребешки. И зловещей ржаво-бурой тучей Замело бесследно бирюзу… Переждать здесь у купален лучше Нам с тобой нежданную грозу… Пусть песок летит навстречу шквалу. В темный плащ плотнее завернусь, Столько бурь я в жизни испытала, Что давно их больше не боюсь. Вот рыбак на берег лодку тащит, Разметал купальщиков прибой… А вдали за тучей уходящей Свод небес смеется голубой.

Поздний сэт

Вечерняя заря деревьям черно-алым Роняет не спеша свой огненный привет, Два рьяных игрока с усердьем запоздалым Последний в сумерках заканчивают сэт. Как будто, вырвались   два ловких сильных зверя Из неизвестной нам, загадочной страны. Блестящие глаза пространство зорко мерят, Движенья радостны, упруги и точны. Широкий взмах ракет, напрягшиеся спины, В рассчитанных прыжках мельканье быстрых ног, Сам старый Дискобол из гипса или глины Игре их мускулов завидовать бы мог. Пятнадцать, сорок, гейм! Опять пятнадцать, сорок… Сгущается туман и контуры мягчит, Но все быстрее счет и миг, как счастье, дорог, И скачут бешено послушные мячи. А лики желтые подсолнечников рослых, Вбирая медленно зари прощальный свет, Глядят внимательно, задумчиво и просто На затянувшийся в закатной дымке сэт.

Гвоздики

Зимой в парнике расцвели Гвоздики в затишьи подвала, От женщины их принесли В бумаге к перрону вокзала. Стоял он в вагонном окне С гвоздикою белой в петлице, Оставив другие жене, — В хозяйстве авось пригодится. Седой засвистел паровоз, Сверкнули несчетные блики, По улицам ходит мороз, На скатерти в вазе — гвоздики. И пахнут, любовью пьяны, В атласной броне драгоценной, Живым дуновеньем весны. И черным дыханьем измены.

Миниатюры

Пытка

На шее печально намотана Поддельного жемчуга нитка… Любовь незаконная, — вот она… Молчанье и пытка!

Потеря

Любовь любви зажечь в нас не успела И подарила лишь десяток встреч… Нам было нечего с тобой беречь… Я потеряла больше чем имела!

Страх

Все в молчаньи и покое, Бьет двенадцать на часах. Нас здесь двое, только двое… Я и… СТРАХ.

Свет и тень

На розовой земле лиловые разводы, Пронизан солнцем летний звонкий день, Кружочки прыгают сквозь листья с небосвода…. Так — просто свет и тень.

Огниво и кремень

Огниво и кремень зажечь пожаром свет Могли-б, столкнувшись в кратком поцелуе… А мы с тобой? Скажи мне, мы раздуем В себе самих хоть искру или нет?

Цветок

Гемерокалла — прелестная стройная лилия Только на день расцветает в сыпучем песке…. Так и любовь моя к Вам… Обессилели крылья, Нет и помину о чудном волшебном цветке!

Осенняя грусть

Желтый тополь под окном маячит, В цветниках — шафраны и кумач, — За стеной тихонько осень плачет… Милая моя, — не плачь! Что-же делать? Ведь, не все поблекло, Срезано безжалостным ножом… Поживем, двойные вставим стекла, Что-нибудь да сбережем. Заведем к зиме платок пуховый, Будем думать, будем вспоминать… Только юности не дастся новой, Только счастья не догнать. Ну, а лето снова возвратится. Грусть излечит время, — лучший врач, Жизнь откроет новый страницы — Милая моя, — не плачь!

Зимний вечер

Запотели окна, зимний вечер долог, Где-то мандолина тоненько пищит, И любовно книги смотрят с пыльных полок, Тихо их листками время шелестит. Затопили печи… Треск пошел по стенам, И пахнуло дымом, краской и теплом. Память, вечный сторож, старый друг бессменный Шепчет об ушедшем, шепчет о былом. Из туманной ночи кто-то смотрит в окна. Глаз сверкнул зеленый — луч сторожевой, Это кот озябший трется шерстью мокрой Или караулит серый домовой. Но уже не тянет в сказочные дали, И любовь не манит легкою рукой… Родину забыли, близких потеряли… Что-же нам осталось? Если-бы покой!

Снежные слова

Нависли пепельные тучи И стелят снежный белый плат. Слова ласкающих созвучий В моем сознаньи не звучат. Слова мне кажутся пустыми, Холодными, как этот снег… Какое слово или имя Принять захочет человек? Событья шире и огромней, А жизнь все уже и бедней… Что можем мы любить и помнить В тревоге вечной наших дней? Весь мир лежит пустыней снежной И полон страшных, снежных слов. Нет на душе созвучий нежных И звонких, ласковых стихов.

О ней

Целый день с железной крыши капало, Прыгали по лужам воробьи, А душа о прошлых веснах плакала, Пряча слезы глупые свои. И казалось все не настоящее, И часы казались сочтены… За обедом подали хрустящие, Золотые пухлые блины. И шутил с расставленными винами Смелый луч, прыгнув в дверную щель… Все равно, — как будто сердце вынули У привычных жизненных вещей. И приход весны совсем не радовал, И луча не радовал привет… Соблазняли тщетно маскарадами Объявленья шумные газет. Доктора все объясняют нервами, Мистики предчувствий вечно ждут, А подруги признаками первыми Старости печаль мою зовут. Но о Ней, Далекой, боль щемящая Просыпается с дыханием весны… За обедом подали хрустящие Золотые, пухлые блины.

Богульник

Случайный луч обводит светочем Квартиры пыльной уголки, Ласкает рыженькие веточки, Где почки, точно узелки. В голубоватой хрупкой вазочке Я собрала из них букет… Нет, не букет, — скорее вязочку, Кустов обиженных скелет. Корицей пахнет он и хворостом. Сухою мерзлою травой…. Так пахнут на полянах поросли В сединах осени больной. И вот когда на этих палочках, Колючим вздыбленных пучком, Распустится живою алостью Цветок душистый за цветком, Когда по стеблям дрожью светлою Прольется радости волна, То значит, — я не верю этому, То значит, что пришла весна. И в сопках, упоен победами, Теснится всходов хоровод…. И на границе заповеданной Богульник розовый цветет.

Похороны гусара

Вечерний туман серебрится, На улицах серо и сонно, — За белой идет колесницей Печальный кортеж похоронный, Над темным досчатым забором Закатное кружево тает, Сгрудились немым коридором Домов безучастные стаи. И движутся тихо по парам За гробом друзья и родные… Когда-то служил он гусаром В те дни и те годы былые. Тяжелым раздерганным шагом Прошла его жизнь, отшумела… Трехцветным завернуто флагом Сухое недвижное тело. У щек — побледневшие розы И астр погребальных букеты… Последние вытерты слезы, Последние песни допеты. Замолкло протяжное пенье, Все тускло, мертво и убого… Такого-ли он погребенья Просил, умирая, у Бога? Когда-то служил он гусаром И видел в минуты агоний — Как полк весь в предсмертном кошмаре Пронесся на взмыленных конях… Отличья безвременьем стерты… В России-б не так хоронили… С оркестром, под конным эскортом Несли-бы гусара к могиле. Но что это? Четко и звонно Вдали застучали подковы… Откуда отряд этот конный Из сумрака всплыл городского? Друзья-ли с погостов, с пожарищ Пришли, сбросив времени заметь, Узнав, что скончался товарищ, Пропеть ему Вечную Память? Вмешался-ль загадочный случай, Георгий-ли, воин вмешался, Но только японский летучий За гробом отряд продвигался. И всадники к гривам холеным Склонялись в мундирах защитных, Отчетливым цокали звоном По уличным камням копыта. И медленно с топотом конным К преддвериям церковки старой Доставил кортеж похоронный Земные останки гусара.

Туда — к чужим

Вокзал… Толпа… Мелькают лица, руки… И поезд тронулся… Метнулся синий дым… От милых мест вагон с чеканным стуком Уносит вдаль… Туда — к чужим? Заборы, домики, заброшенные дачи, Фанзенки ветхие, подгнивший серый тын… Прощай, мой друг, печальный и невзрачный, Нескладный беженский Харбин. Ты столько раз в годины испытаний, В смертельный час волнений и тревог Давал приют уставшим от скитаний И душу русскую берег. В суровый век разгула и наживы Хранил, как клад, все то, чем дорожим, Чем ценен мир и люди в мире живы… Ну, а теперь туда — к чужим! Лежат на столике охапкой хризантемы, Бегут в окне равнины и леса, Все гуще дым… Конец, конец поэмы, — Твердят колес стальные голоса. Скитальцев горестных не кончена дорога, Так много стран, но солнце в них одно… И путь домой один… Путей в чужбину много И дымом застлано окно. Прощай Харбин! Со всем, что сердцу мило Союз души навек нерасторжим. Слепая, жуткая неведомая сила Несет нас вдаль… Туда — к чужим!

Серебряный Дайрен

Туман, туман над городом клубится, В жемчужной дымке тонет пароход… Серебряным крылом серебряная птица Чертит стекло завороженных вод. На ржавых петлях заскрипели сходни, Качнулась пристань, двинулась назад… И вот плывем по милости Господней, — Скользит в воде отпущенный канат. Протяжный гонг сзывает вниз к обеду, Забыт земли привычный, старый плен. Там впереди — печали-ли, победы? Там, позади — серебряный Дайрен… Плывем, плывем в молочные туманы, За бортом брызг курчавится ажур, Мелькнул вдали, в час утренний и ранний За пеленой, как призрак, Порт-Артур… В неясной мгле заколебались тени, Из серых бездн простерлись сотни рук… Тяжелых лет тяжелые ступени Замкнули жизнь в нерасторжимый круг. И снова гонг… Не звон-ли погребальный? Вобрал туман все звуки и лучи… Кругом мертво, пустынно и печально… Земное сердце — замолчи.

В море

Пеною ветер брызжет, — Весел, лукав, силен… Памятью в сердце выжжен Ряд дорогих имен. Небо безбрежно сине, Море еще синей, — На водяной пустыне Белый сполох гребней. Ветер упрямо гонит Полчища волн к борту… Если мечта утонет, Как нам спасать мечту? С криком несутся птицы, Жизни и смерти нет, Лишь за кормой ложится Светлый широкий след.

Издалека

Так любовно, так грустно и нежно Вспоминаю ушедшие дни… Скоро там среди россыпи снежной Ярких елок зажгутся огни. На зеленых пушистых иголках Засверкают гирлянды свечей, Сор от хвои пахучий и колкий Затрещит в красных жерлах печей. Ну, а здесь — серый дождик осенний Мочит охру разбухшую стен, И ложатся лиловые тени На широкие листья драцен. Из под арок, увитых цветами, В прокопченный нуждой бординг-хауз Ходит спешно большими шагами Чужеземный старик Санта-Клаус. Нет ни елок, ни льдин, ни морозов, Неизвестен наш мягкий уют. Китаянки шафранные розы У калитки за коппер дают. И, садясь за трапезу святую, Я в Сочельник одна, ввечеру, Вместо елки кудрявую тую Золотой мишурой уберу. Буду думать, что жизнь все печальней, Что покой вожделенный далек, И какой нибудь русский — на пальме Зажигает сейчас огонек.

Другу

На крыльях полночи морозной Слетит надежд заветный час… Мы Новый Год встречаем розно. Встречаем розно в первый раз. Легла над праздничным бокалом Разлуки тайная печаль… В окно мерцающим опалом Манит загадочная даль. Бок о бок шли дороги наши, Мой незабытый старый друг, И жизнь казалась вместе краше И неразрывней кольца рук. Там, в Петербурге в дымке синей Горели заревом дворцы И серебрил пушистый иней Восьмиугольные торцы. Нам мир тогда казался прочным, Сияли шапки куполов… И все ушло, как сон полночный, Как тучек призрачный покров. Срываясь в бездну, жизнь катилась По буеракам, на авось… Так много ценного разбилось, Так много крови пролилось. И в Харбине привычек милых Последний отзвук замирал… За все, что искрилось и жило, Я поднимаю свой бокал! Кругом опять дома и башни И новых улиц суета. Мой старый друг,  мой день вчерашний, К тебе летит моя мечта. Туда, где стынет в мгле морозной Туманных звезд иконостас… Мы Новый Год встречаем розно, Встречаем розно в первый раз.

Сказанье о молодом охотнике

На могилу убитого друга Шуры Минаева.

Если в песне есть власть и сила, Если жив наших предков Бог, Друг убитый, я на могилу Положу тебе свой венок. Тихо шепчут о прошлом руны И печальна игра теней… Жил когда — то охотник юный На рассвете весенних дней. Взял он лук свой колчан и стрелы, Двух друзей захватил с собой И ушел он в доспехах белых И назад не пришел домой. Золотая есть книга — Эдды И преданье она хранит… Его звали Сигурдом шведы А Германцы зовут Зигфрид. В день недобрый кустарник ржавый Шелестел на горе крутой, Был сражен он в бою неправом, Был злодейской убит рукой. И восстали  тогда народы С горьким мщеньем сплелась любовь, И рубились, рубились годы За пролитую тайно кровь. Но у Русских другое имя Негасимым горит огнем. Александра мы со святыми И героями помянем. Мальчик милый, красивый ловкий, Светлых локонов ореол, На охоту ушел с винтовкой И с друзьями двумя ушел. И в Маньчжурских сугробах белых В страшных сопках чужой земли В фанзе черной и обгорелой Его тело к утру нашли. Долгих лет неразрывны узы, Пусть безмолвна слепая твердь… Кто сказал, что его хунхузы Обрекли на лихую смерть.? Нет… Молитв не шепчу напрасно, Петь не буду — За упокой… Он убит на границе красной, Он злодейской убит рукой. Дым пожарищ в тайге маячит, Смерть и гибель в родных краях, А Россия о детях плачет, О замученных сыновьях. Если в песне есть власть и сила, Правой мести святой залог, Свой призыв — на твою могилу Положу, как живой венок.

На чужбине

У русского светлого храма, У тонких резных ворот Под черной вуалью дама На рикше сидит и ждет. Другая с большим букетом К ней вышла, не пряча слез… Цветов здесь так много летом Тюльпанов, гвоздик и роз. Какие быть могут вопросы? — Заплаканы лица дам…. У младшей тяжелые косы Метнулись по узким плечам. И двинулись обе рикши В раскачку тихонько вперед, Кричал что то вслед охрипший Басок у резных ворот, Цвет неба был темно синий И колокол глухо звонил… Сказала я: На чужбине Еще эмигрант — почил?..

Король Альберт

Как страшен мир и как темна дорога От ясных зорь до горького конца. Стояла смерть на страже у порога. Когда он вышел из дворца. И волн речных мелькали бурно гривы, И ветер выл, тоскуя, по горам, Когда слуге он бросил торопливо: — Приедете… к шести часам. И он ушел и больше не вернулся… Свивала ночь немую жуть теней, Голодный страх предчувствием коснулся Сердец испуганных друзей. Он был не юн, но так силен и строен, Так детски чист, так чутко милосерд, Король-герой, король солдат и воин, Защитник Бельгии — Альберт, Суровых скал спускались вниз террасы, И Старый Бог задумался вдали… Здесь у креста, на берегу Мааса Его безжизненным нашли. Как страшен мир и как пути случайны… Редел туман, погожий день суля. Легла навек тревожащая тайна На черной смерти короля. И долгих лет бессменная подруга Не о герое, скальде и борце, О сказках юности, разбитых злобной вьюгой, Рыдала в сумрачном дворце.

Сто лет прошло

Памяти А. С. Пушкина.

Сто лет прошло с тех пор, как на поляне, У Черной речки на хрустящий снег, Прижав платок к своей смертельной ране, Упал кудрявый, смуглый человек. Сто лет прошло с тех пор, как оросила Святая кровь пустынный островок, И поднялась печальная могила У церковки вдали от всех дорог. Но с той поры все русские дороги Ведут туда, — где Пушкин погребен, — Где скромный крест твердит о русском Боге И слышен тихий колокольный звон… Где на траве, — у гробового входа, — Играет жизнь, как он того желал, Сияет красотой бессмертная природа И луч зари торжественен и ал, Где по ночам толпятся на погосте Немые тени пережитых лет, Ушедших дней таинственные гости, Ушедших дней, утерянных побед. Где на поклон приходят чередою Юнцы, красавицы, старухи, старики, Где темных сосен, — племя молодое, — Стоит стеной у Сороти-реки. Где бродит призрак горестной Татьяны, Веселой Ольги слышен смех вдали, И гонит стадо на рассвете рано Седой пастух в клубящейся пыли. Где притаилась старая Россия, Россия Минина, Суворова, Петра… И ждет в тоске грядущего Мессию, И ждет в слезах желанного утра. И молится над славною могилой, Где русский дух, — где Пушкин погребен, — Родных берез ласкает шелест милый, И слышен тихий колокольный звон. И верит в мощь великого народа, И верит в гордый, светлый идеал Того, кто пел в жестокий век свободу И — милость к падшим призывал.