Помоги проекту - поделись книгой:
Она не знала, сколько прошло времени, как долго она смотрела на укрывший сад снег. Когда лязгнул замок и дверь отворилась, Розалия ничуть не удивилась: на пороге стояла мисс День.
— Нам нужно в сад, — сказала Розалия.
Мисс День сжала и разжала кулаки, ее пальцы ритмично поскрипывали.
— Нужно, — повторила Розалия. Толкая колеса кресла, она покатилась мимо мисс День к двери. — Он заберет вас, как забрал мисс Вечер. Мы должны идти.
В коридорах было пусто, тишину нарушали только стук шагов мисс День и тихий рокот кресла Розалии. Сердце Розалии болезненно ухало, она то и дело оглядывалась. Она не знала, где спальня профессора Лью, не ведала, услышит ли он, но не поворачивала назад, и мисс День не пыталась ее остановить.
Когда они достигли нужной двери, Розалия вставила в замок серебряный ключ. Замок щелкнул, и ручка легко повернулась.
Розалия охнула при первом вдохе томительного зимнего воздуха, но, вращая колеса, перевалила кресло через порог.
— Ну же, мисс День. Я хочу потрогать снег.
Снежинки падали медленными, ленивыми кругами. Розалия протянула руки, снег… он как исчезающие уколы холодными иглами… Она запрокинула голову. Стеклянная крыша была темнее и более плотной, чем раньше, словно стекла покрывало что-то темное и гладкое. Мисс День спотыкалась и оскальзывалась на дорожке, деревянный ботинок цокал по наледям. Сад зимой был темным, холодным и странным — чужим, пусть даже Розалия знала, что поменялось только время года. Ветки низких кустарников цепляли ее за платье, и колеса скрипели на заиндевелой палой листве. Не оглядываясь, она катила по дорожке.
С плюща в углу сада облетели листья — если не считать нескольких, самых упорных. Мисс День помогла Розалии перебраться с мощеной дорожки на гравий, а после — на ухабистую землю. Когда они достигли двери, мисс День взяла у Розалии медный ключ и, раздвинув плети плюща, отперла замок. Ухнув с натуги, она потянула дверь на себя. По ту сторону дорожка продолжалась. Там не было ни снега, ни палой листы, ни мертвых цветов или кустарников. Теплым воздухом пахнуло из открытой двери.
Розалия покатила вперед. Ветерок щекотал ей лицо и играл волосами. Внешнюю стену сада укрывали плющ и ползучие розы. Луна светила серебром, такая яркая, какой никогда не была в окне спальни. Розалия всматривалась в нее, пока у нее не начало резать глаза.
Она оказалась за пределами дома и сада.
Когда она оглянулась, мисс День стояла на пороге, потирая локти, глаза у нее были темные и расширенные.
— Все хорошо, — сказала Розалия. — Тут тепло.
— А я спрашивала себя, решишься ли ты уйти сегодня ночью?
Розалия охнула, когда из теней у стены вышла миссис Уорт.
— Я рада, что ты решилась, — сказала она и огляделась. — И вы тоже, мисс День. Я увезу отсюда вас обеих.
— Долгий выдался… — Мисс День моргнула, пожевала губами. Она все еще держала в руке медный ключ.
Розалия никогда не слышала, чтобы голос у мисс День был таким испуганным, даже когда она рискнула противостоять профессору Лью, даже когда профессор заговорил о том, чтобы создать другую девочку, лучшую, чем Розалия: ее бы учили каждый день в библиотеке. Розалия спросила себя, что сделает мисс Утро, когда ворвется в комнату одевать ту, которой там нет: с рассеянной веселостью она обратится к пустоте, когда будет доставать из шкафа розовое платье и проверять, не порвано ли оно.
— Нет, — твердо сказала Розалия. — Я назад не вернусь.
— Вот и хорошо, — отозвалась миссис Уорт.
Мисс День задрожала.
— Розалия, — позвала она.
— Я хочу увидеть мир снаружи, — сказала Розалия. — И мне очень хочется, чтобы вы пошли со мной. Чтобы вы рассказали мне, как все называется.
Решительно толкая кресло, она покатила прочь от садовой стены. Миссис Уорт пошла с ней рядом, положив руку на спинку кресла. В лунном свете все казалось прохладным и ярким, а воздух был теплым, влажным и полнился стрекотом цикад и шепотом листьев на легком ветерке.
Дверь, закрываясь, скрипнула, но Розалия не оглянулась. Неровный пух-тук шагов мисс День сопровождал ее по дорожке.
Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ
©Kali Wallace. Botanical Exercises for Curious Girls. 2010.
Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy&Science Fiction».
Анна Каньтох
Миры Данте
Данте-3 трансформировался. Красный камень и черный металл непрерывно меняли форму, чудовищным и гротескным образом подражая очертаниям животных и людей. Быстрее, медленнее, опять быстрее. Слева от Софии металлический куст с острыми как бритва листьями плавно преобразился в тощее, похожее на волка существо, неуклюже пошатывавшееся на восьми паучьих ногах. Справа возникли похожие на ободранные руки и ноги колонны с пульсирующими красными полосками мышц и черными жилами. София мимоходом взглянула на них, не замедляя шага. Соединятся они, образуя арки, а затем какую-то сложную конструкцию, или, возможно, будут становиться все тоньше и выше, пока не достанут до неба?
При мысли о небе она машинально подняла взгляд. Над головой был темно-синий свод с красными и желтыми полосами, заливавшими трансформирующийся мир неестественным, почти сказочным светом. Но спокойствие его было обманчивым — аура могла смениться за несколько секунд, и тогда небосклон начинал пылать, словно озеро бензина, после чего надвигался огненный шторм или горячие, желтые от серы дожди.
По словам Вергилия, погода сегодня ожидалась хорошая, что на Данте-3 означало температуру в сорок с небольшим градусов, но София на всякий случай облачилась в термоскафандр. На этом ее благоразумие заканчивалось, поскольку тяжелый, ограничивавший поле зрения шлем с кислородным аппаратом она повесила на пояс, рассчитывая, что в случае чего всегда успеет его надеть. Вероятно, успеет.
Она шла осторожно, стараясь не оглядываться по сторонам. Почва пульсировала под ее ногами, готовая в любой момент взмыть в воздух или провалиться, а София чувствовала себя словно в парке аттракционов, где надо было ходить по движущимся доскам. Два шага вперед, шаг назад, держать равновесие, вбок и снова вперед, визжа и хохоча вместе с остальными ребятишками. Те доски перемещались быстрее, чем почва на Данте-3, но и София была тогда моложе. Намного, намного моложе. Еще недавно она считала себя женщиной среднего возраста, и даже — когда особенно хорошо себя чувствовала — женщиной в расцвете лет. Теперь же она начинала привыкать к мысли о том, что она просто старуха, а старухи быстро устают, и у них хрупкие кости. Упав, она, возможно, уже не сумела бы подняться.
Ветер усилился, донося отдаленные крики. Смрад горящих тел, несмотря на маску, пробирался в ноздри и оставлял во рту неприятный липкий привкус. Смыв его глотком теплой воды, София вздохнула и сдвинула очки со лба на глаза. Благодаря им она могла что-то видеть, хотя вокруг потемнело от частиц пепла.
Перед ней возвышалось ажурное сооружение, нечто вроде заброшенного на середине строительства металлического собора. Его изображение на внутренней стороне очков высвечивалось в виде красных пульсирующих линий, но София знала: на самом деле оно черное — словно уголь или адская смола.
София ускорила шаг. Мокрые от пота волосы липли ко лбу, легким не хватало воздуха, болела поврежденная лодыжка. И тем не менее она шла все быстрее, лишь бы двигаться вперед, лишь бы убежать от страха и сомнений, преследовавших ее с тех пор, как она покинула станцию.
Остановилась она лишь на мгновение.
Собор трансформировался в скелет допотопного чудовища, аркады превращались в ребра, колонны — в берцовые кости, а фасад вытягивался в длинный, полный острых зубов череп.
Негромко выругавшись, София вошла внутрь.
Там было прохладнее, а также темнее, поскольку к огненному сиянию добавлялись подвижные тени изменяющегося сооружения.
— Терри? — она снова сдвинула очки на лоб, сняла маску и крикнула, надеясь, что в ее голосе не слышно паники: — Где ты? Ты не должен ходить сюда один! Здесь опасно!
Черно-белый пол под ее ногами выглядел почти как идеальная шахматная доска. Почти — потому что края некоторых плиток уже начали размываться. Когда они всей группой были здесь в последний раз, на полу виднелось двенадцать концентрических, попеременно черных и белых окружностей, завороживших Терри.
— Ты здесь?
Она нашла его в месте, которое все еще можно было назвать боковым нефом. Естественно, таковым оно никогда не являлось, но чужие, постоянно трансформирующиеся элементы Данте-3 казались не столь враждебными, когда в них удавалось найти знакомые черты.
Терри сидел к ней спиной, склонившись над чем-то, чего она не могла разглядеть. София с ужасом заметила, что на нем лишь синие брюки и рубашка, которые носили на станции ученые. Он явно над чем-то трудился — рук она не видела, но об этом свидетельствовали движения плеч. Возможно, испортился кислородный аппарат, подумала она, глядя, как по красной от ожога шее перемещается тень трансформирующейся аркады. Возможно, он взял с собой хотя бы аппарат.
Однако ее удивляла окутывавшая его тишина. Ни лязга металла, ни ругательств, которыми обычно сопровождается борьба с упрямой техникой. Руки Терри были чем-то заняты, но, судя по всему, не ремонтом.
— С тобой все в порядке? Нужно уходить, посмотри… — она замолчала. Страх наконец настиг ее и схватил за горло. Черные блестящие металлические кости изгибались, приближаясь к ним с каждым мгновением.
Обернувшись, Терри вытянул к ней руки, потирая их, словно актриса, репетирующая роль леди Макбет.
— На моих руках кровь, — очень спокойно произнес он, словно тщательно все продумал и пришел к выводу, что слова эти окажутся самыми уместными.
— Вижу, — тихо ответила она.
— Здесь еще больше крови.
Действительно, широкие размазанные красные полосы пятнали белизну шахматных квадратов, ведя дальше, в глубокую холодную тень, где лежало тело Моаны. Ноги ее были опутаны металлическими побегами, один из которых, раздирая скафандр, упрямо полз в сторону паха. Это оказалось столь непристойным, что София с трудом заставила себя не отводить взгляд. Вытянув руку, она коснулась холодного лба — под копной спутанных, слипшихся от крови волос череп девушки напоминал раздавленную яичную скорлупу.
— Это я ее там положил, — Терри замолчал, а потом показал на увеличивавшуюся щель, через которую проникало огненное сияние. — В тени, а то свет бил ей в глаза. Я ведь правильно сделал, да?
Странным, почти детским жестом он приложил к губам палец, которым только что показывал на небо. Лицо его тоже сильно покраснело, и София подумала, что ему не помешал бы холодный компресс. А потом еще и о том, что кроме компресса ему не помешал бы и хороший психиатр. Не сейчас, поскольку было уже слишком поздно, но намного раньше.
— Терри, — прошептала она, закрыв глаза.
Он кивнул, словно послушный ученик, размышляющий над словами учителя. Даже морщины на его лице разгладились, и оно выглядело совсем юным. Взгляд глаз с расширенными зрачками был устремлен куда-то вдаль. Положив руки на колени, он рассматривал их, словно видел впервые в жизни.
— Это должно было случиться, — помолчав, тихо сказал он. — Я давно понял, что у кого-то из нас в конце концов не выдержат нервы.
София молчала, не в силах найти слов.
Терри медленно поднял взгляд.
— Это уже конец, да? — спросил он.
Двумя днями раньше.
«…все хуже, еще немного, и начнем вцепляться друг другу в глотки. С одной стороны, досаждает невозможность побыть наедине, поскольку чаще всего мы находимся все вместе на станции, где слишком мало места; с другой — нам редко хватает смелости, чтобы пойти куда-нибудь в одиночку, даже если расстояние составляет всего полтора десятка шагов. И дело вовсе не в благоразумии или предписаниях Корпорации, которыми мы порой пренебрегаем, но именно в страхе, самом простом и самом примитивном. Когда ветер усиливается, здесь слышны крики из Бездны, а в воздухе носится пепел и смрад горящих тел. Все постоянно изменяется, и уже само это становится пыткой, поскольку наш разум требует опоры на что-то устойчивое, а здесь ничего такого нет. По крайней мере снаружи, ибо, само собой, есть станция, стоящая на амортизированных опорах и оборудованная датчиками, постоянно отслеживающими состояние почвы. Если поверхность, на которой мы стоим, начнет слишком резко трансформироваться, управляемые компьютерами двигатели поднимут нас и перенесут в более спокойное место. На это требуется множество энергии, но, по крайней мере, у нас есть некоторое ощущение безопасности.
Наш энтузиазм быстро сменился психическим истощением. Вначале мы искренне верили, что именно мы спасем человечество и станем героями. Наивно, да? Теперь же мы попросту устали. Все чаще — когда мы не ссоримся — заходит разговор о возвращении домой. Врата откроются через пять дней (на самом деле здесь нет ни дней, ни ночей, но мы продолжаем отсчитывать время по земному исчислению), и это поддерживает в нас надежду. Нас не пугает даже тот факт, что ситуация на Земле ухудшается с каждым мгновением. Уже когда мы прибыли на Данте-3, дела были плохи, а теперь еще хуже. И тем не менее мы хотим вернуться — пусть другие займут наше место, и пусть они борются за спасение рода человеческого. С нас хватит.
У меня все более или менее прилично. Физически я чувствую себя хорошо, особенно для моего возраста. Мне не советовали отправляться на «тройку», но я настояла, а поскольку мой покойный муж был зачинателем проекта Врат, никто не осмелился мне запретить. Я не жалею о своем решении, несмотря ни на что. Мое душевное состояние куда лучше, чем у остальных, поскольку, будучи лингвистом, я никогда еще не спускалась в Бездну и чаще всех из нашей группы остаюсь одна на станции. Тогда у меня появляется немного времени для себя, и это помогает сохранить равновесие.
Начо Йенг спокоен, что кажется почти неестественным, когда все вокруг кричат. Он постарел в последние дни, а стоит мне заглянуть в его глаза, как я вижу огромную боль и еще большую усталость. Несмотря на это, он все еще в состоянии поделиться с другими своим теплом. Само его присутствие действует на нас успокаивающе. Начо даже не приходится что-либо говорить. И почему я не встретила этого человека тридцать лет назад?
Моана Мерида тоже неплохо держится. Она беспристрастна и безгранично верит в науку…»
София замолчала, не вполне уверенная, стоит ли продолжать. Это был не официальный отчет, лишь личный дневник, но вполне возможно, что когда-нибудь она решится его опубликовать. «Ладно, в крайнем случае сотру неудобные фрагменты», — подумала она.
«Моана Мерида — словно доктор Менгеле в юбке. Господи, как это звучит — все на М… Похоже, я начинаю сходить с ума, если меня забавляют такие вещи. А от этой ассоциации мне никак не избавиться. Ибо какое имя можно присвоить тому, кто называет возгорание в Бездне людей «интересными случаями»?
Что же касается капитана Пеньи, то, честно говоря, до сих пор не знаю, как к нему относиться. Несомненно, он прекрасный солдат, но в его образе «жесткого мужика» есть нечто слегка фальшивое, как будто он носит маску — такую, правда, в которой хорошо себя чувствуешь, но все-таки маску. Я пыталась несколько раз под нее заглянуть, но добиралась лишь до очередных масок — галантного джентльмена, преданно защищающего женщин, любящего мужа, ежедневно посылающего сообщение жене, или богобоязненного христианина, не теряющего веры даже в аду.
Не знаю, скрывается ли где-то под этими масками настоящий Эмилио Пенья, и, честно говоря, меня это перестало волновать. Самое главное, что капитан поддерживает своих подчиненных в хорошей форме (прежде всего имеется в виду душевная кондиция, не физическая). Все они молодые люди — с моей точки зрения, почти дети, которые еще не начали жить, — и никто из них не заслужил того, чтобы оказаться в таком месте. Я мало что о них знаю, поскольку чаще всего они находятся в своей части станции, в общем зале, где играют в карты или в кости. Они напуганы, но притом безгранично верят своему командиру, которому доверяют словно Богу, и за это, пожалуй, я испытываю к Пенье определенную симпатию. Тот, кто вызывает подобные чувства, наверняка порядочный человек.
И наконец, Терри Кассоу, мой брат.
Его состояние хуже всего. Я жалею, что поддалась на его просьбы и поручилась за него. Господи, только попадись мне тот психолог, что дал ему характеристику «эмоционально устойчив», я бы ему все волосы на голове выдрала!
Лалита умерла пять месяцев назад, а он взял с собой Конструкт индивидуальности Тирла, ту самую игрушку для богатых и несчастных, которую люди называют КИТ. Лалита прошла сканирование, когда ей исполнилось двадцать, и никогда его не обновляла, так что теперь они представляют собой своеобразную пару — молоденькая женщина, почти подросток, и седеющий, сморщенный мужчина, который объясняет, что он ее любимый муж, тот самый, которого она помнит полным сил юношей. У меня складывается впечатление, что по прошествии пяти месяцев Лалита все еще не до конца в это поверила и уж наверняка эту перемену не одобрила. Порой, когда она смотрит на Терри, в ее глазах я читаю неуверенность, страх и даже отвращение. Я помню Лалиту с тех времен, когда ей было двадцать — упрямую, сумасбродную девушку из числа тех, кто искренне верит, что свет принадлежит молодым и лучше умереть до тридцати. КИТ, правда, всего лишь голографический, бестелесный дух, но он обладает ее личностью, а та никогда не приняла бы постаревшего Терри.
Подозреваю, что Терри с самого начала об этом знал и перед запуском программы велел внести в нее ряд модификаций. Потому Лалита столь пассивна, не плачет, не кричит, не скандалит, лишь мягко улыбается, когда Терри с ней заговаривает. А говорит он непрерывно, за исключением тех немногих моментов, когда находится за пределами станции, вверяя жену моей опеке. Я ношу браслет Тирла на руке, но редко его активирую — пусть личность Лалиты остается в спящем состоянии, я сыта по горло ее обществом.
Точно так же я сыта по горло — как и все мы — эмоциональным эксгибиционизмом Терри. Его не заботит, слышит его кто-то или нет, а поскольку станция небольшая, нам негде скрыться от потока слов, которые он извергает. Любимая то, любимая это, мы снова вместе, мое сокровище, и все будет хорошо… как будто, черт побери, может что-то быть хорошо, если Лалита мертва. В иной ситуации, возможно, мы бы ему сочувствовали, но сейчас он нас лишь раздражает, захлестывая своими больными эмоциями и вынуждая участвовать в этой пародии на любовь. А за раздражением приходит злость на него и его чертов Конструкт. Я тоже раздражена, но при этом их жалею. Лалиту, поскольку она сперва умерла, а затем изувечили ее личность, и Терри, который отчаянно делает вид, будто модифицированный КИТ — его любящая жена…»
София обессиленно замолчала. Она понимала, что в последнем фрагменте позволила себе дать волю чувствам, и решила в будущем держать себя в руках. Ей нравилось считать себя хладнокровной, рассудительной и уравновешенной.
— Вергилий?
ДА, — компьютер обладал мягким, вызывавшим доверие голосом психоаналитика.
— Запиши это, а потом покажи обзор прессы.
Она была единственной на станции, кто еще следил за поступавшими с Земли новостями. Остальные слишком боялись того, что услышат.
СВЫШЕ ТРИДЦАТИ ТЫСЯЧ УМЕРШИХ В ТОКИО, ОРЛЕАН — ГОРОД ДУХОВ, ЭПИДЕМИЯ ПЕРЕСЕКАЕТ АТЛАНТИКУ, АРМИЯ УМИРОТВОРЯЕТ НЬЮ-ДЕЛИ, ПРОДОЛЖАЮТСЯ РАБОТЫ НАД ВАКЦИНОЙ.
София горько усмехнулась. Продолжаются работы над вакциной! В точности то же самое она слышала, собирая чемодан перед тем, как войти во Врата. С тех пор прошло три месяца, но вакцина так и не появилась.
ЭНКАРНИТ — КАРА, НИСПОСЛАННАЯ НА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ЗА ЕГО ГРЕХИ? МАССОВЫЕ САМОУБИЙСТВА В…
— Дальше, — рявкнула она. С нее хватало разговоров о смерти.
УЧЕНЫЕ С МИРА ДАНТЕ-17 СООБЩАЮТ, ЧТО НАШЛИ НЕЧТО, СПОСОБНОЕ СТАТЬ ЛЕКАРСТВОМ ОТ ЭНКАРНИТА.
— Останови.
Что такое Данте-17? Валгалла, вспомнила София. Шестнадцатый — Авалон, а семнадцатый — Валгалла. Что, черт побери, могло найтись там целебного? Золотые диски? Пригвожденные к стене волки? Куча жратвы?
— Дальше.
ОДНАКО ОНИ НЕ УВЕРЕНЫ, УДАСТСЯ ЛИ ИМ ПЕРЕНЕСТИ ЛЕКАРСТВО ЧЕРЕЗ ВРАТА.
«Ну да, конечно, главная проблема со всеми мирами Данте, как же иначе? В них можно войти, но нельзя ничего вынести наружу. У нас тут тоже есть кое-что, и это, возможно, помогло бы больным, если бы нам только удалось найти способ переправить его на Землю…»
София тряхнула головой. Из-за подобных мыслей она чувствовала себя виноватой, хотя как лингвист не имела с транспортными проблемами ничего общего. В том, что эпидемия кровоточивой оспы, названной энкарнитом, и открытие Врат произошли почти одновременно, многие видели перст Божий. С самого начала люди верили, что на каком-то из миров Данте ученые обнаружат лекарство от эпидемии, а может, и от всех болезней — кто знает? Самые большие надежды, само собой, связывались с первым из них, но первый эти надежды обманул. Туда отправили три группы: первая состояла из приятных во всех отношениях и, несомненно, богобоязненных священнослужителей; вторая — из не столь приятных и богобоязненных ученых; третья же — из вооруженных до зубов спецназовцев, которые открыто заявляли, что в Бога не верят, а если он все-таки существует, то лучше пусть, черт побери, убирается с дороги. Ни одна из этих групп не вернулась.
В остальных мирах исследователям везло куда больше, а на полутора десятках нашли нечто, что, возможно, могло бы стать лекарством от энкарнита. Могло бы, ибо ни одно из этих веществ так и не удалось переправить через Врата и испытать. Все чаще поговаривали об эвакуации еще здоровых людей на те из миров, которые казались самыми безопасными. Это был гигантский, крайне сложный проект, и София сомневалась, что его удастся полностью реализовать. Скорее всего, нет, решила она. Если кто-нибудь в ближайшее время не найдет способа перенести какое-либо из лекарств через Врата, человечество вымрет, а Земля превратится в планету руин и белеющих на солнце костей.
Она потерла виски, отгоняя мрачные мысли.
— Пропусти статьи на тему эпидемии и покажи те, что касаются Врат, — приказала она Вергилию.
Компьютер успокаивающим голосом цитировал очередные новости. Рассуждения, касающиеся Врат, — чем они являются и действительно ли они ведут в известные по легендам и религиозным книгам миры или, возможно, лишь в параллельные реальности, где всяческое сходство случайно? Проходили ли люди уже раньше через нестабильные Врата, а если да, то какие? Забавная статейка, автор которой размышлял, не был ли именно таким человеком Данте Алигьери или же он основывался на рассказах других, а может быть, вообще сочинял? Вопросы о последствиях открытия Врат — психологических, онтологических и теологических. Интервью с египетским профессором, протестовавшим против того, чтобы назвать Иару[4] миром Данте-34. «Это название происходит из чуждой нам культуры и является очередным доказательством того, что цивилизация Запада до сих пор пытается нас подчинить и навязать свою точку зрения», — заявлял он.
София улыбнулась. Название «миры Данте» слишком крепко вросло в сознание, чтобы его легко было искоренить. Его придумал ее муж, поклонник итальянского поэта. У Софии осталось мало приятных воспоминаний о трагически погибшем Хасинто Вильчесе, но именно эту идею она считала вполне удачной.
Она переключила новости в текстовый режим, а затем встала и выполнила несколько простых упражнений, разминая затекшие мышцы. Все это время она смотрела на экран, по которому ползли фрагменты статей:
Поделиться книгой: