Помоги проекту - поделись книгой:
Увы, речь шла не о моем отце. Хотя некогда он и руководил нашей фирмой, ему не удалось пережить смерть — что за ирония судьбы для столь одаренного медиума! Однако умирание, как и рождение, серьезная травма, и нужно быть исключительно крепко сколоченным, чтобы пройти через этот опыт, сохранив целостность. Папаше не хватало решительного мнения по большинству вопросов, и даже когда он твердо верил во что-либо (как, например, в злополучных «Вашингтон сенаторс»), он всегда был готов переменить позицию, столкнувшись с более сильной личностью. И вот результат: в час смерти бедняга расслоился, то есть был развеян в пространстве, и составлявшие его элементы возвратились в Великий Космос.
К счастью, моя матушка — которая скончалась вскорости после папы — была слеплена из более крутого теста и очень скоро стала моим главным духом-наставником. Вернувшись домой, я приготовил для нее большой «олд-фэшенд», не забыв, что его перемешивают палочкой корицы, а ни в коем случае не ложкой. Я поставил стакан на низенький столик возле своего комфортабельного кресла фирмы «Лейзи-бой», задернул шторы, преграждая дорогу серому свету ноябрьского дня, уселся, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Я сосредоточил мысли на той минуте, когда в последний раз видел свою матушку (когда она лежала в гробу с безмятежной улыбкой на губах, держа в бледных руках цветок гипсофилы и папоротник-многоножку — растения, известные в народе как «дыхание младенца» и «папоротник воскресения»), и спустя десять минут она оказалась рядом. Разумеется, не в той грубой форме, к какой прибегал бывший палач, в стиле сериала «Байки из склепа». О нет, точнее будет сказать, что ее столь знакомый мне голос просочился — удачное выражение, использованное Стивом по сходному поводу, — в мой мозг, причем ему не было нужды проходить для этого через уши.
— Да, милый? — спросила она. — У тебя проблемы?
Я объяснил ей ситуацию. Однако выяснилось, что она совсем не намерена мне помогать.
— «Смерти — смерть!», — фыркнула она. — Судя по названию, шайка каких-то жалких трусов. Ради всего святого, чем плохо быть мертвым? Любому здравомыслящему человеку ясно, что это лучше, чем быть живым, сидя в тюрьме.
Я тактично согласился, прибавив:
— И тем не менее это чересчур — ведь Стив с женой не могут даже пригласить тех, кто им нравится, в собственный дом!
Мама всегда убежденно выступала за права собственности и святость американского жилища, так что немедленно купилась на мою уловку.
— Да, пожалуй, в этом ты прав… Я помню, как мы с твоим папой впервые принимали у себя чернокожего — это был доктор Дент из колледжа. В тот вечер какой-то хулиган закидал яйцами наше крыльцо. Если бы я только его поймала, — кровожадно добавила она, — ему пришлось бы отскребать эти яйца, стоя на четвереньках!
— Нисколько в этом не сомневаюсь.
— Собственной зубной щеткой!
— И это было бы только справедливо. Итак, мама, что же мне делать с Веллингтоном Миксом? Он не хочет признавать, что дом больше ему не принадлежит и что нынешние обитатели имеют право мирно жить там своей жизнью.
— Я поспрашиваю, — пообещала она. — Посмотрим, глядишь, и разыщу его. Может быть, с ним нужно просто как следует поговорить. Как он выглядит? Я была совсем крошкой, когда он умер, так что у меня никаких воспоминаний не осталось.
Я вкратце повторил описание, данное Стивом, прибавив:
— Он сторонник сухого закона.
Мама фыркнула — из всех известных мне призраков она единственная, кто умеет это делать.
— Похоже, он изрядный зануда, — заметила она. — Уж эти мне старые холостяки! Могу поручиться, что при жизни он носил теплое нижнее белье и жаловался на желудок. Еще небось из дома не вылезал.
— Мам, я ведь тоже старый холостяк. И тоже постоянно сижу дома.
— Ты другое дело, — заявила она с нелогичностью, свойственной настоящей материнской любви. — Ладно, погляжу, что могу сделать.
Она удалилась, и я открыл глаза. Стакан был осушен вплоть до вишенки на дне. Некоторым духам спиртное по душе, подумал я. Однако не всем.
Прошла неделя. В суд Стива так никто и не вызвал. Еще один обнадеживающий знак: его теща в Таймониуме невозможно избаловала своих внуков и всячески противилась попыткам Альсатии внушить им хоть какую-то дисциплину. Вскорости жена уже названивала ему по два-три раза на дню. Стив сказал мне: она в пять секунд оказалась бы дома, если бы не боялась, что Микс может появиться перед детьми и перепугать их до аутизма.
— Ерунда, — ответил я. — Микс еще не испугал ни одного ребенка. И вообще, учитывая, что он холостяк, он, скорее всего, сам их боится.
— Может быть, вы объясните это Альсатии?
Я осторожно заметил, что не хотел бы встревать между мужем и женой. Ни в одном случае, кроме, пожалуй, пребывания в Афганистане, мирные наблюдатели не подвергаются большей опасности. В утешение я заверил его, что если нам удастся просто продержаться достаточно долго, то постепенно Микс ослабеет и потеряет способность доставлять людям неприятности.
— Вы хотите сказать, что призраки, — на сей раз это слово далось ему без заикания, — смертны так же, как и все мы?
— Ничто в мире не обладает абсолютным бессмертием, кроме Природы — и, разумеется, Бога, если он есть. Некоторые призраки расслаиваются, и все они на протяжении достаточного времени блекнут и растворяются.
— И как долго длится это растворение?
— Зависит от силы конкретной личности. Порой на это уходит несколько недель. Порой несколько столетий.
— О, замечательно! — саркастически отозвался Стив. — Столетий!
Он прибавил парочку непечатных ругательств, которые я счел недостойными профессионала, не ведая, что уже близко то время, когда Микс заставит и меня самого скатиться до вульгарных выражений.
Следующий день начался плохо и продолжился еще хуже. Электронная версия «Стандард» на моем «Хьюлетт-Паккарде» на первой же странице предлагала более чем обстоятельный отчет о последнем явлении Микса. В статье, озаглавленной «Борцы со смертью встречают реального противника», дом под номером четыреста девятнадцать по Меррит-стрит трижды упоминался как «дом палача». Я почти чувствовал, как содрогается агент Стива по торговле недвижимостью. Около десяти утра мой клиент сам позвонил мне, чтобы пополнить подборку плохих новостей. Его горничная Аннунциата позвонила ему в офис и сообщила, что через улицу от них припарковался какой-то деляга, промышляющий автобусными экскурсиями по историческим местам Гринвуд-Фоллс, и в настоящий момент вещает пассажирам о призраке.
— Я подаю заявление, чтобы подобное запретили в судебном порядке, — проговорил Стив дрожащим от ярости голосом.
Он отпустил несколько нелицеприятных замечаний в мой адрес, обвиняя меня в том, что я не смог решить его проблему, но большая часть его гнева была направлена на Веллингтона Микса.
— Да пошел он к черту! — рычал Стив, внятно скрежеща зубами. — Сегодня вечером я вернусь домой и как следует надерусь! Я потребую, чтобы меня отныне числили как демократа, а не республиканца! Я объявлю отмену смертной казни делом на благо общества и добьюсь его рассмотрения в Верховном суде! Я разыщу могилу этого мерзавца Микса и помочусь на нее! Я…
Очевидно, парню нужно было выговориться, и я позволил ему это сделать. Когда он наконец затих, я предупредил его, что бороться с мертвыми — бесплодная затея. Что он может сделать Миксу по сравнению с тем, что Микс может сделать ему? Стив еще некоторое время рычал и ругался, но в конце концов повесил трубку.
Я терпеть не могу подгонять маму, но ситуация не оставляла выбора. Так что я смешал ей коктейль, вернулся к своему «лейзи-бою» и послал вызов. Когда она откликнулась, ее голос звучал менее уверенно, чем когда-либо на моей памяти. Ей удалось разыскать Микса, но он оказался непоколебим.
— Крепкий орешек, — признала она. — Я знавала в свое время парочку упертых баранов, но этот даст сто очков вперед любому. Я ему говорю: «Вот вы пережили смерть, теперь у вас наконец-то есть время расслабиться и отдохнуть, а вы что делаете? Тратите его на то, чтобы пугать тех, кто остался на земле».
— А он что?
— А он отвечает с этой своей кошмарной самодовольной миной, что здесь речь идет о «пвинципах». И еще: женщинам, мол, подобного не понять — как тебе это? По его словам, именно поэтому он так и не женился: не нашёл женщины, которая отвечала бы его стандартам.
— Ну и говнюк… прости, мам. Просто выскользнуло.
— Всему свое время, милый, включая и слово на букву «г», и сейчас для него самый подходящий момент. О, что за человек!
Я всерьез рассчитывал на то, что мама разрешит мои проблемы с палачом, и теперь оказался в затруднении относительно дальнейших действий. Идею экзорцизма я отмел сразу же — что может вызвать у убежденного пресвитерианина большее презрение, нежели вид католического священника, бормочущего свои языческие заклинания? О спиритическом сеансе тоже можно забыть: в данном случае задача заключается не в том, чтобы заставить призрак появиться, а в том, чтобы помешать ему это делать… Я все еще ломал голову над этой проблемой, когда, уже в пол-одиннадцатого вечера, зазвонил телефон. Едва сняв трубку, я понял, что у Стива неприятности — новые, вдобавок к прежним.
Он был пьян, и его произношение, обычно четкое, превратилось в невнятное бормотание.
— Вы длж-ны это видеть, — промычал он. — Непр-менно длж-ны! Госп-ди, ну и мерзость!
— Держитесь, — сказал я. — Сейчас буду у вас, вы и с кресла встать не успеете. — Возможно, не стоило говорить это человеку, который, судя по голосу, действительно едва ли способен подняться с кресла.
Когда я прибыл, лампочка над его крыльцом горела, но весь дом оказался погружен во тьму. Двигаясь ко входной двери по аккуратной, выложенной «елочкой» кирпичной дорожке, я видел в окнах тусклое, медленно перемещающееся, довольно неприятное зеленоватое сияние: любой десятилетний подросток сразу же сказал бы, что это привидение, а любой взрослый — что люминесценция разложения. В данном случае, думал я, позвонив в дверь, правы оба.
Стив был в ужасном состоянии. Лампочка над крыльцом осветила его дорогую, сшитую на заказ рубашку, залитую спиртным. В его дыхании явственно чувствовался аромат бренди, к которому добавлялся еще один неприятный оттенок, говоривший о том, что его недавно тошнило. Он впустил меня в дом, не говоря ни слова. Этого и не требовалось. Веллингтон Микс, надо отдать ему должное, организовал одно из самых впечатляющих представлений, какие я когда-либо видел.
Казалось, весь дом был заполнен подвешенными в воздухе и тихо покачивающимися зеленовато-желтыми трупами. Время от времени один из них совершал серию резких, прерывистых движений — очевидно, это были посмертные сокращения мышц. Капюшоны повешенных слегка просвечивали, словно чулки на лицах грабителей, и за полупрозрачной материей повсюду угадывались выпученные глаза, отвисшие челюсти, вывалившиеся языки; тягучая слюна приклеивала ткань к подбородкам. С огромной неохотой вступил я в эту комнату ужасов, прошел сквозь одно из тел и услышал омерзительное бульканье в его кишках, избавляющихся от избытка газов — как это и должно происходить, когда тело подвешено в воздухе, отданное во власть земного тяготения. К счастью, Микс, по своему ханжеству, не стал воспроизводить еще и отвратительный запах.
— Хоть от этого он нас избавил, — проворчал я.
Затем висящие тела начали исчезать, таять, испаряться. Пятью минутами позже комната уже представляла собой обычную гостиную начала двадцатого столетия, наполненную тенями не от мертвых тел, а от предметов. Лампы вернулись к жизни, их лучи становились все ярче, пока уютный домашний свет окончательно не разогнал тьму. Стив рухнул на диванчик и отключился, я же прошел к винному шкафу, нашел чистый бокал и вылил в него остатки «Реми Мартин» — на дне бутылки было примерно на палец жидкости. Выпив бренди одним глотком, я принес из главной спальни одеяло и накрыл им распростертое тело моего клиента, затем выключил все лампы, кроме одной, и отправился домой спать. Я не мог думать ни о чем другом, даже если бы от этого зависела моя жизнь.
Тем не менее, когда я лежал, натянув до подбородка одеяло, во мне начала обретать форму стальная решимость. В конце концов, я сын своей матери: я тоже нахожу невыносимым, когда человек вынужден в собственном доме терпеть подобную травлю.
— Веллингтон Микс, — воскликнул я вслух, — на этот раз ты зашел чересчур далеко! Приготовься к ответу за свои дела!
Чистая бравада, разумеется. Однако этой ночью я спал крепко, зная, что теперь это уже не просто профессиональные трудности — это битва, и я останусь в ней до самого конца.
Сон является порой лучшим лекарством. Я проснулся в свой обычный час — семь утра — с готовым планом в голове. Может быть, мое подсознание умнее, нежели бодрствующее «я», или же, пока я храпел, меня осенило озарение. Как бы там ни было, я чувствовал себя в форме: сначала теплый душ, за которым последуют яйца и кофе, за которыми последуют действия.
В девять часов я уже сидел в своем «лейзи-бое», а еще двадцать минут спустя мама откликнулась на мой зов. Я вкратце описал ей события прошлого вечера, а затем спросил, не сможет ли она связаться с несколькими усопшими.
— Если они пережили смерть, я их отыщу, — заверила мама. — Когда и где они тебе понадобятся?
— Сегодня днем они нужны мне здесь. А вечером должны появиться на Меррит-стрит.
— Приготовь мне выпить, милый, — отозвалась она, — и часик подожди.
К десяти двадцати я снова сидел в кресле, «олд-фэшенд» стоял на столе, а шторы были задернуты. Вскоре из темноты начали проступать колышущиеся фигуры — сперва просто неясные очертания, которые затем наполнялись и становились все больше похожи на тела. Все они принадлежали мужчинам, что меня не удивило — южная рыцарственность не позволяла вешать женщин, кроме разве что самых отвратительных убийц. Мои посетители предпочли явиться не в полосатых тюремных робах — о которых они, скорее всего, хотели бы забыть, — но в той одежде, которую носили, когда были свободными людьми. На одних красовались помятые цилиндры трубочистов, на других — белые холщовые балахоны художников, на третьих — фермерские комбинезоны и фартуки. Большинство носило одежду, обычную для работающих бедняков: рубашки без ворота и грубые штаны на подтяжках, которые они, наверное, называли «помочами». Их лица были суровы и костисты — лица первопроходцев, какими являлись их деды. В затемненной комнате их глаза казались бледными пятнами, в особенности у чернокожих, составлявших, по меньшей мере, половину контингента.
— Парни, — сказал я вслух, — вы меня слышите?
Головы согласно наклонились.
— Правильно ли я понимаю, что все вы приняли смерть от руки Веллингтона Микса?
Мне ответил чернокожий — его голос уже привычным образом просочился в мою голову.
— Да, сэр. Мистер Микс покончил со всеми нами, истинно так.
Собравшиеся обменялись скупыми улыбками. Еще один из них, белый, с особенно грубым и морщинистым лицом, сказал:
— Сукин сын. Я, конечно, сам просил судью о смерти, но…
— Вы сами просили о смерти? — перебил я.
— Да, сэр, просил. Я застрелил собственного брата, когда мы поссорились за картами — нарезались оба до бровей. Ну и решил, что заслуживаю смерти, а судья со мной согласился. И вот стою, веревка на шее, готовлюсь просить прощения у бедняги Буббы, когда мы встретимся по ту сторону. И тут этот Микс, нет чтобы просто дернуть рычаг и покончить с делом, начинает свою проповедь — и голосок-то у него еще какой противный! — о том, что я должен «васкаяться», и тогда Иисус «пвимет» меня в объятия. Будто бы я только что не выслушал кучу этой ерунды от проповедника, пока меня вели к виселице!.. Ну, я взбеленился — понимаете, это ведь было мое шоу, а не его, — рявкнул из-под своего черного капюшона и объяснил Миксу, что он может сделать с собой и каким образом. И тогда он укоротил веревку — прокляни его Господь, я ведь чувствовал, как он ее подтягивает! И из-за этого, когда он меня вздернул, шея у меня не сломалась, и я плясал в воздухе еще минут пять, прежде чем отключился.
Мне вдруг вспомнились дергающиеся, корчащиеся видения в доме Стива прошлым вечером. Посмертные сокращения мышц? Или же муки тех, кого Микс намеренно оставил задыхаться в петле? До сей поры палач представлялся, мне причудливым, довольно нелепым персонажем, место которому на страницах комиксов двадцатых годов, рядом с дедушкой Фокси и Тружеником Тилли. Однако эта фигура становилась все мрачнее по мере того, как я наблюдал устроенное им преследование моего клиента. Теперь я видел в нем чуть ли не дьявола, и его самодовольство и уверенность в своей правоте только ухудшали дело.
Я попросил парней составить мне компанию попозже этим вечером — мама покажет им дорогу, — оговорив, что нужно будет захватить с собой. Они отозвались угрюмыми смешками. Я прибавил, что, хотя и не могу вознаградить их, как они того заслуживают, но зато поставлю им выпивку. Ответом мне был очень странный звук — шорох и шелест, словно осенний ветер пробирался по полю, полному сухих кукурузных стеблей. Мгновение спустя я понял, что это такое: они мне хлопали! Еще бы, сколько времени им не случалось промочить глотку, беднягам.
После этого я позвонил Стиву, и сперва мне показалось, что он не будет участвовать в собственной вечеринке. Ослабевшим, унылым голосом он сообщил, что собирает вещи, намереваясь покинуть дом номер четыреста девятнадцать и переселиться в мотель. Я резко спросил его, неужели он такой трус, что откажется бороться за свой дом и семью. Услышав это, он взорвался гневной отповедью — хороший знак, — и я принес свои извинения. Дальнейшие переговоры привели к тому, что мы согласились встретиться у него дома в десять вечера. Он обещал попытаться уговорить нескольких членов группы «Смерти — смерть!» присутствовать, хотя питал мало надежды на то, что придут все, и совсем никакой, что Летти Лус вернется туда, откуда ее изгнал Микс.
— Ах да, еще кое-что, — прибавил я. — Запасите побольше кентуккийского бурбона, скажем, литров пять-шесть. Просто откройте бутылки и оставьте стоять.
— Терпеть не могу бурбон! — проворчал он.
— Вам его пить и не придется, — заверил я и положил трубку.
Редко у меня возникают причины чувствовать себя солдатом. Моя давнишняя военная служба прошла в форте Джексон, в Южной Каролине: меня отправили туда по призыву, и самыми кровожадными врагами, каких мне довелось там встретить, были комары. Теперешняя моя жизнь протекает еще более спокойно и уединенно, чем даже у Микса: он-то, по крайней мере, постоянно совершал небольшие поездки то туда, то сюда, чтобы делать свою грязную работу, в то время как я никогда не покидаю Старый доминион, разве что загляну порой в Джорджтаун за покупками или пообедать. И однако, выходя этим вечером на улицу, чтобы отправиться на Меррит-стрит, я чувствовал себя совсем как хемингуэевский солдат перед боем — пересохшая глотка, учащенный и неровный пульс, металлический привкус во рту. Сражаться с дьяволом, пусть даже мелким, — это не шутка, хоть я и рассчитывал на союзников и ощущал правоту своего дела.
Меня ожидали восемь членов «Смерти — смерть!» — все, у кого достало храбрости вернуться в дом, который они должны были вспоминать с ужасом и отвращением. Начав разговор, я понял, почему они пришли. Никому не нравится, когда его запугивают, и эти люди были очень, очень сердиты на Микса. Кроме того, если вспомнить их воззрения относительно смертных приговоров, он являл собой воплощение всего, против чего они боролись. Поэтому, хотя половина изначальных участников малодушно осталась дома, более сильная духом половина вернулась, чтобы встретить лицом к лицу свои страхи, а заодно и палача.
Я предложил им высказываться не стесняясь, а сам уселся в линкольновское кресло-качалку в нескольких шагах от группы. Разговор вначале шел спокойно, но по мере того, как шардоне обходило круг за кругом, приобретал все более решительный тон. Они напоминали женщин, пострадавших от грубого обращения и нашедших в группе поддержки смелость открыто обвинить своих обидчиков. Вскорости о Миксе уже отзывались в выражениях, какие больше подошли бы для городского собрания, посвященного вопросам медицинского обслуживания, чем для респектабельного дома Стива. Три присутствовавшие дамы высказывались не менее откровенно, чем мужчины, а седовласая представительница «первых семей Вирджинии» даже заявила голосом, дрожавшим от мстительной ярости, что «этого мерзавца следовало бы повесить».
Я вовсе не удивился, когда свет в гостиной начал тускнеть — признаться, я этого и ждал. Откинувшись на спинку удобного кресла, я прикрыл глаза и отправил вызов маме. Когда я вновь поднял веки, в комнате царила темнота, не считая уже знакомого загробного свечения, излучаемого призраками усопших. Из сумрачного коридора, который вел к спальням, надвигалась мрачная шеренга чудовищных образов, а вокруг меня одновременно собиралась вторая армия, словно готовясь к бою.
Однако создания Микса, как я и предполагал, не были — ни сейчас, ни когда-либо прежде — настоящими мертвецами, существовавшими отдельно от его власти. Скорее, они представляли собой проекции его воспоминаний или извращенных мечтаний. Мои же призраки, напротив, были реальнее грозовой тучи, и они решительно наступали, причем каждый нес перед собой яркий, сияющий образ петли, в которой он умер.
Мы, живые, теперь не имели значения. Духи проходили сквозь нас, как мы могли бы проходить сквозь дым. Они были полупрозрачны, так что даже в этой толпе противник оставался мне смутно виден. Я мог наблюдать, как Миксовы устрашающие фантомы съеживаются и тают в воздухе по мере того, как растет его страх, оставляя жалкого палача лицом к лицу с его жертвами. Вот они окружили его; вот он испустил полупридушенный вскрик; вот они сомкнулись вокруг него так плотно, что на мгновение он исчез из виду…
А затем и с лица земли. Вспышка, шипение и хлопок, какой раздается при взрыве отсыревшей шутихи — и он расслоился, возвратился в Великий Космос; любой из живых или мертвых мог бы сказать, что туда ему и дорога. Мы, живущие, поднялись с мест и взялись за руки, лишь сейчас заметив, что шесть бутылок бурбона, приготовленные Стивом, осушены до донышка.
Перевел с английского Владимир ИВАНОВ
© Albert E.Cowdrey. Death Must Die. 2010.
Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy&Science Fiction».
Кэли Уоллес
Ботанические упражнения для девочек
Поделиться книгой: