Помоги проекту - поделись книгой:
Во внешности Ильи многое изменилось — стал он бледнее, черты лица заострились, а между бровями залегла едва заметная складка. Когда он протянул навстречу другу худые руки, стало заметно, что пальцы его дрожат. Он поспешно уронил ладони на колени.
Березин подскочил к нему и горячо обнял.
— Извини, Константин Петрович, что заставил тебя поволноваться обо мне, — прошептал, улыбаясь, Яковлев. — Совсем ты расчувствовался, а посланцам из грядущего сие едва ли пристало. Право, если бы знал я, голубчик, что ты будешь так убиваться, то ни за что не согласился бы на лекарства.
— Какие? — спросил Березин, замечая следы болезни на лице друга.
— Откуда мне знать, — отмахнулся Илья, — разве я доктор? Но поговаривали, что на мне испытывает Матвей Родионович какие-то впрыскивания по собственной новейшей методе. Помню лишь, от них становилось мне так покойно, все вокруг делалось безразличным, что вовсе мне не свойственно.
— Как я рад, Илья Александрович, как рад, — прошептал вполголоса Березин, вглядываясь в бледное, но живое знакомое лицо.
— Ну, батюшка, эка ты, — укоризненно покачал головой Илья. — Ведь у нас с тобой дело есть большой важности. Я давеча в лечебнице много передумал. Ведь покойный свет Яков Вилимович легок был на подъем, всю Россию-матушку изъездил, многие европейские земли посещал… Мог он и там какие-нибудь хрустальные комнаты оставить. И наше с тобой первейшее дело все тщательнейшим образом узнать…
Видимо, в это мгновение какое-то ночное насекомое неосторожно коснулось пламени свечи. Она вспыхнула, и тишина отозвалась мелодичным стеклянным звоном.
Альберт Коудри
Смерти — смерть!
Одним серым ноябрьским днем я сидел в конторе своей фирмы «Мартин и Мартин, экстрасенсорные расследования», уставившись в хмурое, темное небо за окном, когда дверь отворилась и вошел посетитель.
Он был одет в темно-серый костюм-тройку и держал в руке портфель, за который какой-то аллигатор заплатил высочайшую цену. Судя по визитной карточке, звали его Стивен Престон Джеймс, он был поверенным в суде, а его контора располагалась в Гринвуд-Фоллс, штат Вирджиния. Мне нравятся клиенты, у которых в друзьях числятся братья Брукс, так что я махнул рукой, указывая на самое удобное кресло.
— Готов поспорить, что вы пробегаете по семь миль каждое утро, — заметил я, разглядывая его сухощавое загорелое лицо и поджарую фигуру.
— Езжу на велосипеде. Меньше нагрузки на коленную чашечку. И по десять миль, не по семь.
— Ничего себе! — восхитился я. — У меня в ванной, конечно, стоит велотренажер, но я только вешаю на него полотенца. Итак, зачем же вам понадобился детектив-экстрасенс?
— Видите ли, я в духов не верю… — агрессивно начал он.
— И это, в общем-то, правильно. Знали бы вы, сколько времени я трачу на то, чтобы объяснить людям, что в Амитивиле призраков нет, а все дело в белках на чердаке. У службы отлова бродячих животных из-за меня много работы.
— Я не живу в Амитивиле, — сказал он. — Мой адрес: Меррит-стрит, дом четыреста девятнадцать.
— Ага, — проговорил я с интересом. — Кажется, я начинаю понимать.
Он угрюмо кивнул.
— Вижу, вам знаком этот дом. Похоже, в этом треклятом городишке о нем знают все, кроме нас с Альсатией.
— С Альсатией?
— Моя жена, — пояснил он, протягивая мне кожаный бумажник с тиснеными золотом инициалами, где оказалась фотография женщины с детьми. Они выглядели точь-в-точь так же, как все жены и дети в мире.
— У вас замечательная семья, — тактично заметил я, возвращая бумажник.
— Спасибо. Дети, вот что меня беспокоит. Они пока еще не видели это… э-э… это… э-э…
Слово «привидение» застряло у него в глотке, так что я подал ему руку помощи.
— Проявление непознанного?
— Именно, — с облегчением подтвердил он. — Проявление непознанного. И я предпочел бы, чтобы они его и не увидели. Пока что оно показывалось только около полуночи, когда дети уже в постели, но кто знает, что будет дальше! Есть ли хоть какие-то шансы, что вам удастся от него избавиться?
— Я могу лишь попытаться. Моя такса — пятьдесят долларов в час, — добавил я, ожидая встретить его презрительный взгляд. Сам Стивен Престон Джеймс, должно быть, брал по меньшей мере двести пятьдесят.
— Это немало, — солгал он, — однако, судя по всему, специалистов вашего профиля почти не найти, несмотря на всю эту ерунду, которую показывают по телевизору про охотников за привидениями. Так что, похоже, деваться мне некуда.
Я вручил ему бланк стандартного контракта. Он дважды перечитал каждое слово, после чего раскрыл своего аллигатора, вытащил чековую книжку и оплатил по минимальному тарифу (за восемь часов). Я спросил, будет ли удобно, если я сегодня же вечером загляну посмотреть на «проявление непознанного», и он ответил, что лучше, пожалуй, не сегодня — они с Альсатией устраивают вечеринку для группы клиентов.
— Не то чтобы я особенно хотел получить эту работу, — прибавил он. — Настоящих денег от них ожидать не приходится, но для меня будет отличной рекламой, если это дело пройдет в Верховный суд.
— А кого вы представляете?
— Одну группу под названием «Смерти — смерть!». Они добиваются того, чтобы смертные приговоры были признаны исключительным наказанием. В семьдесят шестом судьи было решили, что это так, но позже отменили свое решение.
— То есть вы являетесь поверенным у организации, выступающей по сути за отмену смертных приговоров?
— Именно. Так что, наверное, вам лучше подождать до завтрашнего вечера.
Я учтиво проводил его до двери, а в голове у меня крутилось: «Ну и дела! Веллингтон Микс просто взбесится!».
С рождения я не покидал Гринвуд-Фоллс и имел предостаточно времени, чтобы изучить известных в округе призраков. Большинство из них имело весьма серьезный недостаток — они попросту не существовали; однако некоторые оказались тем, что я называю «любопытными не-личностями». Я до сих пор присматриваю за ними.
Есть, например, некая Лиззи Маклухан (скончалась в 1907 г.), чья любовь к местному мяснику по имени Гаврило Принсип закончилась трагедией: его ревнивая жена при помощи топорика для разделки мяса разделила Лиззи приблизительно на две половины. На месте той лавчонки, где Лиззи и Гаврило некогда извивались в спазмах преступной страсти, окруженные поддонами для потрохов и свисающими окороками, теперь простирается многоуровневый паркинг. Если вам повезет, вы можете застать Лиз после полуночи на уровне «А» — ее раздвоенная фигура скользит меж припаркованных внедорожников, разыскивая то ли мужчину, которого она когда-то любила, то ли говяжье филе по ценам 1907 года — как знать?
Затем имеется Бенни Маркс (скончался в 1955 г.). Решив во что бы то ни стало сделаться новым Гудини, Бенни подговорил нескольких друзей приковать его кандалами к двигателю списанного двух с половиной тонного грузовика и сбросить в Потомак. Очень скоро стало ясно: висячие замки — не его стихия. Его призрак — один из самых печальных среди виденных мною; лунными ночами он парит над кипящими струями Больших водопадов и выдувает пузыри, которые лопаются со звуком, похожим на всхлип.
И есть также Пол Винсент Обол (скончался в 1978 г.), наездник, любивший свою кобылу Флитвуд слишком уж страстно. Он стоял на перевернутом ведре в своей конюшне, До половины приспустив джодпуры, увлеченный актом межвидовой любви, когда Флитвуд — до сего момента послушнейшая из животных, — будучи охвачена одной из тех мгновенных перемен настроения, что столь характерны для женского рода, ударила его копытом насмерть. Теперь он блуждает по местным школам верховой езды, испуская глубокие вздохи отвергнутого любовника.
Я мог бы привести и другие примеры, но стоит ли трудиться? Суть в том, что большинство местных привидений — неудачники, которые являются лишь затем, чтобы поныть о своей несчастной судьбе. Веллингтон Микс, однако, представляет собой исключение. Это был гражданин, от жизни которого так и разило пресвитерианской трудовой этикой и прочным, хоть и скромным успехом. В его времена города разрастались не вдоль автомагистралей, а вдоль железных дорог. Когда он в 1910 году переехал в Гринвуд-Фоллс, здесь только построили маленькую деревянную станцию, а будущий пригород в основном представлял собой заросшую холмистую сельскую местность, населенную задумчивыми коровами вместо раздражительных вашингтонских дельцов. Микс выстроил себе дом рядом со станцией, чтобы удобнее добираться до Юнион-стейшн, округ Колумбия, где — как он объяснил своей экономке, почтенной вдове, моментально разнесшей его слова по всей округе, — он садился на поезда и отправлялся в «деловые поездки» по всем среднеатлантическим штатам.
У себя дома он проживал в холостяцком уединении, опекаемый вдовой, которая прибиралась, стряпала и следила, чтобы его рубашки и пристежные воротнички всегда были такими, как он хотел: жесткими от крахмала и сколь возможно более неудобными. Местные жители находили его обращение любезным, но прохладным. Жилец из соседнего дома вспоминал, что разговор с ним был похож на игру в теннис с партнером, который ловит ваш мяч и оставляет его у себя, вместо того чтобы отбить подачу. Всеобщее любопытство по поводу природы его заработков оставалось неудовлетворенным вплоть до 1927 года, когда он умер после операции на желчном пузыре. Его душеприказчик обратился в издательство, которое печатало книги за счет авторов, и выпустил в свет мемуары Микса. Редактор благоразумно изменил заглавие, избранное Миксом для своего труда («Моя жизнь: тридцать лет на службе обществу»), на другое, которое сам автор несомненно бы запретил, будь он в состоянии это сделать. Едва ли человек столь почтенный желал бы, чтобы людская память связывала его имя с книгой под названием «Я, палач».
В этом и заключалась тайна Веллингтона Микса: все его «деловые поездки» имели конечным пунктом различные исправительные учреждения, нуждавшиеся в его услугах. Новый заголовок оказался достаточно броским, чтобы завоевать книге скромный успех, к восторгу дам из Женского христианского союза трезвости, куда перечислялись авторские гонорары, чтобы его члены могли проводить в жизнь свою благородную, хотя и безнадежную задачу по высушиванию Америки. Десятилетиями позже я натолкнулся на барахолке на потрепанный экземпляр этой книги и нашел в ней истинную сокровищницу совершенно непреднамеренного висельного юмора (да простится мне этот каламбур).
Микс твердо верил в необходимость своей профессии, указывая на некоторых воистину ужасных преступников, отправленных им на тот свет. Тем не менее он признавал, что большинство его жертв были простые, необразованные люди, которые если и пристрелили или забили кого-то до смерти, то лишь повинуясь минутному импульсу, и чьи души, следовательно, еще можно было спасти. Себя он видел поставленным при вратах между жизнью и смертью, и его христианский долг заключался в том, чтобы относиться к совершаемой им мрачной церемонии с достоинством, а к тем, кого он предавал смерти, — с состраданием.
«Каждый, кто осуществляет публичные казни, — писал он, — должен всегда держать в уме изречение: «То же, если бы не милость Божия, могло случиться и со мной». Когда запястья и лодыжки осужденного связаны, на голову накинут черный капюшон, а крепкая петля надлежащим образом прилажена за левым ухом, сказанные вполголоса слова ободрения: «Уже сегодня, брат, ты будешь почивать в раю!», похлопывание по спине или даже простое «Мужайся!», произнесенное твердо, но дружелюбно, способны многое сделать для облегчения предстоящего Великого Перехода».
Самодовольство подобных пассажей побудило сочинителей лимериков во всех тогдашних сорока восьми штатах взяться за свои перьевые ручки или же расчехлить пишущие машинки. Как выразился один из рифмоплетов:
Судя по всему, Микс вновь явился в начале 1933 года. Во всяком случае, именно тогда еженедельник «Гринвуд-Фоллс Стандард» начал сообщать о странных происшествиях в доме четыреста девятнадцать, неизменно с этакой напускной шутливостью, к какой порой прибегают журналисты, словно говоря: «Только не принимайте это всерьез». Заголовки гласили: «Гроза висельников все еще зависает поблизости», «Призрак с Меррит-стрит оказался довольно жестким парнем» и прочее в том же духе. Однако, если отставить в сторону плоские шуточки, вскоре стало ясно, что за явлениями усопшего стоит некая тактика: Микс любил дом, который построил и где жил, и когда там происходило нечто, чего не одобряла его пуританская душа, он приходил, чтобы как следует припугнуть нынешних обитателей.
Поскольку всю свою жизнь он был республиканцем, его первые визиты последовали за избранием Франклина Д.Рузвельта и отменой сухого закона (его явление во время одной из президентских «Бесед у камелька» вызвало к жизни заголовок «Призрак Великой старой партии в радиопередаче у Рузвельта»). Любые проявления опьянения, невоздержанности или демократии гарантированно вызывали из загробного мира его зеленоватый дух, мрачно потрясающий петлей, которой он прежде зарабатывал себе на существование. «Спасибо, такой дух не для моих коктейлей», — посмеивался «Стандард», а также замечал, после того как Рузвельт разгромил Элфа Лэндона на выборах в 1936 году: «Элф по вкусу только покойникам».
Однажды в шестидесятых в доме поселились четверо хиппи, приверженцы свободного секса, наркотиков и рок-н-ролла. Их хватило ненадолго — по правде говоря, один из них был настолько потрясен встречей с привидением, что парня пришлось отправить в лечебницу. Впрочем, я не уверен, что в этом следует винить Микса. Тесты свидетельствовали: молодой человек потребил близкую к летальной дозу ЛСД, так что, возможно, это и стало причиной его срыва, а появление призрака послужило лишь толчком.
Другие жильцы приходили и уходили, никогда не оставаясь надолго. А затем, с самого начала восьмидесятых, сверхъестественные проявления полностью прекратились. Мисс Анджела Тренинг, старая дева и школьная учительница, с комфортом прожила в четыреста девятнадцатом доме двадцать лет, ни разу не увидев ничего, что выходило бы за рамки обыденности. Она перекрасила дом, содержала его в абсолютном порядке и выращивала в садике розы старинных сортов, которые брали призы на конкурсах. Она была вполне во вкусе Микса, ему и в голову не могло прийти тревожить старушку. Поскольку было известно, что мисс Тренинг ежедневно в шесть часов вечера выпивает бокал разведенного шерри, люди судачили, что под ее благотворным влиянием призрак может с течением времени несколько смягчиться на предмет сухого закона. Как бы там ни было, в округе выросло целое поколение, верившее, что слухи насчет этого дома представляют собой просто легенды и ничего больше.
К концу тысячелетия старые дома в нашей округе — где прежде жили хиппи и школьные учителя, которые попросту не могли позволить себе ничего лучшего, — вдруг оказались модными ретро-жилищами. Особенным спросом они пользовались у людей зажиточных и консервативных, кто с презрением смотрел на роскошные дворцы нуворишей, но желал пользоваться преимуществами жизни вблизи Вашингтона и легким доступом к Кольцевой дороге. Стивен Престон Джеймс был ярким образчиком этой породы, и полуночные явления Микса в виде мерцающего лика, колышущегося над шкафчиком со спиртным, скорее всего, имели целью всего лишь предупредить его и Альсатию, чтобы они не злоупотребляли выпивкой перед сном.
Однако что предпримет призрак, когда обнаружит в своем доме сборище людей, лакающих спиртное, порочащих его профессию и клянущихся уничтожить ее навеки… пожалуй, я не преувеличу, если скажу, что содрогнулся при одной мысли об этом. События ближайшего будущего показали: мне было чего бояться.
Стивен Престон Джеймс обладал одним из тех имен, что с одинаковой легкостью читаются в обе стороны, поэтому, когда он позвонил мне с утра пораньше и коротко буркнул: «Это Джеймс…», мне представилось, что оно звучит как Джеймс Престон Стивенс и что он желает перейти со мной на более короткую ногу.
— Чем я могу вам помочь, Джим? — спросил я.
У нас ушло около десяти минут, прежде чем мы распутали этот вопрос, что отнюдь не успокоило его и без того потрепанные нервы.
— Итак, — произнес я, когда все наконец прояснилось, — насколько я понимаю, Веллингтон Микс появился на собрании кружка «Смерти — смерть!»?
— Это неслыханно! С Альсатией чуть припадок не случился, не говоря уже о моих клиентах, а если абсолютно честно, то и со мной. Боже, боже, как бы я хотел, чтобы можно было притянуть кого-нибудь к суду за это дело!
Как выяснилось, жена решила обвинить в случившейся катастрофе его и вынесла фетву:
— Она забирает детей и переселяется к своей матери в Таймониум, штат Мэриленд, даже несмотря на то что нам придется встречать День благодарения порознь! У меня есть три месяца, чтобы избавиться от дома номер четыреста девятнадцать и отыскать другой, иначе она подает на развод.
— М-да, мерзкое положение.
— Не то слово. И что мне теперь делать?
— Я буду у вас через двадцать минут. Надеюсь получить полный и беспристрастный отчет обо всем, что произошло вчерашним вечером. Возможно, вы, Джим, этого и не знаете…
— Я Стив!
— Неважно… Возможно, вы этого не знаете, но Микс в своих мемуарах похваляется тем, что за годы своей долгой и деятельной службы отправил на тот свет более трехсот мужчин и пять женщин. Это вам не шуточки… Мне понадобятся факты, все факты, и ничего, кроме фактов.
— Вы хотите сказать, что будете снимать с меня показания?
— Если нам не удастся утихомирить Микса, это далеко не худшее, что с вами может приключиться.
Когда я прибыл к дому номер четыреста девятнадцать по Меррит-стрит, дама с резкими чертами лица, опознанная мною по фотографии, как раз загоняла двоих хнычущих детей в белую «инфинити», и через минуту они с грохотом укатили. Я вошел в дом — мне еще ни разу не доводилось бывать внутри — и обнаружил Стива в кресле, сделанном в стиле викторианской эпохи, с таким лицом, что, как говорится, краше в гроб кладут.
— Я ведь даже рюмку налить боюсь! — посетовал он после того, как я пожал его вялую руку.
— Вот диктофон, — я показал ему маленькое, с ладонь, цифровое устройство и придвинул к себе псевдолинкольновское кресло-качалку. — Поскольку вы поверенный, полагаю, мне нет надобности рассказывать, что от вас требуется.
Он кивнул и после минутного раздумья начал говорить с профессиональной четкостью, назвав свое имя, адрес, дату и время записи, а затем приступив к следующему повествованию:
— Прошлым вечером шестнадцать человек, являющихся членами организации «Смерти — смерть!», собрались здесь на неофициальную встречу с вином и сыром. Белые вина пользовались большим спросом, нежели красные, а закуски включали тепличный виноград, вафли и круг сыра бри. Благодарение Господу, мои дети остались на эту ночь в семьях друзей.
Большинство членов группы оказались прекрасными, здравомыслящими людьми, чей протест против смертных приговоров выражался общепринятыми способами. Некоторые утверждали, что государство не должно отбирать жизнь, поскольку если человек позднее будет признан невиновным, оно не сможет вернуть отнятое. Другие приводили в пример десятки случаев, когда анализ ДНК привел к освобождению приговоренных из камеры смертников. Еще кое-кто указывал, в какой плохой компании оказываются Соединенные Штаты, вставая в один ряд с Китаем, Ираном и Саудовской Аравией и отделяя себя от большей части цивилизованного мира. Один афроамериканский джентльмен с горечью констатировал непропорционально большое число чернокожих, приговоренных к смертной казни.
Лишь одна дама, вдова по имени Летиция (Летти) Лус, оказалась энтузиасткой того сорта, который, как я сперва боялся, будет нормой для этой организации. Пронзительным голосом она повторяла снова и снова, что человеческая жизнь драгоценна и абсолютно все люди, без единого исключения, представляют собой величайшее сокровище, так что я поневоле спрашивал себя, включает ли она в число величайших сокровищ и драгоценные жизни таких людей, как Адольф Гитлер.
Ничто из сказанного, однако, не имело большого отношения к вопросу о том, что конкретно, с точки зрения закона и конституции, может считаться жестоким и исключительным наказанием — предмету настолько же спорному, как и содержание терминов «истина» или «красота». Я как раз попытался сосредоточить внимание собравшихся на проблемах, с которыми было бы возможно добиться слушания в Верховном суде, когда лампы в комнате вдруг начали тускнеть. Поскольку я имею склонность во всем видеть худшее, моей первой мыслью было, что у меня опухоль мозга и я начинаю слепнуть. Затем по поводу этого явления высказались еще несколько человек, что заставило меня винить во всем электрическую компанию. И лишь когда Альсатия заметила, что в комнате полно дыма, я осознал: это не свет стал тусклее — напротив, сам воздух сделался, так сказать, гуще.
Затмение длилось несколько минут, сопровождаясь возрастающим смятением моей жены и гостей. Затем из сумрачного коридора, ведущего к спальням, появилось… а, выключите диктофон к чертовой матери!
Лицо моего клиента приобрело цвет свежей шпаклевки. Я вскочил, открыл дверцу сделанного под старину винного шкафчика и, плюнув на Веллингтона Микса, налил Стиву хороший глоток бренди. Он выпил слишком поспешно, закашлялся, мне пришлось колотить его по спине, и далее в том же духе. В конце концов он вернулся в состояние, более или менее близкое к нормальному, если не считать слез, которые он утирал платочком с монограммой.
— Прошу прощения, — пробормотал хозяин.
Я заверил его, что такая реакция абсолютно естественна, на самом деле было бы нелепо ожидать от него другой.
— Только психопаты полностью лишены страха, — сообщил я ему, — да и то лишь потому, что у них не хватает винтиков в черепной коробке.
Стив кивнул и, сделав еще один глоток бренди — на этот раз он разбавил напиток содовой и отхлебывал медленно и аккуратно, — подал мне знак снова включить диктофон. Интервью (или, как он его назвал, снятие показаний) продолжилось:
— Из темноты появилась фигура гораздо более устрашающая, нежели обычное привидение. Это был огромный человек в мешковатых штанах и рубахе без ворота; он шел, волоча ноги, а на его шее болталась веревка с петлей. Его руки походили на стволы небольших деревьев со скрюченными пальцами-корнями, лицо напоминало глыбу оконной замазки величиной с человеческую голову, с дырками на месте глаз, ноздрей и рта. От всей его фигуры исходило болезненно-зеленоватое свечение, как если бы его плоть была населена люминесцирующими бактериями. Когда он приблизился, двое из собравшихся попятились, забыв, что сидят на стульях, опрокинулись навзничь и продолжали лежать на спине, словно потравившиеся тараканы, конвульсивно перебирая ногами в тщетной попытке бежать.
Но на этом ужасы не закончились. Монстр заговорил — и что это был за голос! Мне доводилось слышать более человечные звуки, доносящиеся из отверстия бетономешалки. Тем не менее все слова были отчетливо слышны: чудовище пересказывало свою жизнь, состоявшую из цепи кошмарных и отвратительных убийств, совершенных просто для забавы, описывая такие подробности, что некоторые члены группы зажали уши руками. Я попытался последовать их примеру, но тщетно — его признания с прежней ясностью просачивались непосредственно в мой мозг, так что я был вынужден выслушать все до конца. Затем монстр качнулся к противоположной стене, прошел сквозь нее и исчез, но лишь для того, чтобы уступить место следующему призраку.
Это была старуха, а вернее сказать, ведьма. На нее тоже была накинута петля, а ее голос напомнил мне скрип ржавых петель у ворот, на которых раскачивается шкодливый мальчишка: взад-вперед, взад-вперед. Когда-то она работала сиделкой и содержала дом для престарелых и немощных, которых умерщвляла одного за другим всевозможными жестокими способами. Ее особое пристрастие — яд под названием «сулема»… насколько я понял, какое-то бытовое моющее средство прежних времен. Что она получала взамен? Жалкое имущество своих жертв, зачастую состоявшее всего лишь из ветхой одежды и, может быть, одного-двух дешевых колечек. Свой рассказ она закончила таким смехом, какого я надеюсь никогда не услышать вновь — долгий кудахчущий визг, от которого раскололись два винных бокала.
В конце концов, когда все мы уже почти превратились в студень, перед нами появился сам Микс. Он смахивал на Герберта Гувера: двубортный костюм, высокий жесткий воротничок, редкие прилизанные волосы, разделенные посередине аккуратным пробором. Петля была у него в руках, а не на шее. Он направился прямиком к вдове Летти Лус и, помахав веревкой перед ее лицом, заговорил холодным, сдержанным, отстраненным тоном, не обращая внимания на ее дрожь и бессвязный лепет. Голос призрака был пронзительным и скрипучим, он словно бы исходил из какого-нибудь примитивного записывающего устройства. У Микса небольшой дефект речи, как у Элмера Фадда, и то, что он сказал, потрясло меня больше, чем все услышанное до сих пор.
«Пвимите мое почтение, мадам, — произнес он, — ведь вы убили своего мужа! В отличие от этих глупцов, у вас есть севьезная пвичина выступать пвотив смевтной казни — ведь вы тоже, как и эти чудовища, котовых я вам показал, заслуживаете смевти!»
Произнеся эти слова, он возложил сияющий призрак веревки ей на шею и тотчас же исчез, окруженный полным молчанием. Петля растворилась в воздухе не так быстро — еще долгую минуту или две она оставалась, подобно улыбке Чеширского Кота, на шее потрясенной мисс Лус, которая лишь слабо стонала и всхлипывала. Затем бедная женщина вскочила и ринулась в ночь, а за ней последовали и другие члены группы.
— Весьма примечательное свидетельство, — с теплотой сказал я. — Не думаю, чтобы мне приходилось слышать описание явления призрака, изложенное более убедительно.
— Легко вам говорить, — отозвался Стив. Его голос звучал мрачно. — Меня же по судам затаскают! Эти люди притащат прикормленных докторов, которые станут клясться и божиться, будто их пациенты получили травму на всю жизнь, и что я смогу ответить? Что виноваты призраки? Меня ждет развод, а вдобавок еще и разорение! И при всем этом я буду по-прежнему жить на Меррит-стрит, в доме номер четыреста девятнадцать, потому что когда эта история обойдет всю округу, никто в здравом уме не захочет его купить.
— Ну-ну, — сказал я, похлопывая его по костлявому плечу. — Вы забываете, что истцам не больше вашего хочется давать показания относительно того, что они видели прошлым вечером. Им ведь тоже ни к чему, чтобы их считали душевнобольными:
— Э-э… пожалуй, — признал он. Его лицо немного просветлело.
— И вам уж точно нечего бояться со стороны Летти Лус. Одно упоминание в средствах массовой информации об обвинении, высказанном призраком, — и вуаля, дело ее мужа возобновится.
— Гм-м… верно, — согласился он, улыбаясь адвокатской крокодильей улыбкой, которая сама по себе уже показывала, что к нему вернулось присутствие духа.
— Постарайтесь некоторое время избегать употребления спиртного и грубых выражений, и если вам так уж нужно выступать против смертных приговоров, делайте это исключительно у себя в конторе. А я тем временем нанесу Веллингтону Миксу удар в его собственном жилище.
— Но ведь Микс мертв, — напомнил Стив.
— Так же, как и та персона, которую я собираюсь на него натравить, — сообщил я.
Поделиться книгой: