На крутом перевале (сборник)

Мифы… Одного выкупали в святой реке, и он стал неуязвимым… Другой вымазался в крови дракона и тоже стал неуязвимым… А еще одного облачили в казенные сапоги и военную форму артиллериста, водрузили на голому стальную каску… Но это уже не миф. И вот я стал неуязвимым для своего прошлого.

Казарма была старой, как крепость. В ее стенах столько кирпича и камня, что можно построить целый квартал. Казарма огорожена высокими толстыми стенами. В каждом углу — вышка с часовым. У каждых ворот — караульный с заряженным оружием. У главного входа — контрольно-пропускной пункт. В караульном помещении на кушетках растянулись солдаты, в полной амуниции, с оружием под рукой.

Мне холодно от моего прошлого, как от раны, которая не заживает. Дует леденящий ветер в эти ворота. Как сделать, чтобы оградить себя от этого?

* * *

Оно, прошлое, только мое, и я хочу его убить. Моя тряпичная кукла, игрушка моего детства, шут моего отрочества, юношеский амулет, злой глаз и дурное предзнаменование, самое большое мое страдание.

Дайте мне настоящий патрон, чтобы убить его. Научите меня стрелять из винтовки и дайте мне боевой патрон.

Винтовку я только что получил.

— Оружие — на плечо!

— Оружие — к ноге!

Учусь владеть оружием. Дело подвигается. От поворотов и стоек без оружия переходим к выполнению команд с оружием.

— Вишан, винтовку не держат на плече, как дубину!

И это когда я только уверовал в то, что хорошо выполняю стойку «смирно» и повороты на месте…

— Рядовой, оружие — на плечо!

Винтовка. Я еще не чувствовал запаха пороха. Магазин моей многозарядной винтовки пахнет смазкой.

Линия прицела… На сегодняшний день дошел лишь да этого.

— Линия, которая идет от глаза и соединяет прорезь прицела с кончиком мушки и основанием мишени…

Винтовки как-никак настоящие.

Тренога. Тренажер погрешностей. Винтовка установлена сержантом. Тебе ничего не остается, кроме как смотреть через прорезь прицела и кончик мушки и делать знак солдату у щита:

— Выше, ниже, немного выше, чуть-чуть правее, немного левее, еще левее — стоп!

Три раза по три точки наносятся кончиком карандаша.

И когда эти точки совпадают на белой бумаге, ты уже имеешь полное представление о своих ошибках в прицеливании.

Фигура, которая образуется из ошибок прицеливания, говорит лишь о том, что тебе еще многое необходимо усвоить. Как бы то ни было, но я представляю, что она изображает мое прошлое. И в перерыве, когда солдаты отдыхают, курят, рассказывают анекдоты, я словно приклеиваюсь к треноге, на которой установлена винтовка. Зрачок глаза, прорезь прицела, кончик мушки, основание мишени… Огонь! Сухой щелчок металла. Стреляю пока вхолостую. Но важно то, что я вижу мое прошлое и, не моргая, нажимаю на курок, веря в свой выстрел.

Чего бояться солдату, который в двенадцать лет познал настоящий страх и поборол его?

Боюсь тех давних происшествий, которые уже пережил в прошлом. Но они беспокоили меня в настоящем, врываясь в мою душу, как в топкий омут, от которого подымались тяжелые испарения. И то, что раньше вызывало у меня только удивление или замешательство, теперь переживалось все острее и острее.

Я надеялся, что однажды, войдя в ворота казармы, буду делать все, что необходимо: падать на землю, ползти змеей по траве, бежать, преодолевать препятствия, кричать «ура», носить учебное оборудование, мыть казарму, кафель коридоров, ступеньки лестниц и даже каптерку старшины, чистить картошку и стирать белье, чтобы вечером свалиться, как срубленное дерево, и забыться до сигнала «подъем».

Однако так просто нельзя. Все расписано — учения, несение службы. У нас есть учебные периоды, графики подготовки.

Мои ночи. Засыпаю, как все солдаты. Как хорошо погружаться в это состояние блаженства, когда ни о чем не думаешь! Прозвучит «отбой», закрываешь глаза, и под тобой как будто уже не кровать, а разверзшаяся земля, и ты плывешь словно в состоянии невесомости. А однажды я вскочил во сне как по сигналу тревоги. И знал отчего — от страха оказаться застигнутым врасплох. То есть от боязни впустить и малую толику моего прошлого даже в сновидения. Я отгонял от себя непрошеные мысли, и опять засыпал, и опять вскакивал во сне. Казалось, я все отдам, чтобы забыть свое прошлое!

Как-то после отбоя, когда свет уже погас, я никак не мог заснуть и лежал с открытыми глазами, уставившись в одну точку. В окно светила осоловелая луна, по стеклам пробегали причудливые тени от ветвей деревьев, и вспомнил я опять мое прошлое.

Было оно таким маленьким и удрученным, что могло вызвать только жалость, и ничего другого. Проснулся, потому что оно терлось у моей кровати, как ласковая кошка или как бедная заблудшая собака, которая наконец добралась до дому и смиренно ожидает на пороге. Мое сопротивление растаяло как воск. Я вытащил руку из-под одеяла и погладил мое чудовище.

* * *

Ребята спали. Как сладко они спали! Я мог бы отомстить им, но какой интерес они для меня представляли? И они, что смеялись надо мной, и водитель, что спустил с меня штаны, чтобы «научить уму-разуму», — все они были без вины виноватые. Какой смысл пинать булыжник, который раздробит тебе пальцы, шип, который вонзится тебе в ногу, черепок, которым ты порежешься, если, конечно, идти куда глаза глядят и думать, что все дороги расчищены для тебя, только для тебя, и что, даже если сбиться с главной дороги, перед тобой тотчас появится тропинка, мягкая и застланная?!

Я направился по дороге, которая шла в направлении вокзала и шоссе, и после первого поворота углубился в лес. Остановился, чтобы прислушаться — как там в лагере? Все в порядке, тишина. Спят мальчишки. Спокойной ночи, приятных снов.

Некоторое время я еще узнавал места, где мы играли, бегали, лазали по деревьям, организовывали эстафеты, соревнования по ориентированию, лекции для юных туристов-инструкторов и искателей кладов.

Затем замелькали незнакомые пейзажи, но я шел и шел, целый день, длинный летний день, до самого вечера. Поднимался на холмы и опускался в лощины, шагал по незнакомым тропинкам и по бездорожью, переходил через ручьи, через что-то вроде болотца, где залез в грязь по колено, продирался сквозь густые кусты, расплачиваясь царапинами на коже и оторванными клочками одежды. Деревья с постоянно сомкнутыми кронами, и такое ощущение одиночества, напряженной тишины… Я даже не пытался ориентироваться — солнце то справа, то слева. Все, что учил в школе про юг, север, восток и запад, спуталось в голове. Куда вы направляетесь, ваше ученическое высочество? Все здесь против тебя, все не так, как у тебя дома. Там ты не успевал подумать, а твое желание уже исполнялось. Дом, дом. Хочется попасть домой, но ни души, ни голоса, который бы звал тебя…

Наступила ночь. Надо было устраиваться на ночлег. Я нашел то, что искал, в стволе толстого дерева с опаленной снаружи корой, — кажется, это был тополь, что-то вроде огромного пня с дуплом, куда можно было протиснуться. Похоже, я не был здесь единственным гостем. Свежие следы неизвестного животного наталкивали на грустные размышления.

Что мог я противопоставить диким зверям?! Я, сын человека, сын своего отца, который поставил меня по доброй воле в такое положение. Мне не оставалось ничего другого, как ждать. Плакать я не мог. Посмотрим, смогу ли я выпутаться из этой истории… Навожу чистоту в берлоге веником из веток и настилаю еловые лапы для постели. Затем увеличиваю обзор, насколько могу, обрывая растительность вокруг пня. Сделал хорошее дело. Теперь, безусловно, никто не сможет подкрасться незаметно к моему дереву.

Чем же можно отпугнуть непрошеных гостей? Разбрасываю у входа в убежище сухие ветки. Ясно, что животное, чье логово было здесь, заметив столько перемен, не рискнет проникнуть внутрь. Вход я маскирую зелеными ветками — втыкаю их в землю, словно они здесь всегда росли. Я вооружен шестом, довольно крепким — что-то вроде копья, и короткой толстой дубинкой, на случай если придется отбиваться. Проверяю еще раз карманный фонарик. В порядке. Я усаживаюсь на еловую ветвь и начинаю хрустеть бисквитами. Есть у меня и пластиковая фляга с водой из тех, что берут с собой на экскурсии. Печенье сухое, но если запивать его водой, то вполне съедобно. Жаль, что нельзя устроиться по-человечески в новом жилище. Можно лишь сидеть, прислонившись спиной к стволу. Хорошо еще, что есть куда протянуть ноги.

Наконец засыпаю. И вот, когда я сплю, меня находит и заботливо поднимает на руки отец. «Мальчик мой, что с тобой?» Наверное, каждый испытал это блаженное чувство, когда отец несет тебя на руках. Несет, и что-то говорит, и что-то шепчет мне, но я не открываю глаза, чтобы видение не исчезло.

Но сон есть сон. На самом деле я даже не засыпал, а просто слегка задремал. Откуда здесь быть отцу? Все это — плод моего воображения.

Вечерело, солнце клонилось к закату и светило через кусты, как будто на них зажглись лампочки.

Было ли увиденное во сне действительно моим желанием? Именно этого я хотел, когда решился забраться глубоко в лес. Случай с шофером меня потряс. Неужели есть хоть доля правды в тех обвинениях, что были брошены мне в лицо? Но то, что произошло со мной прошедшей ночью в пионерском лагере, повергло меня в еще большее смятение.

Три испытания, как в сказках. Слишком многое было поставлено на карту. Это не было дымом или обманом.

Мой отец… Я ждал каждую минуту, что он появится, чтобы протянуть мне руку, чтобы поднять меня на руки. Если не сейчас, то очень скоро, но он придет, не оставит меня в этом кустарнике, в этой трясине, вырвет из когтей медведя, из пасти волка. И чем дальше я углублялся в лес, тем больше верил, что настанет минута, когда он, отец, придет, если надо, прилетит на крыльях вечернего ветра. Может, он уже сейчас наблюдает за моими действиями. Может, я мало сделал для того, чтобы он пришел и вызволил меня. Как бы то ни было, он здесь, возле меня, стоит только протянуть руку. Он не бросит меня в беде.

Я оборудовал свое убежище так, чтобы, увидев его, он восхитился: «Браво, мальчик, ты вышел из положения». И даже если я и позволил себе вздремнуть немного, то только потому, что знал: он охраняет меня.

Но наступала ночь, а он так и не появлялся. Чтобы не заснуть, я поднялся с ложа из еловых веток и провел ночь стоя, как часовой в своей будке.

Сумеречную тишину взорвали крики птиц. Они сновали в листве, словно получали от этого огромное удовольствие. Но вот наконец все смолкло.

Там, в лагере, уже прошло время светлячков. Здесь еще оставалось несколько запоздавших. Огоньки светились то тут, то там среди ветвей, на сухих листьях, устилавших землю.

Что-то шуршит вверху, в кроне дерева, и я замечаю, что там движется что-то черно-дымчатое.

Казалось, я принял все меры предосторожности, но нападения сверху не ожидал. Стараюсь не терять присутствия духа. По крайней мере, отрегулировать дыхание и успокоить биение сердца. Сжимаю покрепче дубинку в руке, но не решаюсь зажечь фонарик. Какой же я глупый… Конечно, там не могло быть ничего страшного. Главное — не показать своей трусости. Все прочее оставляю на его, отца, усмотрение. Он знает, что делает. С минуты на минуту что-то произойдет. Все мои ощущения концентрируются в верхней части туловища. Ног я не ощущаю, ожидаю удара только сверху. Не знаю, каким он будет, но он должен быть.

Не выдерживая напряжения, поднимаю глаза вверх, свечу своим фонариком. Дерево словно вспыхивает изнутри. Пучок света выхватывает из темноты лишь глупых летучих мышей. Им никак не выбраться из дупла: их новый сосед, то есть я, закрыл им выход. Ошалелые от вспышки света, они еще долго не могут утихомириться.

Покой в небе, тишина на земле. Филин перелетает с ветки на ветку. Темнота обволакивает все вокруг. Древесные лягушки квакают словно из преисподней. Гаснут последние светлячки этого лета.

И вдруг неожиданно вверху разливается гул. Так высоко вверху, что здесь даже листочек не пошевелится. В кустарнике какое-то едва заметное движение. Это не ветер. Но я не включаю фонарик из страха увидеть что-то ужасное.

На какое-то мгновение все стихло, затем разразилась гроза с громом, молниями и ливнем.

Понимаю, что животное, которое уже однажды нашло здесь убежище, может вернуться в любую минуту. Знаю также, что дерево, уже однажды подверженное удару молнии, может быть поражено и еще раз. Я так много знаю! Волосы встают дыбом! Я провожу по ним рукой. Не уверен, но кажется, что с них сыплются искры.

Зверь. Дерево, пораженное молнией. Волосы, которые искрятся. Мне страшно.

* * *

— Я знаю, что ты есть! Что ты где-то здесь!

Гроза прошла так же неожиданно, как и началась. Сняло как рукой ощущение страха в душе и наэлектризованности в волосах. Если тот зверь не пришел укрыться от бушевавшей грозы, нечего ему делать здесь и впредь. Если дерево, уже однажды горевшее, не было поражено молнией, вновь ничего уже не произойдет в ясную погоду.

— Выходи оттуда, не испугаешь меня, зачем ты хочешь напугать меня?

Филин… Летучие мыши… Птица перебирается с ветки на ветку.

— Я тебя узнал. Не думай, что я тебя не узнал.

Нет сомнения, что он постоянно был здесь. Иначе почему не поразило молнией уже однажды пораженное дерево, почему оставался под дождем зверь, не пытаясь проникнуть в свое логово? От самого страшного отец меня избавил. Остальное — чтобы придать мне смелость, чтобы закалить мою волю. Мой папуля…

— Ты не хочешь идти домой? Завтра у тебя столько дел…

Ну вот, не может сдержаться. Чихнул.

— Ну хватит, хватит игры, иди сюда, ты же промок, иди, я дам тебе свои носки, я в лагере научился бегать босиком по росистой траве.

Но он прикидывается, что не слышит. Ужасно нравится взрослым иногда поиграть в детство.

— Так ты для этого взял отпуск? Как хорошо, что ты взял отпуск. Знаешь что? Останемся на целую неделю в лесу, будем играть в индейцев, собирать грибы и охотиться. Чихает еще раз. Совсем рядом вздрагивает ветка. Больше я не могу вытерпеть. Зажигаю фонарик, но луч света высвечивает из темноты не фигуру человека. У самого края кустарника, в нескольких шагах от меня, шевелится что-то непонятное, на четырех ногах, с головой большой, как пень. Первое, что мне хочется сделать, так это выключить фонарик, чтобы ничего не видеть. Но все равно различаю зверя, как темное пятно в листьях. Он отряхивается после дождя и фыркает. Стынет кровь в моих венах. Но приступ страха продолжается недолго. Прилив теплоты во всем теле — как я мог испугаться?

— Хватит, я все понял, я давно знаю этот трюк. Чихает еще раз, ну конечно, весь вымок.

— Царский трюк — читал! Это когда царь прячется под мост, чтобы испытать Белого Арапа [12]. Филин. Летучие мыши, какие-то древесные лягушки — как на краю света. Твой плащ не спасает от дождя, он побит молью, дождь промочит тебя до ниточки. Иди сюда, у меня здесь сухие еловые ветки, и даже листья на тебя не будут падать.

Кусты шевелятся уже немного правее. Свечу снова фонариком. На этот раз в ветвях мелькают рога.

— Напрасно, я тебя все равно узнал. И рога такие же, как у нас в прихожей, прибитые к стене. Ты не знаешь, который час?

Сказки… О Белом Царе, Красном Царе, Желтом Царе; о Синей Бороде, Рыжей Бороде, Кривой Бороде; о Севере, Бабе-Яге, Ведьме, Святой Среде, Змее Змеев; о медвежьих салатах; о волке, который наточил зубы, чтобы съесть семерых козлят; об олене, у которого звезда на лбу, о кабане, у которого железные клыки и стальные когти; о золоторунном баране… Столько сказок, и никто не знает, который час. Откуда же столько глаз в кустарнике? Глаза медведя, глаза кабана… Только зажигаю фонарик — они исчезают. Но чего мне бояться? Мой отец знает побольше, чем какой-то царь Вихрь. При современном развитии техники можно все, можно изобразить любых зверей, какие только значатся в охотничьих каталогах, и даже тех, что уже исчезли. Через минуту-другую они начнут надвигаться на меня. Наверное, они собрались сюда не для того, чтобы скалить зубы на человеческого детеныша. Ну а если? Буду защищаться, пока смогу. Сколько смогу. А отец?.. Он хочет, чтобы я познал страх? Мне страшно! Но возвратиться только из-за этого? Нет! А если это настоящие звери? Если настоящие — пусть съедят меня! Волков бояться — в лес не ходить!

Я боюсь волка. Я боюсь медведя. Я боюсь кабана. Я боюсь крыс, сов, змей, летучих мышей. Я боюсь страха. И я знаю, что именно страх загнал меня в лес. И если отец не хочет меня защитить или не может меня защитить, он не заслуживает того, чтобы у него был сын. В лапы медведю, в пасть волку! Будь что будет! Семи смертям не бывать.

Луну съели тучи. Глаза, пара глаз, застывших в кустарнике. Филин? И светлячки, светлячки, забывшие, что уже ночь, ползают, словно у них бессонница, по листьям.

Я даже не заметил, как ночь перешла в день, как рассвело, как растаяли, исчезли, словно их и не было, мои видения. Но я увидел то, чего не заметил ночью: между тополем и кустарником была ложбина, в которой теперь, после дождя, собиралась вода. Возможно, у лесных зверей как раз здесь проходила тропа, и непонятно откуда появившаяся вода преградила им дорогу. Может, в конце концов, они были не более чем плодом моего воображения. Нет, это не так! Я их видел при свете фонарика! Что касается медведя и оленя — могу поклясться.

Теперь еще эта вода. Не похоже, чтобы она куда-то текла. Скорее всего, ее уровень поднимается. Измеряю сухой веткой — да, вода поднимается. Медленно, но не слишком-то медленно… Вода мутная от грязи и ила, листьев и сорванных веток. И не уходит, стоит на месте и поднимается. Она уже почти у корней моего дерева, если подымется еще на ладонь — достанет до моего дупла. В воде опавшие листья, палки, щепки, божьи коровки, пауки, кузнечики и мои светлячки, с потухшими навсегда фонариками. Глупые козявки! Как мне их жаль!

Я понимал, что оставаться в моем убежище опасно, но все тянул и тянул время, ощущая вялость во всем теле после двух бессонных ночей, после нескольких часов, проведенных один на один с лесными зверями, после стольких ужасов.

Вода вздувалась почти неуловимо, как кожа змеи, а я безучастно глядел на плавающие ветки, пучки травы, жучков с играющими бликами солнца на мокрых спинках, на игру теней. Время шло, а я не покидал дупла. Еще было время уйти, но я убеждал себя, что еще не наступил последний, решающий момент. Откуда могло наполняться это корыто, ведь кругом — ни облачка. Я лежу на боку на еловых лапах и не могу оторвать взгляда от спины этой вздувающейся рептилии, как будто загипнотизирован ею. Я устал. Но хочется увидеть, что будет дальше.

Неожиданно появляется какой-то пастух в косматом кожушке. Он останавливается время от времени, складывает руки лодочкой у рта и кричит:

— Мальчик, ау-ау!..

Нас разделяют несколько шагов и глубокая ложбина с водой. Высовываю руку из дупла, на большее не способен. Хрустнула ветка где-то с другой стороны дерева. Шаги человека, другого пастуха. Молча провожаю взглядом и его. Солнце уже высоко. Мимо проходит лесник, ощупывает глазами кустарник. Он так близко, что я смог бы позвать его даже шепотом. Он подносит ко рту охотничий рожок. Где-то поблизости ему отвечает другой рожок.

Солнце в зените. Время тянется медленно. Снова чьи-то шаги. Охотник осматривает заросли и стреляет из ружья вверх. Вдалеке, как эхо, гремит другой выстрел.

Я снова один. Но нет, появляется милиционер с собакой на поводке, исследует кусты и свистит в свисток. Это становится похожим на игру в прятки.

Наконец приходит солдат, внимательно осматривает все вокруг. Взгляд его падает на искореженный молнией ствол тополя. Не шевелюсь, сдерживаю дыхание. Солдат подходит, ложится по-лягушачьи на землю:

— Эй, есть там кто-нибудь?

Я по-прежнему молчу. Он подбирает обрубок узловатой ветки, ощупывает ею дорогу, идет через воду. Она достает ему сначала до щиколоток, затем до икр, до колен, до пояса, до подмышек. В дупле вода доходит до щиколоток, хлюпает под хвойным настилом.

Солдат кладет руку мне на лоб, проверяет, горячий он или нет, ощупывает тело, не сломаны ли кости, подносит к моим губам флягу. Я читал, что в таких случаях дают ром или коньяк, а у солдата ничего, кроме воды, во фляге нет. Спрашивает меня, могу ли я идти. Конечно могу. Но куда и зачем? Он не ждет, пока я отвечу, берет меня на руки и осторожно несет. Хлюпает вода в сапогах, вода вперемешку с грязью. Пусть хлюпает, я не просил о помощи. Чувствую впервые запах солдатского пота, запах, который отныне ассоциируется у меня с силой и покровительством, гарантией безопасности. Подходим к офицеру, который дает с равными интервалами три зеленые ракеты. Собираются солдаты, молчаливые и потные. Возвращаются милиционеры, идут охотники, стреляя из ружей в воздух, и лесники, трубя в рожки. Выходят из леса пастухи, без ружей, без пистолетов, только: «Ау-ау, мальчик! Ау!»

* * *

Улица на окраине города с однотипными домами, из тех, что сооружались с помощью государства в пятидесятые годы. У капитана перед домом садик с цветами, в основном на высоких стеблях. Нарядные георгины, лилии, пионы. Несколько кустов сирени, два куста жасмина и саженец персика. Вдоль дорожек грядки серебристой травы. Несколько кустов садовых васильков, розмарина — единственные карликовые растения. Все обильно полито. Запах испарений от нагретой земли, запах цветущих растений…

Под стрехой виноградная лоза с тяжелыми гроздьями винограда, на завалинке горшки с комнатными цветами. В носках, в военных брюках и в манко, с заложенными за голову руками, с закрытыми глазами и с подушкой под поясницей, капитан покачивается в кресле-качалке…

— Пришел-таки, Вишан?

— Товарищ капитан, рядовой… — Бессмысленно представляться, но надо все-таки соблюдать общепринятые нормы.

— Все же пришел! А я уже не надеялся, хотел сам заглянуть к тебе.

С противоположной стороны ракитового стола еще одно кресло-качалка. Капитан предлагает мне сесть.

Сажусь, но не расслабляюсь: спина прямая, как будто проглотил шест.

Капитан вытирает лысину большим платком:

— Что скажешь? Жара какая, а?

Что мне сказать? На самом деле я ее не очень-то ощущал. Я шел большей частью по теневой стороне и не торопясь. Это ерунда по сравнению с занятиями в поле, в полной выкладке и с оружием.

— Чего-нибудь холодненького?

Я не знаю, отказаться или согласиться. Воинские уставы ничего не предусматривают для таких случаев. Но командир понимает неловкость моего положения. Он приносит из холодильника запотевшие стаканы с соком. Подношу к губам. До чего вкусно! Капитан не садится. Вытаскивает какие-то сухие листья из цветочных горшков. Я не подымаю глаз выше его лодыжек. У него деформированные ступни. Видимо, от маршей, от отморожений, от болезни. Кто знает, от чего? Капитану скоро на пенсию.