На крутом перевале (сборник)

Некоторое время мы молчим, но обращаемся друг к другу мысленно.

Как здесь спокойно! Как будто я с моим отцом, о котором я мечтал, которого хотел видеть… Словно я поговорил с самой доброй и самой мудрой частью человечества. Если бы у капитана был сын… Но, кажется, он говорил, что у него он есть.

— Мой сын уехал из дому…

Может, и к моему отцу в один прекрасный день придет заблудший молодой человек, и папа предложит ему стакан холодного сока. Вероятно, отец покажется ему самым добрым и самым мудрым человеком на земле. И он тоже глубоко вздохнет и признается юноше, что и у него есть сын, который собрался уходить из дому.

Что касается капитана, было бы лучше, если бы у него была дочь. Когда убегает девушка, в этом есть что-то забавное. Рассказы о парнях, которые покидают дом, знаю по себе, — нелепы и грустны.

Но капитан, видимо, решил исповедаться.

— В конце концов, он сам зарабатывает на жизнь, имеет мало-мальскую популярность, может, не стоит делать из этого проблему?

Так оно и есть, зачем делать из этого проблему, да еще и меня впутывать?

— Хотел быть независимым…

Может, вы просто не знали его, капитан? Приходит время, когда мальчишкам надо почувствовать себя независимыми, когда они хотят положить конец покровительству и заявляют об этом недвусмысленно. Может, и с вашим сыном было, так?

— Я часто вспоминаю, как он мне рассказывал о своих красивых снах, Он мечтал стать морским офицером. С третьего класса конструировал корабли, получал призы на различных конкурсах по моделизму. Однажды даже на международном. Он был одним из способнейших математиков в школе…

Да, так случается, капитан, случается иногда, и не только с лучшими.

— Кто бы мог подумать?

Стоп, капитан! Надо оставаться мужчиной, ведь вы же солдат, хотя сейчас в носках и в майке, в кресле-качалке, в приятной тени!

— То, что он провалился при поступлении в институт в первый год, можно понять, но чтобы отказаться попробовать во второй раз и убежать из дому только потому, что я настаивал, — это уже слишком!

Будьте мужественным, капитан, вы отлично понимаете, что еще не все потеряно, что есть еще тысяча и одна возможность и столько же. шансов исправить положение!

— Разве некуда пойти учиться после лицея? Мог бы получить профессию. У него же нет никакой специальности, кроме временного удостоверения солиста ансамбля управления гостиниц и ресторанов.

Скажите на милость, какой Челентано! Но оставим все как есть. Тем более что парень зарабатывает себе этим на жизнь и ест свой хлеб!

— Может, не надо было отдавать его учиться игре на гитаре, но говорили, что музыка сродни математике и взаимно дополняет…

Да полно, капитан! Это не тот случай.

— Дошел до того, что пел для выигравших в спортлото и лотерею, когда те совершали круизы. Прислал мне по видовой открытке из Одессы, Стамбула, Марселя, Неаполя, только с адресом и ни слова больше…

Парень занят, забот много, кто знает, может, он раздает автографы девицам, которым посчастливилось вытащить самый крупный выигрышный билет. Можно ли, капитан, принимать все так близко к сердцу?

Я пришел к капитану со своими проблемами, а выслушиваю его исповедь. Капитан, по-домашнему расположившийся в кресле-качалке, казался обыкновенным человеком, который переживал свою личную, маленькую драму. Переживал самостоятельно, не навязывая ее другим.

Мои сложности, несомненно, были личного свойства, а раз так, то чего я лезу с ними к командиру батареи? На что я надеюсь?

Зачем мне все это? Ведь существует же устав. Есть проблема — обращаешься к командиру отделения и, если он не может ее решить, просишь разрешения обратиться к командиру взвода и так далее. Но что бы я доложил сержанту? О моем прошлом? Оно в образе упыря каждую ночь терзает мне душу, высасывает соки… Сержант, верзила-сержант, он здоровый парень из деревни, зеленый-зеленый дубовый листок, хороша жизнь, когда ты военный [13]. Лейтенант — парень приблизительно моего возраста… В исключительных случаях можно обращаться непосредственно к старшим начальникам. Но можно ли сказать, что мой случай исключительный?

— Ну почему вы мне не дали винтовку тогда, когда было нужно? Пять патронов в магазине и один в стволе. Или лучше автомат… «Бах-бах» в ту уродливую тварь, и. нет моего прошлого.

* * *

Мой отец… Было чему радоваться — он нашел меня. С помощью пастухов, лесников, охотников, органов общественного порядка и армии, но главное — он меня нашел.

Мама… Она была счастлива. Потому что только от счастья можно так плакать. Боже, как она плакала!

— Уйти, так уйти… — Слова ее тонули в плаче. — В лес. Ночью в лес…

Бедная мама! В самом деле, кто подумал о ней? Она уже давно отодвинулась на задний план. Она делала все, что было в ее силах, чтобы на нее не обращали внимания. Как будто стыдилась, что живет на этом свете между жизнью и смертью, ни с живыми, ни с мертвыми. Как будто хотела приучить нас к мысли, что скоро уйдет по ту сторону бытия. Обызвествленные легкие, кости, пораженные палочкой Коха до самого мозга, грудь, которую я никогда не сосал, была удалена — обо всем этом мне предстояло узнать позже. Столько было у нее причин держать меня на расстоянии!

Я не очень-то думал о маме. В моем детстве все заслонила фигура отца.

— Чего тебе не хватало? Нечего было есть, не во что было одеться, недостаточно развлекали тебя?

Мне было очень трудно объяснить, чего мне недоставало, когда было что есть, во что одеться и чем развлечься.

Но было и нечто такое, чему ни отец, ни мать не придавали существенного значения, хотя и находились рядом со мной.

— Когда я был в твоем возрасте, меня отдали в работники, хозяин наказывал меня ежедневно ни за что ни про что. Держал на хлебе и воде, кусочек хлеба в обед, вечером — сырая вода. От его подзатыльников я, как пушинка, летел головой в стенку. А холод? Зимой я постоянно лязгал зубами, и волосы у меня были вечно взъерошенные.

История давняя, очень давняя, еще со времен чудовищ, фэт-фрумосов [14] и девиц-красавиц, если когда-нибудь существовали на свете чудовища, девицы-красавицы и фэт-фрумосы.

— И знаешь что? При всем при том я не ушел от своего хозяина. Мои родные ждали от меня помощи, и я зарабатывал не только чтобы прокормиться самому, но и чтобы помочь им. А ты?

Я?.. У меня допытывались, что стало причиной моего побега. Может, меня кто-то научил или соблазнил чем-то, а может, даже угрожал. Но ничего этого не было. Меня осматривали врачи-психиатры, которые зачем-то играли со мной цветными кубиками и различными фигурками, как будто впали в детство.

Все считали, что для того, чтобы предотвратить возможность повторного побега, надо найти настоящую причину. Настоящую и недвусмысленную. И вот в один из дней кто-то из врачей открыл Америку!

— Послушайте, все это просто, коллеги, налицо комплекс Эдипа.

Какими простыми бывают великие истины!

— Правда, немного преждевременно, но это не имеет значения.

— Да, выглядит он довольно развитым в половом отношении.

— Восстает против отцовского авторитета.

Я не очень-то хорошо понимал, о чем шла речь, во всяком случае, был убежден, что все это очень серьезно. В конце концов я вонзил зубы в руку гению-медику, сделавшему открытие.

— Да ведь это маленький звереныш! — вскричал он.

— Вы все еще настаиваете на своем диагнозе, коллега?

— Ясно, что в первую очередь мы имеем дело с синдромом…

— Смотрите, он смеется…

Я смеялся до оскалины. Врачи собрали кубики, деревянные и пластиковые фигурки и удалились на консилиум.

После этого случая я стал, в общем-то, спокойным мальчиком. Не уходил из дому. Зачем уходить? В действительности я не убегал от моего отца, как думали, чтобы потерять его. Наоборот, я шел в свет, чтобы найти его.

Мой папа… Если бы в действительности он был таким, каким я хотел его видеть, он должен был появиться в самый трудный момент. Когда я заблудился в лесу. Когда наступила ночь. Когда я устроился в дупле дерева. Когда меня лупили крыльями летучие мыши. Когда бушевала гроза в глубине леса. Когда раскалывались небо и земля от раскатов грома и молний. Когда из кустарника на меня двигались медведь, олень, кабан, волк, куница и другие звери. Когда нарастал поток воды.

Мой отец… Бедняга! Клетки с певчими птицами, аквариумы с пестрыми экзотическими рыбками, спортивный зал во дворе, всепогодный плавательный бассейн, колесо обозрения… Какая польза от всего этого, если испытываешь одиночество в моменты испытаний?!

Три испытания, как в сказках. Первое — когда бросился в безудержный поток автомобилей и меня проучил какой-то шофер. Второе — когда меня высмеяли мальчишки из соседнего района, в тот день наши инструкторы в пионерлагере оставили нас одних, организовав маленькую прощальную вечеринку. И последнее — в лесу. Только в сказках всегда все кончается хорошо.

* * *

— Он отказался поговорить по-человечески, — продолжал капитан. — А ведь в откровенном разговоре мы бы многое уладили. Может быть, все и обошлось бы.

Я слушал его невнимательно, все мои мысли были обращены к самому себе. Придет время, капитан, и ваш солист вернется из-за тридевяти морей. В одно прекрасное утро наденет военную форму и тогда научится хотя бы слушать. И слушать, и разговаривать. И будет вспоминать с тоской те времена, когда раздавал автографы девицам на палубе купающегося в лучах солнца теплохода. Потрет и он кафель и ступеньки лестниц, поползает вдоволь по учебному полю!

— Теперь он совершеннолетний и имеет право сам решать свою судьбу.

Одно было ясно: мне капитан не поможет. От этой мысли сразу пропала скованность, раньше я не знал, ни как начать разговор о своих бедах, ни как вести беседу. Я все репетировал: «Товарищ капитан, прибыл по вашему приказанию в связи…» Не очень-то здорово звучало.

А сейчас дистанция между нами неизмеримо сократилась.

— Я ни с кем еще об этом не говорил, говорю впервые с тобой, чтобы снять камень с души. Я вообще-то от природы молчаливый, но порой так надо с кем-то поделиться.

Мне хотелось заверить капитана, что я не расскажу никому то, что услышал. Да, впрочем, кто мне поверит? Где это видано, чтобы командир батареи исповедовался перед солдатом?

— Да, но я увлекся своими проблемами и забыл о твоих. Знаю, что ты пришел ко мне не просто так, с визитом вежливости.

Какое это имело значение теперь, когда я понял, что он не сможет ничего сделать для меня? Мы напоминали двух отдыхающих на бальнеологическом курорте, которые рассказывают друг другу о том, что их беспокоит, не ожидая один от другого какой-либо помощи. Достаточно того, что тебя кто-нибудь слушает.

— Я, товарищ капитан, не очень хорошо себя вел… Я не могу отделаться от мысли… Ну как вам сказать… у меня бессонница. Головные боли и бессонница…

— Поговорим начистоту… Совершил что-то такое, что заинтересовало следственные органы? Что-то еще не раскрытое? И ты этого боишься?

— Совсем нет, то есть я хочу сказать, что совсем не то, что входит в компетенцию следственных органов.

— У тебя был конфликт в семье?

— Семья… В действительности моей семьей был лишь отец…

— Сирота? Рос без матери?

— Нет. Была у меня мать, то есть она и сейчас есть. Но личность моего отца была настолько сильной, что подавляла все вокруг.

— Тебе это казалось несправедливым?

— Нет. Наоборот, иначе и быть не могло. Я уважал его за справедливость.

— И что же все-таки случилось?

— Видите ли, товарищ капитан, столько различных случаев, и все настолько перемешано и перепутано — настоящий лабиринт. Именно стараясь разобраться в них, я захожу в тупик и не могу все расставить по своим местам. Почему это так, а не иначе? В чем виноват я, а в чем вина другого? В чем прав я, в чем не прав он? Мой отец жив, он сейчас стар и немощен, но живет, смерть обошла его. Если можно так выразиться, то он в какой-то степени сам себя убил. Зачем он это сделал?

* * *

Мой папа у телефона:

— Послушай, как там обстоят дела с приемной комиссией?

— До сих пор ничего не знаю, так как ее формирует область.

— Когда выяснится — сообщи. Хочу сам познакомиться с этой комиссией.

Я был в курсе многих подобных дел. После моего, бегства в лес отец старался как можно больше бывать со мной, он делал все, что было в его силах (а в его силах было многое), чтобы я мог оценить его заботу обо мне.

— Знаешь, мой мальчик тоже сдает приемные экзамены.

— Даже не стоит беспокоиться, у вас отличный ребенок.

— Именно на это я и пытаюсь обратить твое внимание. Не хочу, чтобы о нем судили предвзято, понимаете? Надо, чтобы мальчик был принят по своим заслугам.

— Поступит, товарищ председатель! Самостоятельно. Поступит, конечно.

— А поступит ли?

— Да что вы, товарищ председатель? За такого мальчика, как ваш, я готов поручиться даже в министерстве. Я уверен, что он легко сдаст экзамены.

— Ну хорошо, оставим пока все как есть. Так что вы, черт побери, собираетесь делать с той учительницей?

— Принимаю меры, товарищ председатель!

— За вас их уже принял тот мужчина, у которого она снимает комнату. Как мог директор школы пойти на такое? Как это могло случиться?

— Спали в одной комнате, товарищ председатель, — дрова экономили. Жена директора вставала раньше: она работает воспитательницей в детском саду, а учительница дольше оставалась в постели, чтобы не замерзнуть, а уроки у нее были после обеда.

— И в отделе народного образования знали?..

— Не знали, клянусь, товарищ председатель. Назначено расследование, взяты объяснительные у всех…

— Я вас самого пошлю туда, если вы не выполните свой долг, слышите, Барбуле?

Заведующий отделом образования знал свое дело, поэтому он не очень испугался угроз отца. Через день он явился к отцу сияющий, от него даже не пахло, как обычно, чесноком. С ним был мужчина, от которого пахло духами и парикмахерской. Он был свежевыбрит, на лице, шее заметны следы пудры.

— Это один из членов комиссии. Я решил привести его к вам.

— Я же велел привести всех сразу. Когда прибудут — приведи незамедлительно. Ну?

— Видите ли, у товарища проблема.

— Опять проблемы, Барбуле? Когда ты покончишь со своими проблемами?