На крутом перевале (сборник)

— Даже не проблема, а проблемка, товарищ председатель!

— Ну?

— Товарища преподавателя Миулеску мы думаем перевести к нам.

— Когда мы об этом думали, Барбуле?

— Разве не вы, товарищ председатель, поставили задачу усилить коллектив нашего лицея?

— Ну и что?

— Мы его немного почистили, теперь надо доукомплектовать…

— А вы здесь при чем?

— Я ручаюсь за него… Мой, коллега по факультету.

— А вы что скажете?

Свежевыбритый и свеженапудренный мужчина преобразился:

— Я, знаете, готовлю литературные монтажи и артистические бригады…

— Готовите артистические бригады и литературные монтажи?

— Да, и на селе нуждаются в праздниках. Надо же что-то делать и для крестьян.

— А почему бы ему и не работать в нашем районе? Тем более что товарищ из села в районе Поткоава. А заодно усилим и коллектив лицея…

— Барбуле, ты меня убедил. И знаешь почему? Хотя бы потому, что он честен! Все преподаватели, которые приходили до сих пор, шли в город, в отдел образования. Инспекторы давали характеристики, что такой-то и такой-то — очень способный преподаватель, обладает организаторскими способностями, чувством критики и самокритики и так далее. Год, второй — и он получает кафедру, и тут у него то гастрит, то ревматизм, то бог знает что еще. Потом устрой его жену… Учитываю вашу искренность. Товарищ пришел с монтажами, какими не знаю, посмотрим. Главное — на большее не претендует. И если ты берешь на себя ответственность…

— Беру, товарищ председатель. Все беру на себя, но товарищу негде жить. Совсем негде жить.

— Ну, это мы посмотрим. С жильем у нас трудно, но нет ничего невозможного. Посмотрим…

Заведующий отделом образования не слишком преувеличивал, когда говорил о моих способностях. Я легко схватывал и легко учился. После моего бегства в лес это было единственное, что привлекало меня. В этом была моя сила, которой я очень гордился. Я пугал учителей тем, что слишком много знал для своего возраста, слишком многое хотел узнать помимо школьной программы. Читал много и выборочно. В основном литературу по истории, географии. Особенно увлекался естественными науками. Когда я учился в восьмом классе, моя классная руководительница то ли в шутку, то ли всерьез сказала, что у меня есть шанс поступить в институт.

Но впереди был еще лицей. В комиссию, присланную из области, вошли учителя из различных мест, но и они были сориентированы, где будут работать. Письменные работы подписывались под девизом, их было принято проверять и оценивать до того, как узнают фамилию ученика. Я получил десятку [15].

На устном экзамене свежевыбритый и свежеприпудренный преподаватель постоянно подкладывал мне билет, который в конце концов взял сам, собираясь сунуть мне в руку. Я сделал вид, что не понимаю, и вытащил первый попавшийся билет из кучи других.

Вопросы, на которые можно было ответить играючи. Когда я вышел отвечать, все члены уважаемой комиссии неожиданно занялись каждый своим делом, спорили между собой, перебирали личные дела. Как будто ждали, что услышат от меня такой абсурд, который они, естественно, не хотели бы услышать. Увидев, что на меня не обращают внимания, я замолчал.

Я молчал и смотрел на них, и они смотрели на меня исподлобья и все больше и больше чувствовали неловкость, а потому делали вид, что необычайно увлечены беседой или чтением личных дел. Наконец председатель комиссии не выдержал:

— Спасибо, свободен…

— Сдал… Следующий!

За свое молчание я получил оценку «9».

* * *

— Ну, до сих пор все объяснимо, — говорит капитан.

Да, до сих пор все можно объяснить. Но именно с этого времени в моей душе поселилось смятение, которое не дает мне покоя.

— То есть тебе не было понятно…

— Мне ничего не было понятно.

Все перепуталось так, что я не знал, чему верить. Большинство учителей лицея вели себя со мной нормально, то есть не обращали внимания на то, чей я сын, предъявляли ко мне те же требования, что и ко всем остальным. Но были и такие, не в меру любопытные, которые постоянно хотели знать, что там, в моей голове, в черепной коробочке сына районного председателя. И это любопытство я всегда удовлетворял. Меня это даже развлекало, но вскоре я обратил внимание, что трачу слишком много энергии и времени, чтобы быть постоянно в форме для такого бега с препятствиями. Я стал бойкотировать ответы. Разумеется, были сделаны соответствующие выводы. Были и другие учителя, которые подозревали во мне посредственность без всякой проверки, и делали все, что было в их силах, чтобы это продемонстрировать, выискивали любую возможность загнать меня своими вопросами в тупик. Была еще категория учителей, которые заискивали передо мной. Они задавали мне лишь примитивные вопросы, на которые, разумеется, я отказывался отвечать.

— И за это ты поплатился…

— Да нет же, и это было верхом всего, так как, что бы я ни делал, какие бы глупости ни писал или ни говорил, я успевал по всем предметам. Я решился даже на эксперимент в одной из четвертей — ничего не учил, но неизменно получал хорошие оценки.

— То есть о тебе у них уже сложилось мнение?

— Парадоксально. Один сказал, разумеется не на педагогическом совете и не в классе, что я интеллигентный идиот, другой — что я кретин, каких свет не видел.

— С отцом обо всем этом ты говорил?

— В этом не было смысла.

Моего отца директор убеждал, что я необыкновенный ребенок, к тому же мои оценки говорили сами за себя. Отец был удовлетворен. Я продолжал читать, читал очень много, правда только то, что мне нравилось, и всегда в соответствии со школьной программой. Я оборудовал настоящую лабораторию, где проводил самые различные физические и химические опыты, особенно в области естественных наук.

— Это хоть как-то отвлекало тебя.

— Да, но наступили трудные для меня времена.

До тех пор все, что происходило между нами двумя, происходило между сыном и отцом. Нелегко быть участником развенчания культа отца, значившего для меня больше, чем бог для верующего. Но какое дело преподавателям до нас? При чем здесь я? За что я должен был расплачиваться? За то, что отец был на том посту, на котором он был?

Когда я учился в общеобразовательной школе, родители одного из моих товарищей совершили преступление, за что были осуждены. Классный руководитель собрал нас в отсутствие того мальчика и убедил вести себя с ним так, будто ничего не случилось. Сын не должен отвечать за проступки отца. Мой же отец, наоборот, занимал важную должность, руководил районом, его уважали. Почему же я должен был страдать из-за этого? Почему одни обвиняли меня в неспособности, почему другие были убеждены в обратном, а третьи жалели меня, словно какого-то калеку?

* * *

Капитан. О чем он думал? Как будто я вновь сидел перед теми преподавателями, которые делали вид, что не слушают меня. Но на этот раз это не имело никакого значения. Двое на бальнеологическом курорте в выходной день. Между нами устанавливается необъявленная договоренность: пусть один рассказывает сколько хочет свою историю, затем другой, и так далее на основе полного взаимопонимания.

— Если вдуматься, то, мой мальчик…

Может, капитан в этот момент блуждает по морям и океанам сквозь штормы за своим певцом с круизного теплохода. Если хорошенько подумать, можно объяснить капитану, почему все так случилось. Тот парень, что был одним из лучших математиков школы и непревзойденным конструктором управляемых и неуправляемых моделей кораблей, — он, по существу говоря, лишь мечтатель. Он знал все, что только можно было знать, о кораблях, о гипотезах и аксиомах, о величинах, о площадях и объемах, о времени и пространстве, о жизни вообще, кроме единственного, — что может не пройти по конкурсу на вступительных экзаменах.

— Я все время думал, что могу быть для него примером в труде честном и добросовестном.

Капитан… Понятия не имеют офицеры, как много о них знают солдаты. В армии существует своеобразная литература, продукт устного солдатского творчества, запечатлевшая различные происшествия — одни помельче, другие покрупнее, но всегда с реальными персонажами. Эти истории передавались от одного поколения солдат к другому. Но так как мало кому из офицеров выпадает состариться в одной и той же части, они имеют счастье и несчастье затеряться в этих устных картотеках. В каждой новой части начинается все сначала. У нашего капитана шанса затеряться не было.

Мы знали, что все офицеры в полку называют его между собой не иначе как отец Ной. Мы знали также, что он является самым старым капитаном не только в полку, но и во всем гарнизоне. Все остальные офицеры были мальчишками по сравнению с ним.

Что более значимое может предложить отец своему ребенку, чем собственный пример?

С той поры как его сын начал открывать для себя мир, скажем лет в десять, он, певунчик, не видел на погонах отца ничего, кроме тех четырех звездочек, которые и сейчас на том же месте. Наш капитан был одним из тех офицеров, которые вышли из солдат. Он отслужил срочную службу солдатом, и, прежде чем демобилизовать его в звании старшего сержанта, в порядке исключения ему предложили остаться на сверхсрочную.

У него была специальность — квалифицированный строитель. После войны у строителей было много работы, но ему объясняли, что революция должна создать и свою собственную армию, народную, демократическую, которая защищала бы интересы трудящихся, стала бы надежным щитом для новой, социалистической родины, а поэтому есть необходимость в опытных, преданных кадрах. Тронутый довернем, он согласился, закончил офицерскую школу, принял командование взводом, сдал экзамены за курс, учился на других профессиональных кратковременных курсах.

— Я всегда выполнял свой долг, даже тогда, когда было очень тяжело.

Он входил в число самых подготовленных офицеров и считался непревзойденным на уровне своего звания и должности. В течение двадцати лет был лучшим командиром батареи в полку… Становился человеком известным. Молодые офицеры стремились начать службу под его командованием. Он был тем командиром, у которого было чему поучиться, и многие из тех, кто начинал служить под его началом и достиг высоких должностей, открыто признавали, что очень многим ему обязаны. Он никогда не ставил свои личные интересы выше интересов дела.

Многие его сверстники, которые надели офицерские погоны примерно тридцать лет назад, уже давно полковники, есть даже генералы, командиры соединений, генштабисты, преподаватели в военно-учебных заведениях. Многие из тех, кто начал служить после него, кто был у него в подчинении, обошли его в званиях и должностях и ушли далеко вперед. И все это из-за каких-то медицинских осмотров, на которых врачи не пропускали его кандидатуру для поступления в военную академию и из-за которых у него возникли трудности в продвижении по службе.

Капитан заболел бронхиальной астмой после одного из учений. Он прыгнул в ледяную воду, чтобы спасти солдата, хотя тот был даже не из его батареи. Военные репортеры хотели преподнести этот случай как образец мужества, но не смогли вытянуть из молодого тогда капитана ничего, кроме «я бы этого ни за что не сделал, но случилось так, что я оказался ближе всех». С других учений он вернулся с обмороженными ногами. Вероятно, из-за этого у него впоследствии деформировались ступни.

Ни один командир роты не выходил на учебное поле столько, сколько выходил он, и ни один офицер его возраста не ходил столько пешком, сколько он. На первый взгляд, он делал то же, что и остальные командиры: принимал рапорты, проверял взводы, присутствовал на занятиях, давал указания. Но в поле проводил занятия со взводом или отделением по полной программе. Как сержант или молодой лейтенант, бегал с нами, прыгал и ползал, надевал противогаз. Пыхтел, как локомотив, но не сдавался.

Знал ли об этом его сын? Парня ошеломил провал на вступительных экзаменах, которого он не ожидал. Он думал, что может все, но не рассчитал сил. Попробовать еще в следующем году? Но целый год будет потерян. Затем пойдут годы учения в училище, после чего все опять надо начинать с самого начала: на протяжении многих лет, шаг за шагом, со ступеньки на ступеньку, пока достигнешь чего-нибудь. А если остановишься на полдороге, как это произошло с его отцом, капитаном артиллерии, который за пятнадцать лет не продвинулся по службе и, наверное, никогда уже не продвинется? И он, его сын, ребенок с абсолютным музыкальным слухом, прослушав курс лекций по классу гитары и аккордеона, приходит к выводу, что существует на свете такая область деятельности, где можно сделаться знаменитым сразу, без академий, без промежуточных ступеней, где можно сразу подняться на вершину, стать звездой или чем-нибудь в этом роде. И область такая приятная — легкая музыка. Парень начал с трех мелодий фолк-музыки в собственном исполнении, но подражая какому-то знаменитому певцу.

— Я не принуждал его ни к чему, но делал все, что было в моих силах, чтобы у него перед глазами был хороший пример.

Десятки офицеров и сотни солдат имели перед глазами поучительный пример капитана, профессора солдатской смекалки, храбрости, стойкости и особенно человечности. Рядом с таким человеком каждый задавался вопросом: а каков я сам? Какие качества капитана присущи и мне? Что нужно еще сделать, чтобы быть похожим на него? Его уважали, им восхищались все — и ниже его по званию, и выше. Он был образцом для всех. Сколько раз медицинские комиссии предлагали ему уйти в запас, на пенсию по болезни или по крайней мере оформить перевод в кадры вспомогательных служб. Эти приговоры выводили его из себя. Он подавал рапорты с просьбой поручиться за него, так как он хороший командир батареи, практик каких нет, и ему продлевали срок службы.

Но дети растут. Им не подать рапорт, их не обмануть. Они не обращают внимания на то, что еще нуждаются в родителях, и особенно на то, что родители еще нуждаются в них. Дети есть дети, даже когда взрослеют.

* * *

— До определенного момента он выглядел нормальным ребенком, но бывают моменты, когда он становится словно невменяемым.

— Да, он порой не может ответить, сколько у него рук и сколько ног. Вы можете себе представить что-нибудь подобное? Думаю, в такие минуты он не знает даже, как его зовут.

— В конце концов кто-то же должен набраться храбрости и сказать его отцу: возьмите его, товарищ председатель, и обследуйте. Мы не в силах что-либо сделать сами.

— Его осмотрели все врачи, не беспокойтесь, но никто от него ничего не добился, он дегенерат от рождения, и его старик знает об этом, но не хочет, чтобы об этом узнал сам ребенок.

— И он перекладывает это на нас! А что, разве нет специальных школ для таких, как он? У генерала Партение, несмотря на то что он был генералом и братом министра, был тоже такой же ребенок, но генерал поступил честно: поместил его в школу для умственно отсталых детей.

— В Швейцарии, я слышал!

— Подумай-ка, как можно было в те времена… Не переложили же его воспитание на плечи бедняг учителей, привыкших работать с нормальными детьми!

— Ну, наказал тебя бог таким несчастьем, неси свой крест, не перекладывай его на спины других.

Речь шла обо мне. Но все это обсуждалось в кулуарах, причем среди учителей, которые не составляли большинства и не могли поставить вопрос открыто. Другие учителя, наоборот, считали меня нормальным ребенком, а кое-кто даже особо одаренным.

— Он сведет нас с ума, пока будет здесь учиться.

— Задаешь ему самый простой вопрос, а он на тебя смотрит так удивленно, как будто ты спрашиваешь его бог знает о чем. В другой раз — явно, чтобы потянуть время, — высказывает такие неожиданные мысли, что начинает смеяться весь класс.

И человек этот не очень-то преувеличивал, говоря о моих демонстративных выходках. Но судил он о них, конечно, по-своему. Как-то, например, на уроке биологии учитель объяснял:

— Двуногое животное — это такое животное, которое для ходьбы использует две из четырех имеющихся у него конечностей, и в частности нижние конечности. Ну-ка посмотрим, можете ли вы ответить, каким животным является человек… Рэзван!

Поднимаюсь спокойно и послушно.

— К каким животным относится человек? Да, Рэзван, что за животное человек?

В двух словах на этот вопрос не ответить, но учитель хочет услышать односложный ответ. Чтобы помочь мне, он начинает сам:

— Дву-

Ну, это уж слишком, я отказываюсь принимать участие в этой глупой игре.

— … ногое, Рэзван! Двуногое! — И затем начинает излагать, глядя на меня: — Именно в этом состоит превосходство человека над другими млекопитающими, да и Аргези [16] говорит об этом. Ни одно другое животное не передвигается только на двух ногах, например, человекообразные — орангутанги, гориллы — опираются все-таки руками о землю. А теперь давайте вспомним, ребята, какое млекопитающее, то есть двуногое, ходящее и держащееся только на двух ногах, известно вам? Что, Рэзван? Хочешь еще попробовать? Млекопитающее, которое передвигается и держится только на нижних конечностях, кто оно? Знаешь его?

— Знаю, товарищ учитель.

— Какое?

— Кенгуру!

Ученики падают со смеху. Смеется и сам учитель, затем просит всех успокоиться. И когда наступает тишина, он увлеченно продолжает:

— Да, конечно, кенгуру, что бы ни случилось, всегда бегает и стоит на двух задних ногах. Садись!

— Кенгуру это сумчатое млекопитающее, которое живет в Австралии. Известны две разновидности — большой кенгуру, вес которого достигает…

— Да, но речь шла о человеке, Рэзван. О человеке говорили мы, а не о кенгуру… Тишина! Продолжаем дальше, дети! Ну-ка скажи, мальчик, сколько у тебя ног?

Я молчу и смотрю на него: он что, с неба свалился?

— Давай посчитаем их. Смотри на меня. Это правая нога, а это левая. Одна нога, две ноги! Одна… Две… А у тебя сколько их?

Это уж слишком. Можно было бы умереть со смеху, если бы не было так грустно. Сажусь на свое место и смотрю в окно: что там, на улице. Во дворе растет вековой ясень, единственное высокое дерево в городе, отсюда, из класса, не видно даже его верхушки.

Но современный педагог не хочет оставлять что-то невыясненным.

— А каково ваше мнение, дети? Правильным ли был ответ Рэзвана?

— Нет! — отвечает класс хором.

— Нет, не так, если кто-то хочет что-то сказать, поднимите руку с двумя пальцами [17].

Но никто не поднимает руку с двумя пальцами.

— В самом деле никому нечего сказать?

— Можно мне, товарищ учитель?

Горбатый. Его тоже не может терпеть наш учитель-математик, замещающий преподавателя биологии. О Горбатом ни в коем случае нельзя сказать, что он со странностями, но язычок у него острый и ядовитый.