На крутом перевале (сборник)

— А почему ты не подымешь руку с двумя пальцами?

— Я вам скажу об этом позже. Во-первых, хочу ответить на ваш первый вопрос…

— Пожалуйста. Ошибся или не ошибся Рэзван?

— Ошибся, господин учитель! В том, что в Австралии есть еще другие двуногие животные. Страус, например.

— Я прошу тебя…

— Страус, который сует голову в песок.

— Прошу тебя не безобразничать. Садись!

— Я еще должен ответить на второй вопрос.

— Садись!

— Я сейчас сяду, но хочу, чтобы вы знали: из всех здесь сидящих никто не может поднять руку с двумя пальцами, так как у каждого из нас на каждой руке пять пальцев.

— Я тебя заставлю откусить все остальные!

— Нельзя. Даже каннибалы откусывают чужое мясо, а не свое.

Наш учитель биологии — что поделаешь, учителей не выбирают, как профсоюзные органы, — с возмущением говорил коллегам о своих страданиях на уроке:

— Дело не только в том, что он кретин, он оказывает дурное влияние на весь класс. Рэзван срывает мне уроки. Я вкладываю всю душу в них, а они…

Горбатый привлекал меня не совсем обычным видом — интеллигентные и лукавые глаза, выпуклый череп, длинные сухие руки, короткое деформированное туловище. Когда он замечал, что я смотрю на него с любопытством, он многозначительно клал руки с растопыренными пальцами на свой горб.

— Твоего горба не видно.

И он считал меня калекой. Калека. А я ничего не предпринимал, чтобы объясниться. Я упрямо верил, что это долг моих учителей — не впадать в заблуждение. Если они не были способны приблизиться к истине, если не могли ее познать, тем хуже для них. Чем больше я опускался в их глазах, тем больше падали и они в моих. Только все это для меня уже не имело значения. Мало-помалу я научился не делать различия между преподавателями — какие относились ко мне нормально, а какие нет. Я дошел до того, что мои настоящие реакции автоматически тормозились, когда задавались вопросы, которые мне казались провокационными или поверхностными. Но что еще страшнее — я начал терять веру в себя, а иногда, причем все чаще, задавать себе, вопрос: а может, действительно во мне есть что-то дегенеративное? И дело идет к своей фатальной развязке. Я с жадностью читал биографии людей знаменитых, но с какими-то болезненными отклонениями. Я появился на свет, когда мои родители были уже в довольно солидном возрасте. В детстве они недоедали, жили в нищете, страдали от холода и болезней — это могло отразиться на наследственности. Моя мама провела в больницах до и после моего рождения много времени и даже не смогла вскормить меня. Все это, и вместе взятое, и каждое порознь, могло бы кое-что объяснить. В те годы я чувствовал себя насекомым, запутавшимся в паутине, словно в ткани фальши и путаницы. Сомнения не покидают меня и сейчас. Я не в состоянии навести порядок в этой мысленной неразберихе.

* * *

— А чего ты ожидал от армии, Вишан?

— В первую очередь, чтобы она избавила меня от моего прошлого.

— А ты подумал, как это произойдет?

— Откуда я знаю? Может, при помощи более уплотненной программы, больших нагрузок.

— То есть программы занятий, которая не оставила бы тебе времени думать о чем-то другом? Ты надеялся забыть, кто ты, кому ты обязан появлением на свет? Ты хотел вычеркнуть из жизни годы до службы в армии?

— Что-то в этом роде.

— Ну что тебе сказать? Ты ошибся. В такой армии, как наша, ничего подобного произойти с тобой не может. Тебе надо было родиться пораньше. Даже я не застал те времена, когда служба настолько отупляла солдата. Нельзя, понимаешь?

Понимать-то я понимал, но где же выход? Мое прошлое высасывало из меня соки по ночам, как вампир кровь из своей жертвы.

— Но я думаю, что армия, которая способна защитить целую страну от посягательств захватчиков и от стихийных бедствий, может защитить одного солдата от кошмаров, преследующих его.

— Предположим, что мы могли бы заставить тебя забыть о прошлом, подобно тому, как сбрасывают с плеча ненужный груз. Кем бы ты стал? Человеком без прошлого?..

— Стал бы заново рожденным.

— Вот как?.. Значит, дитя, которое еще не стоит на ногах. Мы аннулируем прошлое солдат и принимаем их прямо из пеленок, из рук нянечек… Нет, дружище, армии нужны молодые мужчины, которые прошли первую школу жизни, которые знают и могут столько, чтобы нам осталось лишь научить их стрелять из винтовки, воевать и защищать землю, на которой живешь. Понимаешь?

— Понимаю, товарищ капитан. Но как все-таки со мной?

— Как быть с тобой?..

— Я бы хотел объяснить подробнее, чтобы вы поняли, что именно со мной происходит. Мне кажется, будто меня вытащили из настоящего и бросили в прошлое, я нахожусь в настоящем, а живу в прошлом. Я пытаюсь взглянуть по-новому на все пережитое, переосмыслить каждое происшествие, каждое мгновение. Я не могу заснуть ночью и оттого днем мало на что гожусь.

— Если ты упиваешься этим жалким состоянием воспоминаний, то тратишь время понапрасну и усложняешь свою жизнь.

— Но я каждый раз ищу разгадку, хочу понять, почему все произошло так, а не иначе, и…

— И все-таки, к каким выводам приходишь?

— Что дал осечку. Вся моя жизнь — это цепь ошибок. Я похож на одну из тех пуль, которая задевает цель по касательной и рикошетит в сторону.

— Ты так молод, еще так молод, чтобы думать об этом…

— Я знаю, что в таких случаях говорят: ты, мол, молод, вся жизнь у тебя впереди, за тобой будущее…

— Конечно, ты хочешь знать, как тебе поступать сегодня.

— Я солдат и считаю своим долгом поставить вас в известность о том, что со мной происходит. Эта болезнь, назовем ее так, по-другому даже и не назовешь, убавляет мои силы. Если дела пойдут так и дальше, в один прекрасный день я упаду под тяжестью своего прошлого, как скотина под тяжестью ярма. И я не думаю, что это можно рассматривать лишь как личный вопрос.

— Если дела пойдут и дальше так?.. Думаю, этого не произойдет. А ты прав, эта проблема касается всех нас. Я дам тебе задание. Тебе это поможет. Ты ведь знаешь: если солдат получает боевое задание, он должен его выполнить даже ценою собственной жизни.

— Знаю.

— Пока не надо ничего делать, кроме одного, — стоять выпрямившись перед своим прошлым, иметь смелость смотреть ему прямо в глаза, без колебаний и без компромиссов. Иметь смелость признать свою вину и не мучить себя тем, в чем ты не виноват. Хватит у тебя смелости?

— Да!

— Вот и хорошо. Но дело не сдвинется с мертвой точки, если ты будешь прятать голову в песок. Отсеки в себе, если есть необходимость, все, что мешает тебе, как врач отсекает скальпелем и выбрасывает язву. Может быть, будет больно, может, будешь кричать, выть, но это необходимо. Я еще не слышал, чтобы кто-то от этого умер. Я уверен, что ты сможешь это сделать!

— Смогу ли я?.. Хватит ли храбрости?.. Но с чем предстану перед моим чудовищем-прошлым? Дань, которую требует от меня оно, не под силу человеку, который ничего не добился, неисправимому, для кого двадцать лет жизни просочились сквозь пальцы и ничего не осталось, неудачнику, упустившему свой шанс. Если дела обстоят так, как вы говорите, я не смогу побороть свое прошлое иначе, как став человеком, совершившим что-то исключительное.

— Что-то исключительное, необычное…

— Именно это я и хотел сказать!

— Героический поступок. Или хотя бы мужественный…

Рядовой Вишан Михаил Рэзван. Артиллерист, первый номер, стрелок-наводчик… До сих пор еще не стрелял из орудия.

Все, чему я научился, — отдавать честь, делать повороты на месте и в движении, прицеливаться, правильно обращаться с оружием и сохранять интервалы и дистанции.

— Очень важно не забывать то, что знаешь и что можешь, и делать это так, как тебя учили.

— Застелить свою кровать утром, вымыть тряпкой квадратный метр пола.

Капитан начинает смеяться. Смех мелкий, плотный, сдержанный, рот едва приоткрыт. Смех человека, который начинает стареть.

— Не будем из-за этого развязывать мировую войну. — И снова выдает порцию смеха.

* * *

— Может, ты хочешь сходить в кино, или у тебя есть еще что-нибудь? До которого часа у тебя увольнительная?

Я автоматически посмотрел на часы, вскочил на ноги. Наверное, я стал белым как известь, потому что по-настоящему напугал капитана. А затем начал бормотать что-то невнятное, так что ничего нельзя было разобрать. Командир встал со стула и скомандовал не очень повышая голос, но авторитетно:

— Рядовой Вишан Рэзван!

Он был в майке и носках, но я все же почувствовал благоговейный трепет, будто мы были на плацу или учебном поле.

— Товарищ командир, ко времени «Д» вы должны прибыть к командиру дивизиона.

— Когда именно?

— Осталось еще 27 минут!

Полк располагался в противоположной части города. Чтобы попасть туда от дома капитана, надо было долго ехать на автобусе. Конечно, можно было еще успеть, но не сейчас, когда все направлялись на стадион, на кубковый матч, и транспорт был переполнен. А о такси даже не могло быть и речи.

— Хорошо, — говорит капитан нейтральным голосом и начинает спокойно одеваться.

На самом деле я пришел к нему как посыльный: я был в клубе, смотрел по телевизору передачу для детей о резервации диких животных в джунглях, короче, убивал время, когда вошел сержант из штаба дивизиона.

— Кто знает, где живет товарищ капитан из первой? Надо, чтобы кто-то сбегал к нему домой!

— Я!

— Иди-ка сюда.

Я понятия не имел, где живет наш капитан. К тому же я совсем не знал города. Мою фамилию заносили несколько раз в выходные дни в списки увольняемых, но я не использовал этих возможностей посмотреть город. Я рассчитывал, что, может быть, так, избегая контакта с людьми вне казармы, я смогу избавиться от казавшейся мне до сих пор неизлечимой болезни. На этот раз я имел возможность попасть к капитану и поговорить с ним начистоту. Именно у него дома, а не в канцелярии батареи. Я доложил своему командиру отделения о задании, вернулся в дивизион, где получил срочные инструкции, — и в путь. Капитан должен был явиться в часть через четыре часа. В моем распоряжении оставалось еще достаточно времени. Но как оно летит!..

— Идем!

Полевые сапоги капитана выглядели малоэстетично, приняв форму его деформированных ступней. Но капитан уже давно не обращал внимания на этот свой небольшой недостаток.

Вышли быстрым шагом. Капитан вначале вроде прихрамывал, но через каких-нибудь десять шагов вошел в ритм. Впереди, как на ладони, лежало поле, тропинка делила его по диагонали. Отсюда хорошо было видно расположение полка.

— Сколько километров туда, как ты думаешь?

— Пять.

— Три!

Позже я узнал, что независимо от погоды это был обычный путь капитана в полк и обратно домой. Он бежал методично и равномерно, слегка двигая руками, согнутыми в локтях, сжимая кулаки над круглым, как арбуз, брюшком. Я — за ним, на установленной дистанции, след в след.

Вначале мне казалось, что мы бежим недостаточно быстро, но со второй половины дистанции начали болеть мышцы. Я старался держаться поближе к капитану, бежал не отставая, но словно спотыкался. Наверное, со стороны странно было видеть, как красиво бежит офицер в возрасте и как неуклюже молодой солдат шлепает за ним. Еще через сто метров я почувствовал себя развалиной. Руки, ноги двигались беспорядочно, болело все, что могло болеть.

— Держись за мной! Не отставай! Регулируй дыхание. Не смотри на ноги.

Мне хотелось упасть на пахоту: «Не могу, делайте со мной что хотите!»

Капитан… С распухшими ступнями, с астматическими легкими! Он пыхтел как паровоз, а я, двадцатилетний солдат, не поспевал за ним.

— Давай, давай, еще немножко осталось, заставь ноги слушаться, собери волю в кулак!

Он ни разу не повернул головы, чтобы посмотреть на меня, но точно знал, что происходит сзади, знал по звуку шагов, по свисту дыхания. И вся эта гонка из-за меня. Если бы я сказал с самого начала о цели моего визита, все было бы иначе. А теперь что будет, если мы опоздаем?

— Держись за мной и координируй движения, как я! Больше ничего не нужно.

Мы прибежали вовремя. Я пошел в клуб и опустился на первый попавшийся стул. Через несколько минут на батарее была объявлена тревога. Капитан накоротке объяснил, что едем на учение. Как ни странно, он выглядел более свежим, чем когда-либо.

Мы цепляли орудия к машинам и трогались. Что бы случилось, если бы мы не успели? Только мы тронулись, как капитана начал мучить приступ кашля. На марше работали водители, мы же могли немного отдохнуть и расслабиться. Каждый по-своему. Я принялся снимать потную гимнастерку, чтобы надеть сухую майку. Но когда мы выехали в поле, сержант, увидев, в каком я жалком состоянии, заставил меня закутаться в плащ-накидку.

В правое ухо мне высоким голосом пел солдат. Я держал винтовку, крепко зажатую между коленей, мне нравилось, как воет ветер. В кабине грузовика все еще кашлял капитан.

Когда мы прибыли на место назначения, командир батареи первым спрыгнул с машины и начал руководить решительно и с удовольствием, как в лучшие дни. Около трехсот метров мы толкали орудия. Затем выкопали для них укрытия, накрыли их масксетями, замаскировали травой, листьями так, что даже сами не могли их разглядеть. Мы на восемь минут перекрыли норматив, что было в какой-то степени достижением, но не случайностью: уже много лет батарея капитана доказывала, что хорошо подготовлена к действиям в любых условиях.

— Лейтенант, в вашем взводе недостаточно внимания уделяется бегу. Прошу тебя, потренируй ребят, но систематически и с постепенным увеличением нагрузок. Когда возвратимся в расположение, мы к этому еще вернемся.

Этим лейтенантом был командир моего взвода. Ночью мы поочередно спали возле орудия. Земля была твердой, и уже через несколько минут тело начинало ныть.

Приходилось довольно часто переворачиваться. Завернутый в шинель, я делал это полуавтоматически, почти не просыпаясь. Это была первая ночь, когда меня не одолевали видения прошлого. Ясная, безоблачная ночь с запахами свежей земли и жнивья.

Но уже в следующую ночь, в казарме, я снова встретился во сне со своим прошлым. На этот раз с Горбатым.

Парень с двумя горбами, с интеллигентными глазами, с испытующим и ироническим взглядом, с голосом, напоминавшим блеяние. Ни одна личность не оставалась для меня более непонятной, чем Горбатый. Видение стояло у моей постели и блеяло.

— Рядовой Вишан Михаил Рэзван, второе отделение, второй взвод, первая батарея. Отлично выполняю стойку «смирно» и все повороты на месте и в движении, умею прицеливаться, погрешности при стрельбе в допустимых пределах. Научился заряжать орудие и прицеливаться через оптический прицел…

— Бе-бе-бе…

— Могу совершать марш-броски и ползти как змея…

— Бе-бе-бе…

— Капитан уделил мне полдня. Мы говорили с ним, как два старых приятеля. Еще у нас было учение ночью… Ты этого никогда не испытаешь, здесь нужны здоровые люди, ты уж извини… Я спал на земле, от которой шел пьянящий ежевичный запах. Я слышал пение скворцов. А утром нашего капитана поблагодарил начальник проверочной комиссии за прекрасную маскировку.

— Бе-бе-бе…