На крутом перевале (сборник)

Ударить бы по этой уродливой роже… Никто мне не надоедал больше, чем он, но был ли к кому-нибудь из моих знакомых я привязан больше, чем к нему?

Позже я узнал, что его уродство было связано с трагической гибелью его отца, свидетелем которой он стал. Так что мы оба стали калеками по обстоятельствам, связанным с нашими родителями. Но тогда мы не знали, что нас объединяет. Наверное, наша дружба, если наши отношения можно было назвать дружбой, началась на том уроке географии…

Наш преподаватель географии, как и все смертные не застрахованный от гриппа, стал его жертвой… Его замещала застенчивая девушка-блондинка. Высокая и тоненькая, она казалась хрупкой, как серебряная лесная фея. У нас в классе была кафедра старого образца, довольно высокая, и оттуда преподаватели взирали на макушки наших голов. Девушка же осталась стоять перед кафедрой, слегка опираясь на нее спиной.

Преподаватель географии, который болел гриппом, любил повторять, что занимается с нами математической географией, и то, что он объяснял нам, было последним словом в этой области. У него была выработана схема опроса, в своем роде очень эффективная, по каждой стране, области или части света: площадь, соседи, рельеф, климат, водные ресурсы, население, язык, города, ископаемые, государственное устройство. И он не позволял нам отвечать иначе как существительными и числительными. Если ловил тебя на глаголе, сразу же подозревал, что ты не выучил урока и заполняешь время пустыми фразами. На этот случай у него была любимая поговорка: «Вы мне не веткой по пустыне».

Мы так и не смогли понять смысла этого загадочного выражения: при чем тут «ветка», а «по пустыне», видимо, означало пустую необъятность, которая не могла опереться на конкретные цифры.

Молоденькая учительница даже не пыталась экспериментировать на уроке или проверять наши знания. Главное для нее — обеспечить тишину в классе, самом недисциплинированном мальчишеском классе, в течение 50 минут.

Поединок начался. Мы вертелись, ерзали за партами, сгорая от любопытства: как-то она начнет урок?

— О чем бы вы хотели поговорить на уроке географии?

Вопрос застал нас врасплох, так как мы не привыкли ни к чему подобному. В классе воцарилась тишина.

— Ну что, так трудно решиться?

— Давайте пройдемся сегодня по пустыням, — предложил Горбатый, уважительно вставая.

— Да?

— Да! — выдохнул единодушно класс.

Мы решили, что Горбатый хочет поставить учительницу в трудное положение, заставив говорить о том, о чем уже нечего больше сказать. Мы ждали вторжения в ту область, которая была нам запрещена.

— Хорошо… Выбирайте — Сахара, Гоби, Невада, Синай, Австралийская пустыня…

— Сахара!

— Сахара…

Девушка эта, наверное, была колдунья. Мы тонули в горбах верблюдов, ели холодную и сухую пищу, мы чувствовали, как нас растапливает солнце в течение дня и как ночью пробирает холод. Ноги по щиколотку увязали в песке, мы страдали от жажды. А что творилось, когда началась песчаная буря! То мы открывали какие-то пещеры с наскальными рисунками и знакомились с жизнью людей тех давних лет, то шли по следам исчезнувших цивилизаций, цветущих селений, пробирались сквозь леса, полные всевозможных животных и птиц, переправлялись через реки, ручьи, преодолевали возделываемые поля, оросительные системы. Когда-то здесь жили люди, трудились, любили, надеялись на лучшее, и в конце концов все поглотила пустыня. История имеет и свои грустные моменты. Но, оказывается, какое чудо происходит в пустыне с растениями, которые в таких условиях, казалось, давно погибли?! Если выпадет небольшой дождь, всего лишь в несколько часов они оживают, зеленеют и покрываются цветами.

Я даже точно не помню, куда дошел наш караван, когда мы услышали громкий треск и увидели, как разлетелась на куски кафельная печь в классе. Так как в классе было прохладно, кто-то подкладывал в нее уголь каждую перемену, и он тлел там, в печи, пока внезапно не разгорелся, именно сейчас, на последнем уроке, разнеся плохо вычищенную и не имевшую хорошо отрегулированных горелок печь.

После минуты замешательства, убедившись, что все целы и невредимы, мы обратили взор на молодую учительницу, которая стояла все на том же месте, слегка опираясь спиной о высокую кафедру, со спокойной улыбкой на губах, как тогда, когда говорила нам об исчезнувших цивилизациях: «Так случается, что поделаешь, погибают и крепости, умирают и люди». Красный цветок расцвел у нее на виске, она быстро задергала веками, как бьет стрекоза крыльями, и это был конец.

Прибыли пожарники. Медики и санитары осматривали каждого. Никого не ушибло. Нас отпустили домой. Мальчишки быстро выскочили из-за парт и выпорхнули из класса. Учительницу подняли и унесли. Я оставался на своем месте за партой. Я не мог осознать происшедшее, ожидал, что сейчас очнусь от сна. Впрочем, в классе я был не один. Горбатый скрючился под партой. Класс был переполнен дымом и паром огнетушителей, и Горбатому стало плохо, он не мог держаться на ногах. Ничего, я вынес его на воздух. Он долго не приходил в себя, и я нес его на спине по безлюдной улице. Я даже не представлял, что он такой тяжелый. Время от времени я отдыхал, прислонившись к забору. Горбатый как будто спал. До меня доносились только иканье и бессвязные слова. В конце концов я потерял терпение и начал его трясти:

— Проснись же ты, я не могу больше, проснись же!

Меня охватила неприятная слабость, похоже, я сам был на грани обморока. Но Горбатый так и не пришел в себя. Превозмогая слабость, я поплелся дальше. Едва объяснив его матери, что произошло, я растянулся рядом с Горбатым.

— Ничего, сейчас придет в себя, — успокоила его мать. — Он такой, с ним случается обморок даже от вида зарезанной курицы.

Она положила ему на лоб компресс, уселась на край кровати и начала потихоньку растирать ему ноги, тихо плача. Я хотел уйти, но мальчишка вцепился в меня руками и не отпускал.

— Он стал таким в трехлетнем возрасте, после того как увидел, как расстреляли его отца; его и самого хотели убить.

Расстреляли его отца и хотели убить его… Но я был так изнурен, что не вполне уловил сказанное. Словно случайно услышал реплику из передаваемой по радио пьесы. Женщина начала причитать. Тихо, как на поминках. Она опустила на пол ноги своего сына и тихонько стала растирать их, скорее даже гладить и орошать слезами. Ее причитания могли показаться колыбельной песенкой, если бы не произносилось имя — «Радуле, Радуле», — которое не было именем мальчика. «Радуле, Радуле»…

Высвободив руки из тисков Горбатого, я бросился на улицу, но, придя в себя от свежего воздуха, устыдился своего бегства и остановился посреди двора в непонятном ожидании.

Я брел по улицам задумавшись, пока не вышел к кладбищу. Железная калитка зловеще скрипела на проржавевших петлях. И снова тишина. Кто тебе ответит? Могилы молчали, как молчат могилы. Но у меня был фундаментальный вопрос. А что, Офелия бродила в своем наряде невесты и череп шута Йорика мог скалить зубы только в Дании? Скоро полночь, но где могильщик? Придет или не придет? Свет зажженной спички вырывает из темноты надпись на каком-то кресте: «Спешащий прохожий, остановись на мгновение и задумайся, что тем, кто ты есть, был когда-то и я».

Благодарю! Нет ничего нового под солнцем! О смерти говорили и покрасивее. Однако я совсем не спешу. Здесь погребен летчик. О чем ты думал, парень, когда кувыркался между небом и землей? Наверное, никто из моих знакомых не видел смерть своими глазами так, как видел ее ты. Но ты не хочешь мне ничего рассказать. Хранишь при себе, эгоист, свой маленький секрет. На что он тебе? Спичка догорает, обжигая пальцы. Но у меня полная коробка. В ней тридцать две плюс-минус две спички. Ну хотя бы сова прокричала, что ли…

Что бы мы делали, если бы на свете не было юмора? Но пока одно, другое, есть и у нас дом, есть куда идти, так как каждую козявку тянет в ее гнездышко, вечером или утром, когда придется.

Дома не спали, ждали меня. И не знали, что произошло. Что это, очередной побег из дому? То, что было тогда, в лесу, было детством, во всяком случае, я убегал из пионерского лагеря, не из семейного гнезда. Но сейчас я уже не был ребенком. Чего я хотел добиться? Хотел испытать отца? Ничего я не хотел добиться… Просто отсутствовал дома несколько часов… Несколько часов?.. Правда, уже ночь…

— Придется нам поговорить по-другому.

— Ты думаешь? Я лично не в состоянии.

— Я хочу все выяснить немедленно, сейчас, здесь!

— Не с кем выяснять. У меня глаза закрываются…

— Знаешь что? Я убежден, что ты не тупица, но если…

— Я очень тронут, но мне это безразлично.

— Ты совсем не тупица, но твоя голова забита глупостями.

— Голова хороша, но содержимое попорчено. Что поделаешь, бывает. Но я умираю, так хочу спать. Ты мне разрешишь пройти?

— И эту глупость надо непременно выбросить из головы!

— Хорошо. Но оставим это на другой раз. Я не спал.

— Думаешь, я спал?

— Тем более мы должны отложить этот разговор. Думаю, что это будет тяжелый разговор. Оставь его на потом, когда мы оба будем в лучшей форме.

— Не смей мне дерзить!

— Но разве ты не видишь, что я еле держусь на ногах?!

— Где ты был?

Он был очень категоричным и, несомненно, мог перейти к более жестким мерам.

— Где ты был? — повторил он, направляясь ко мне.

— У женщин!

— У… Где?

— Ты же хотел знать.

— У женщин?

— Ну и что здесь такого?

Рано или поздно все равно это должно было случиться. Ты прекрасно знаешь, что я не глуп. Если бы я был тупицей, то я провел бы ночь на кладбище, читая надписи на могилах при свете спичек. Но так как я не дурак, то пошел по женщинам.

— Кто они?

— Думаешь, я знаю? Понятия не имею. Но все было вполне пристойно. Я падаю от усталости.

— У женщин… Даже если так… Я все-таки должен знать…

— Не слишком ли много ты от меня требуешь? Мне уже семнадцать лет исполнилось, хочу быть самостоятельным. К тому же это нетактичный вопрос!

— Есть разные женщины. Какая-нибудь может окрутить тебя на всю жизнь, если вовремя не принять меры. Заведующий здравотделом представил доклад: снова появились — после стольких лет! — случаи сифилиса.

— Может, мне повезло.

— Человек сам творец своего счастья.

* * *

Койка, подушка, голова, напоминающая шар кегельбана.

— Я чувствовал себя уничтоженным. Ты нет?

— Нет.

Странные и неизведанные пути, по которым мы идем, с которых порой сбиваемся. Даже я, который уже знал женщин и у которого было более или менее сложное детство, входил в армейскую жизнь без осложнений с этой точки зрения.

Койка, подушка, маленькая, сплюснутая голова-тыква.

— Мне казалось, что я растворился в этой массе цвета хаки, что от меня ничего не осталось. А тебе не казалось?

— Нет.

Рядовой Стан Д. Стан. Артиллерист, первый номер, третья гаубица. Второй стрелок, когда отделение действует на занятиях как мотострелковое.

Кровать, подушка, и на ней — речкой обкатанный сине-серый валун.

— Я думал обрести свое «я» во время перерыва, но и это было невозможно. Как бы я ни старался, я оставался все тем же номером: стрелком — вторым, артиллеристом — первым, то есть какая-то обезличенность в сапогах. А ты?

— Я наоборот…

Рядовой Стан Д. Стан. Он переживал свой переломный момент, не такой, как у меня, но тоже переломный. С той только разницей, что он преодолел его полностью и находился, похоже, в стадии выздоровления.

Койка, подушка, голова-тыква. Мне почему-то подумалось: окажись мы в море на корабле и накренись корабль на борт, все эти шары, тыквы, валуны, правда, не совсем совершенные в своей округлости, взгромоздились бы один на другой. Ударяясь друг о друга, они перекатывались бы как на бильярдном столе. Вот потеха! А после того как перемешаются, как ты их различишь? Все одинаковые, бери любую наугад — голова как голова, голова солдата.

Койка, подушка, бритая голова. Если все равно надо носить короткие волосы, почему не использовать эту возможность? Что-то вроде эпидемии охватило всех менее чем за сутки. Я единственный не имел желания быть первым.

Пышные волосы, темно-каштановые, слегка волнистые, с прядью, спадающей на лоб, с безукоризненным пробором: ученик Мэргэритеску, самая красивая шевелюра в лицее, предмет его гордости, которому он уделял все свое время.

Урок классного руководителя. Учащийся Мэргэритеску извиняется, что у него не хватило времени подготовиться к занятиям.

— Ну хорошо, дорогой, давай посмотрим, что ты знаешь из пройденного ранее.

Прошлись по всему материалу, но Мэргэритеску на самом деле ничего не знал.

— Выходит, дорогой, у тебя болезнь не сегодняшняя, а застарелая. Видно, тебе не до уроков. Постой, разве не так? Слишком много вертишься у зеркала, чтобы уложить свои космы и полюбоваться ими. А в оставшееся время прогуливаешь свою голову, чтобы ею повосхищались девочки.

И угадал, черт побери. У парня как раз была безответная любовь.

— Но будь спокоен, дружок, найдем мы лекарство и от этой болезни.

Он роется в карманах, затем достает пятилевовую бумажку и посылает Мэргэритеску в парикмахерскую.

— Под нулевку, дорогой, наголо!

Мы не ожидали, что Мэргэритеску безропотно подчинится. Но он автоматически взял деньги и вышел из класса словно загипнотизированный.

Когда он вернулся, его нельзя было узнать.

Меня совершенно не интересовал этот Мэргэритеску, слишком убежденный в своем очаровании, но сейчас он в самом деле был смешон. Налицо был факт злоупотребления властью со стороны учителя, и Горбатый предложил в знак протеста всем постричься наголо. Я был первый, кто его поддержал. Тогда мы были уверены: никто не имеет права заставить нас постричься под машинку, да еще наголо! Не знаю, от кого исходила инициатива, но я без всякого энтузиазма побрел в умывальную комнату бриться наголо в один из воскресных дней, когда у нас было личное время.

Мы становились похожими друг на друга. Каждый самостоятельно брил свою голову перед зеркалом. Во всяком случае, мы были убеждены, что тем самым добьемся от наших волос необыкновенной густоты.

Стан Д. Стан: голова как голова. Возможно, что он никогда раньше не чувствовал себя таким безликим. Пилотки не держались на наших головах. Сползали то на одно, то на другое ухо. А каски? Что и говорить!

— Шагом марш!

Стучали ступнями так, что они, казалось, обрывались. Нога вытянута, колено онемело, «шлеп-шлеп, шлеп-шлеп». Стальные каски, раскаленные на солнце, подпрыгивали на наших бритых головах: «дзинь-дзинь».

— Бегом — марш!

Что человек делает собственными руками… Ясно, что программа обучения не может ждать, пока у нас отрастут заново волосы. Да и лейтенант мечтает, хотя и несколько перебарщивает с методами, чтобы прибавилось у нас немного ума.

— С песней, вперед — марш!

Каски — наш аккомпанемент. «Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь». Удивительно, что из-под них еще не летят искры. Но в любом случае время не потрачено зря.

— И ты почувствовал себя раздавленным как личность?

— Нет.

— И это тебя не утомляло? — спрашиваю я его.