На крутом перевале (сборник)

— Это была норма поведения, которую я выбрал добровольно.

Я был трудным учеником. «Вспыльчивый, подозрительный, неуравновешенный, неприспособленный» — так меня характеризовал мой классный руководитель. Стан Д. Стан — ребенок и ученик образцовый. Один из тех, кого всегда ставят в пример его сверстникам на классных часах, на педагогических советах, на собраниях молодежных организаций. Мне знаком этот тип людей.

— И у нас был один такой в классе. Для меня он был безразличен, но многие мои друзья терпеть его не могли — уж очень совершенный механизм. И мы… ты только не обижайся, мы его называли школьным манекеном.

— Почему?

— Всегда в выглаженной и отутюженной одежде, с безупречно подготовленными уроками. Он не подглядывал в тетрадь соседа, но и не давал у себя списывать. Сидел выпрямившись, и у него на пальцах не было чернильных пятен. Кибернетическая кукла, запрограммированная до миллиметра.

— Мне это доставляет удовольствие.

— И он был очень доволен собой.

— Его можно понять. Это значит всегда быть на высоте, в любом положении уметь управлять собой.

— И окружающими тоже, не так ли?

— Может быть, но это неважно.

— Нет, черт побери, важно! Этот тип из нашего класса был чемпионом дисциплины и асом порядка. Он смотрел на нас свысока, с улыбкой превосходства…

Время сна, обязательного послеобеденного сна.

Стриженые головы солдат на подушках — одни сплюснутые, другие вытянутые, все с потертостями от стальной каски. Только мы с моим соседом по кровати шепотом продолжаем беседу. На этот раз глубоко спит и сержант, в противном случае он не дал бы нам лежать с открытыми глазами во время обязательного сна.

— Я не понимаю одного: если ты так привык к дисциплине, если она стала твоей потребностью до службы в армии, то почему тебе сейчас тяжело?

— Стоит ли говорить о прошлом?..

— Не вообще о прошлом, давай начнем с того момента, когда ты не почувствовал привычной почвы под ногами.

— Попробую ответить, но больше теоретически.

— Хочешь, я тебе помогу? Тебе очень тяжело, или стало очень тяжко, — я буду употреблять глагол в прошедшем времени — просто-напросто потому, что ты не можешь более выделяться. Практически ты не можешь быть намного дисциплинированнее, аккуратнее, чем другие, здесь, в армии, где порядок и дисциплина есть норма поведения для всех.

* * *

Спят солдаты… Спокойной ночи. У ворот казармы часовые, в коридорах — дневальные. Чутко спит верзила-сержант, готовый укрыть того, кто сбросил одеяло, разбудить того, кто стонет от тяжелого сна, приказать спать тому, кому не спится. Сладкого сна, сержант!

А я в мыслях уже на краю леса, на краю поляны, в тот день и час, когда моя молочная сестра со страхом, с надеждой и убежденностью шептала:

— С нами должно что-то произойти. Ты не чувствуешь?

Я сжал ее трепещущие руки. Моя молочная сестра…

«Нет! — закричал я про себя. — Нет, только не это! Не быть тому, что должно произойти! «Мама моет посуду, отец кости грызет, а мы все делаем наоборот!» Глупее этой игры ничего не придумаешь. Но нельзя же в нее играть вечно». Мы смотрели друг на друга, я и моя молочная сестра, мое самое большое смятение. Мы тянулись друг к другу. Ноги не слушались, словно спутанные невидимыми путами, словно все вокруг противилось, препятствовало нашему безумию.

Глаза девушки… Губы… Мы готовы были утонуть, раствориться друг в друге, как в бездонной пропасти. Казалось, мы уже не справимся с собой, не вернемся в голубой сон детства, где ничего не случится, где никто тебе не предъявит счет.

Губы и глаза девушки… Они совсем рядом. И именно в этот момент металлически сухо зашелестели кусты и из них вышел Горбатый. Весь в паутине, с гусеницами в волосах и на одежде, исхлестанный в кровь голыми, без листьев, ветками. В его глазах искрился свет озарения.

— Идемте, я вам сейчас покажу что-то!..

Как будто мы пришли сюда только ради этого. Не дождавшись ответа, он повернулся и заторопился в обратный путь, прихрамывающий и возбужденный.

Зина узнала в нем одного из городских «пенсионеров» — так называли тех, кто повторно проваливался на вступительных экзаменах в институт. Рассказывал о Горбатом ей и я, но Зину, естественно, он мало интересовал.

Горбатый остановился через несколько шагов:

— Идите, я вам что-то покажу!

Все-таки это был выход из положения.

— Пойдем посмотрим, что он хочет показать.

— Ты что, не видишь, что он сумасшедший? Он же сумасшедший!

Еще крепче сжав ее руки, я тянул Зину за собой.

Нам приходилось бежать, чтобы поспевать за Горбатым. Он отталкивался здоровой ногой и делал настоящие прыжки.

— Он сумасшедший. Да и ты сошел с ума!

— Не совсем и не до такой степени, как надо было бы.

— Я боюсь!

— Опять ты боишься? Нечего бояться.

— Куда он нас ведет?

— Посмотрим, успокойся, ты же со мной!

Мы потеряли Горбатого из виду, но ориентировались на звуки его прерывистого и шумного дыхания, и вдруг неожиданно натолкнулись на него, присевшего на корточки у небольшой ямы. На дне — перламутрово-синее месиво, бесформенная масса желатина и раковин, в спазмах и агонии.

— Вот, видели?

Когда наши глаза привыкли, мы обратили внимание, что яма кишит лесными улитками. Они карабкались одна на другую, с опухшими рожками, вылезшие почти полностью из своих домиков. Горбатый сунул длинную сухую руку в это липкое, зыбкое скопище, достал одного моллюска и опустил на землю. Улитка развернулась и заспешила — насколько она может спешить — к яме, чтобы смешаться с остальными сородичами. Горбатый повторял эксперимент несколько раз, но, как бы далеко он ни относил улитку, где бы ее ни оставлял, она возвращалась туда, где уже для нее не было места, где теснились, давились и агонизировали моллюски.

— Вы видели?

Горбатый поднялся на ноги. Лицо его светилось. Его сейчас можно было назвать даже красивым.

— Это мое открытие. Вы первые свидетели.

Я решил, что он вновь взялся за свои опыты. Однажды Горбатый позвал меня к себе домой, точнее, в превращенный в лабораторию деревянный сарай, чтобы показать, как он режет на части какое-то болотное существо, почти прозрачное, величиною с ноготь, и как из каждой части, большей или меньшей, регенерируется по одному независимому индивиду.

— Что ты положил на их пути?

— Это не опыт. Это открытие… Я сделал его давно, а сейчас у меня есть и доказательства. Вы — мои свидетели. Я не сомневался в успехе, но кто бы мне поверил?! Наш учитель биологии сказал, чтобы я оставил его в покое с этими глупостями. Из журнала мне ответили, что это всего лишь гипотеза, поэтому она не может быть принята всерьез без доказательств. Смотрите. Вот доказательства!

Зина сжала мою руку:

— Я говорила тебе, что он сумасшедший.

— Молчи и слушай. Горбатый умница.

— В случае катаклизмов некоторые живые существа собираются, чтобы погибнуть вместе. Прежде обнаруженным скопищам старых раковин давались другие объяснения. Сейчас перед нами живые существа. Пока живые. И сейчас мне в голову пришла еще одна идея.

— В идеях у тебя никогда недостатка не было!

— Не перебивай. Известно, что во времена бедствий люди собираются вместе. В моменты опасности человеку трудно одному. Легче бороться с несчастьями, когда находишься среди себе подобных, знаешь, что можешь попросить у кого-то помощи, можешь, наконец, сам быть кому-то полезен.

— Но мы имеем дело с моллюсками.

— Каждый из них поодиночке имел бы больше шансов выжить. Травинка, корешок все же сохранились после засухи и нашествия гусениц. Но нет, они собрались в кучу, как будто каждый из них не имеет иной цели, кроме как отдать часть своей жизнеспособности остальным.

— И вывод?

— Стремление к единению характеризует любую форму жизни. Все живое чувствует необходимость иметь рядом другую живую форму жизни в случае опасности.

— Улитки эти собрались просто потому, что здесь, в этой выемке, тень и влага, а вокруг все высушено.

— Ты всегда противоречишь!

— А ты никогда не можешь вовремя остановиться в своих фантазиях. Ты установил, что какие-то моллюски собираются, чтобы умереть вместе, это открытие можешь сфотографировать. Зачем же ты путаешь это с эпидемиями чумы и холеры?

— Конечно, я далеко зашел, но здесь есть над чем подумать: и мне и вам вспомнить, что в человеческой эволюции имели место различные моллюски и козявки, каждые со своими инстинктами, такими, как, например, инстинкт самосохранения. Но выше инстинкта самосохранения стоит инстинкт участия.

— Нам ничего не остается сделать, как поблагодарить тебя за это открытие.

— Ты можешь иронизировать, но это не значит, что я не прав. Никто не хочет ни жить, ни умереть в одиночку. И это повелось издревле, с начала жизни на земле! Каждый человек, что бы ни случилось, остро чувствует необходимость в людях.

— В некоторых с большими исключениями.

— Исключения… Те, кто не чувствовал необходимость в людях, давно умерли. Они стали призраками человечества.

— Аминь!

Мы шли. Девушка шла молча за мной. Следом за нами ковылял Горбатый. Когда мы добрались до поляны, уже смеркалось.

— Вы подождите какую-нибудь машину, а я — прямо через село: срежу угол.

Горбатый протянул нам руку, чтобы попрощаться. Зина не могла сдержать отвращения, как будто коснулась тех улиток в яме. Рука моего друга и в самом деле была липкой и влажной.

— Завтра приду снова. Может, спасу еще кого-нибудь из них.

— Как спасешь?

— Украду с поля люцерну и листья овощей. Потому как не по мне оставлять их, глупых, умирать.

— Сумасшедший, я говорила тебе, что он сумасшедший.

— Ну-ка замолчи!

— И что тогда?

* * *

— Правофланговый — рядовой Матей… В колонну по четыре — становись!

— Правофланговый! — кричит, поднимая руку, рядовой Матей, самый высокий во взводе, после чего замирает.

Мы бегом занимаем каждый свое место в колонне. Я — третий солдат во второй шеренге.

— Равняйсь!

Дистанция — расстояние вытянутой руки до того, кто впереди. «Топ-топ-топ» — мелкие шаги для того, чтобы шеренга была как натянутая нить. Мое место в этом мире… Третий солдат во второй шеренге.

— Чувствуй локоть, рядовой! Локоть солдата справа. Локоть солдата слева… Взвод, смирно!

Каменная стена. Монолит цвета хаки. Мне кажется, что наши сердца бьются в едином ритме.

— Взвод, налево!

Пятка левой ноги — одна ось. Носок правой ноги — другая ось. Поворот на 45 градусов. Приставляешь правую ногу к левой. Пятки вместе, носки врозь — образуют угол в 45 градусов. И все одновременно. Синхронно, до десятых долей секунды. Это не очень-то просто.

Вначале мы покачивались, наталкивались друг на друга. Когда начинаешь поворачиваться на пятке одной ноги и носке другой, то рывком отводишь локоть в ту сторону, куда поворачиваешься.

Однажды, поворачиваясь, я попал локтем в ребра или живот соседа. Его звали Стан Д. Стан. Узнал я об этом во время первого же перерыва, когда начал приносить свои извинения. Даже перерывы между полевыми занятиями он проводил за чтением. У него были книги, расшитые на отдельные печатные листы, которые он носил за голенищами сапог. Позже мы познакомились поближе. Первое время Стан Д. Стан чувствовал себя уничтоженным как личность этими отупляющими стойками и поворотами, построениями в колонну и перестроениями. Если я растягивался на земле рядом с ним во время перерыва, он читал мне что-нибудь из тех своих книг приглушенным голосом: «Необходимо знать, что борьба является общей, что справедливость — это борьба и что все рождается из борьбы и необходимости. Надо знать, что части света составляют дуализм и находятся во взаимной противоположности: суша делится на горы и низменности, вода — на воду пресную и воду соленую… точно так же дело обстоит и с временами года: зима — лето, весна — осень… Мы плывем по тем же проточным водам, мы есть, и нас нет. Для живых существ стать водой означает смерть, а для воды означает смерть стать сушей. Вода все-таки рождается из суши, а живые существа из воды…»

— Правофланговый — рядовой Матей… В походную колонну по четыре — становись!

Рядовой Стан Д. Стан засовывает странички своего Гераклита за голенище сапога и бегом направляется на свое место в колонне. Ну и парень!

— Нале-во! Равняйсь!

«Топ-топ-топ»… Выравниваемся по кончику носа того, кто стоит во главе шеренги, стоит не шелохнувшись, как статуя.

Лейтенант с часами в руке хронометрирует. Ясное дело, мы не укладываемся в норматив.

— Разойдись, бегом — марш!

И опять все сначала…

* * *

— Ты обладаешь всеми качествами солдата, ты прирожденный воин, — говорил тому образцовому ученику из нашего лицея учитель, в молодости преподаватель военного училища.