На крутом перевале (сборник)

В школе обстоятельства несколько изменились, но не намного. Учеба мне давалась довольно легко, и к тому же я был самолюбив, так что нельзя было сказать, что оценки: мне завышаются. Что касается дисциплины, то это вопрос спорный, однако я не был самым трудным учеником в классе. Я становился старше и понимал, что располагаю определенной силой, но держал ее для особых случаев. Не доставляли мне удовольствия и такие школьные шалости, как прижать кого-нибудь в углу, прыгать по партам на уроках, раздавать щелбаны, кудахтать, как курица, или мяукать, как мартовский кот. Хотя обычно мальчишки не упускали ни одного случая, чтобы продемонстрировать свое мастерство…

* * *

— Я все поставил на карту ради тебя! Отдал бы ради тебя последнюю свою рубаху! И даже престиж и авторитет. И мои принципы, за которые боролся, за которые подвергал свою жизнь опасности.

* * *

Мой родной отец… В детстве я действительно ничего о нем не знал. У него, конечно, были дела поважнее, чем рассказывать свою биографию ребенку. Другими словами, мы с отцом очень мало разговаривали. Главной формой нашего общения было молчание, своего рода передача мыслей от одного к другому, без посторонних свидетелей. Временами я подолгу оставался в его кабинете. И с каждым разом во мне росло чувство гордости за отца. Люди обращались к нему запросто, как обращались друг к другу. Слушали его с какой-то покорностью, оправдывались перед ним. Никогда не возражали, не повышали голоса, если даже отец и покрикивал на них. К отцу приходили просить жилье, повышение в должности, перемещение по службе и многое другое. В его власти было сказать «да» — и человек получал жилье, или повышение, или перемещение — или сказать «нет» — и человек не получал ничего. Достаточно было отцовского «да» или «нет», чтобы сделать человека счастливым или несчастным. Но отец был справедлив и во всем старался разобраться.

Помню, однажды какая-то женщина принесла в кабинет к отцу и положила на стол запеленатого ребенка.

— Что же мне с ним делать? — удивился отец, не теряя привычного самообладания.

— Что хотите, то и делайте, я одна растить его не смогу! — И она собралась уходить.

— Постой, подожди, я ничего не понял. Рассказывай все по порядку.

— Муж бросил меня и переехал к другой женщине, с деньгами и положением.

— Где работает твой муж и где работаешь ты?

Женщина назвала какие-то учреждения.

— Прошу тебя: забирай ребенка и иди домой. К вечеру твой муж вернется.

— А если не вернется?

— Тогда придешь опять сюда. Я дам тебе телефон… Но в этом не будет необходимости.

«К вечеру». У него все решалось быстро. Его власть не знала границ. Слышал я, как однажды он закричал на посетителя, да, закричал: «В 24 часа уберу тебя из своего района, и чтоб ноги твоей здесь не было!» А тот смиренно ретировался и, когда дошел до двери, довольно вежливо попрощался.

Район моего отца… Конечно, я понимал, что существует и здесь, в местном масштабе, кто-то над ним. Слышал, как он иногда говорил по телефону, поднимаясь со стула, голосом, полным уважения: «Да, да, конечно, понял, доброго здоровья!»

В другой раз он сообщал секретарю-машинистке, поправляя плащ и тщательно причесывая реденькие волосы: «Меня вызвал товарищ Первый». Но для меня эта личность была почти мифической. Я никогда не видел этого человека. Может, он был где-нибудь в небе, над нашим районом, откуда время от времени поглядывал, как у нас идут дела здесь, в районе, где всем заправлял мой отец.

Они были знакомы давно, еще с детства. Оба учились в Жулештах. Когда не хватало кроватей, спали на одной. Но отец никогда не злоупотреблял правами старого друга. По его мнению, ни к чему иметь близких друзей ни выше тебя по положению, ни ниже. Те, кто ниже тебя, могут в любой момент попросить: окажи услугу, походатайствуй. Человек есть человек — в конце концов он сдается. Сегодня одно, завтра другое, это становится нормой. Выстраивается цепочка зависимостей от высших инстанций в районе, в области, в столице. Однако, если товарища «наверху» снимут — а это, ясное дело, случается, могут и у него быть ошибки, — летишь и ты вместе с ним на самый низ. Лучше быть победнее, но чище, чтобы иметь свободу не оказывать услуг и чтобы не пришлось отвечать за ошибки других. Если уж отвечать, то за свои ошибки.

Единственным уязвимым местом у отца, с тех пор как он приехал в этот район, была семья его свояченицы, то есть младшей маминой сестры. Несмотря на то что ее муж, маленький человечек с усиками, никогда не делал даже попыток попасть на прием к отцу, старик мой не был спокоен. Его свояк держал раньше самую лучшую мясную лавку в городе. У него покупала мясо вся боярская знать. Он имел открытые счета для большинства состоятельных людей и заключал сделки на поставку, мяса с арендаторами и управляющими.

— Вбей себе в голову: у нас нет родственников, у нас нет друзей, у нас нет никого.

— Да, папочка!

… Забытая моя принцесса.

Для меня отец был повсюду со своей видимой и невидимой властью. Я уже ничего не боялся. Знал: что бы ни сделал я, всегда найдется рука, которая вовремя поддержит, отведет опасность. В то время, правда, со мной ничего плохого не случалось и не могло случиться. Я считал себя неуязвимым. Иногда я испытывал себя весьма наивным способом, то щипля, то покалывая себя легонько кончиком иглы. Как-то даже исколотил себя по бедрам, в другой раз ткнулся головой об стенку. Болела. Я прикладывал руку к груди и считал удары сердца. Прислушивался к дыханию. А когда клал голову на подушку, то чувствовал, как пульсируют вены на висках.

Я был устроен, как и все. Значит, мог бы и умереть? Вот вопрос, который оставался открытым. А пока я любовался своим складным телом, которое видел в трех зеркалах ванной. Плавал каждый день в бассейне и в хорошую, и в плохую погоду. Занимался ежедневно по два часа гимнастикой с преподавателем физкультуры, который приходил к нам домой. Врач меня осматривал два раза в месяц или чаще, если в том была необходимость. А на чердаке у меня был телескоп, который приближал меня к звездам. Был и микроскоп, мой собственный, в который я видел мир инфузорий в капельке воды или строение какой-нибудь травинки, которую разрезал бритвой, заточенной на засушенном стволе бузины.

Я становился подростком. В шестом классе начал открывать для себя мир. Я заслуженно выигрывал все школьные конкурсы и олимпиады для своего возраста. Одним словом, развивался гармонично, в том числе и физически. Был смышленым и не давал себя в обиду. Но был ли я действительно таким же, как все остальные?

Однажды я нечаянно порезался бритвой, которой пользовался, работая с микроскопом. Сначала не было ничего, кроме глубокого и белого надреза, как будто лезвие бритвы прошло сквозь сухой ствол бузины. Я ничего не чувствовал, словно все это произошло не со мной. Эта доля секунды, пока выступила кровь, показалась мне вечностью.

В тот миг я хотел быть человеком, как все люди, и ждал кровь, и ждал боль. И на самом деле появилась кровь, заполнила рану и затем выступила на коже. Она была красной и теплой. Я не удержался от соблазна попробовать ее кончиком языка: немного соленая. Сплюнул ее. Пришла долгожданная боль. Сначала только в том месте, где была ранка, затем во всем пальце.

Я человек — как все люди, с перебинтованным пальцем, который не мог согнуть. Я шел в школу с неописуемой боязнью. Я переживал очень странное состояние. С одной стороны — большая радость от сознания, что я такой же, как все, и мне хотелось обнять всю улицу, с другой стороны — помимо моей воли во мне что-то менялось. Как бы то ни было, я набирался жизненного опыта.

Мне исполнилось двенадцать лет. Была суббота. Меня отпустили из школы около двенадцати часов, на час раньше, но дежурный учитель забыл, что в таких случаях надо звонить секретарю-машинистке моего отца, а я в свою очередь был проинструктирован, что нельзя выходить за ворота школы, пока за мной кто-нибудь не придет. Но любопытство взяло верх.

Я никогда не ходил в школу и из школы один. Обычно утром отец отвозил меня на машине, а в обед приходила мама, если погода была хорошая, или отец посылал кого-нибудь из своих подчиненных.

Словно нарочно, в этот день на перекрестке не было постового. Именно на том перекрестке, где мне надо было перейти улицу. Здесь пересекались две оживленные магистрали, в том числе дорога республиканского значения. Был канун выходного дня — базарный день. Кругом — толпы людей. Много автотуристов. Одним словом — час пик. На перекрестке творилась неописуемая неразбериха. Сплошной поток машин. Надрывно ревели клаксоны. В дыме выхлопных газов нельзя было разглядеть человека. Каждый водитель старался, нажимая на акселератор, по возможности скорее проскочить этот участок, поглядывая, не вышел ли неожиданно кто-то из прохожих на проезжую часть.

Я начал переходить эту широкую, как река, улицу намного ниже перехода, то есть как раз там, где машины набирали скорость и мчались, как взбесившееся стадо буйволов. А мне и море было по колено. Визжали тормоза, с одного грузовика свалились какие-то ящики с пустыми бутылками, в кузове другого заметались поросята. И это все из-за меня. А я шел уверенный, что со мной ничего не может произойти.

И только тогда, когда я ступил на тротуар противоположной стороны улицы и уже решил, что эксперимент закончен, меня кто-то схватил за ворот. Это был водитель одного из автофургонов, который, тормозя, чтобы не задавить меня, въехал на тротуар. Водитель, не спросив, кто я, и уж тем более кто мой отец, поднял меня вверх, как мешок. Затем снял с меня ремень, спустил мои брюки, выставив не в очень приглядном виде перед людьми, и начал лупить меня по мягкому месту сложенным вдвое ремнем. Удары приходились когда плашмя, когда ребром.

— Вот тебе, чтобы не хулиганил, чтобы не толкал водителей в тюрьму! У меня пятеро таких, как ты, дома, и кто им подал бы хлеба, если бы у меня не выдержали тормоза и ты попал бы под колеса моей машины?

Я же, то ли от удивления, то ли из самолюбия, боясь показаться слабым, не кричал, не дергался, ничего не предпринимал, чтобы вырваться. Это еще больше бесило водителя и зевак, которые подбадривали водителя.

— Если бы раздавил тебя, шалопая, смог бы я еще взглянуть в глаза моих детей?

Видя, что я не двигаюсь, один из тех, что собрались посмотреть «спектакль», легонько тронул водителя за плечо:

— Посмотри, он сейчас потеряет сознание.

Шофер поставил меня на ноги, увидел, какими глазами я на него смотрю, и начал все сначала:

— Если тебя дома не научили, так я тебя научу!

— Хватит, оставь ребенка, нельзя быть таким жестоким, — вмешался другой «зритель», более решительный, чем первый.

Водитель и сам решил, что с меня довольно и я надолго запомню полученный урок. Он отпустил меня, набросил на шею ремень, повернулся спиной и направился к машине.

— Смотрите, бедный ребенок… сделал из него отбивную, — выражали мне сочувствие.

Но я невозмутимо натянул одной рукой брюки, другой же поднял камень и бросил вслед побившему меня водителю, мечтая раскроить ему череп. Мнение публики тут же изменилось. Раздались злые возгласы:

— Ах ты, молокосос!

Затем хриплый голос курящей женщины, я его надолго запомнил:

— Да это же дурень председателя!

Толпу как ветром сдуло.

Я остался один на безлюдном тротуаре. Брюки, не поддерживаемые ремнем, сползали, рубашка не была заправлена, но сейчас это не имело совсем никакого значения. Я стоял и чего-то ждал. Я был уверен, что не все еще закончилось, что не могло так все окончиться, что начиная с этого момента и в последующем произойдет что-то экстраординарное. Я был уверен, что не должен ничего предпринимать.

По шоссе продолжали нестись одна за другой машины, воя и скрежеща, словно спущенные с цепи чудовища. По тротуару спешили по своим делам люди, им не было никакого дела до отхлестанного мальчишки со спущенными штанами. Ничего не происходило. Мне стало страшно. Страшно, что ничего больше не произойдет. И только тогда я начал плакать. Точнее, реветь и тереть глаза кулаками. Не помню, чтобы я когда-нибудь еще так плакал. Может, когда-то давно, когда был еще совсем маленьким. Даже плакать, плакать я не научился. Это были какие-то нечленораздельные крики животного, попавшего в капкан и свалившегося в яму, к которому никто не придет, чтобы вытащить его или хотя бы добить. Меня охватил непонятный страх и недоумение. Как это могло случиться, что меня побили и бросили посреди тротуара со спущенными брюками? Как это мне мог кто-то сказать «молокосос», а та прокуренная женщина обозвать «дурнем председателя»? И чтобы все вот так просто кончилось, не где-нибудь, а в нашем районе, в районном центре, в нескольких шагах от моего дома?!

Я ощущал уже не страх. Неподдельный ужас овладел мною, когда я понял, что со мной ничего не может случиться, только пока рядом отец. Мой отец. Папочка мой… Где ты? Что с тобой?

— Папа… Почему ты должен умереть?! Почему ты должен умереть?! Папуля… Папочка-а…

* * *

… Мой отец. В это время он был в своем кабинете. Здесь же собралось все районное начальство. И тот, кто отвечал за дороги, за транспорт, и тот, кто отвечал за общественный порядок, за леса, — в общем, все. Хорошо их пропесочив, отец перешел ко второму вопросу:

— Мы должны коренным образом изменить стиль нашей работы. Ничего никому прощать не буду…

Тут вошла секретарь-машинистка, почти просочившись в дверь с клочком бумаги, где было отпечатано всего несколько слов.

— От товарища Первого?

— Нет, не от товарища Первого!

— Тогда оставьте это на потом. Я же просил меня не отвлекать!

— Но это очень срочно!

— Все срочно, но что-то может и подождать. Мы здесь обсуждаем тоже срочные дела.

Он все же глянул в записку, и его представление о срочности мгновенно переменилось. Отец мой сделал все, что должен был сделать. Он приехал за мной на машине. Назначил следствие по делу хулигана-водителя, всыпал директору школы, вызвал начальника милиции, чтобы тот дал объяснение, почему не было регулировщика на перекрестке, и так далее.

… Мой отец… он был цел и невредим. Но я не обрадовался так, как должен был обрадоваться. Фактически только тогда, когда я увидел, что все по-прежнему, что он цел и невредим, только тогда он немного умер, начал умирать во мне.

Но ребенок не может плакать на полупохоронах, даже если ему двенадцать лет от роду. Я делал все, что в моих силах, чтобы ни о чем не задумываться. Я боялся быть откровенным с самим собой. Лучше так, не знать ничего, не узнавать ничего, не верить, не надеяться. И только тогда, после стольких лет, я вновь вспомнил домик, где был вскормлен, где впервые встал на ноги, где произнес первое слово. Человечек с короткими усиками, красивая, всегда в хорошем настроении женщина, девочка, с которой меня не могли разлучить ни на минуту.

— Вбей себе в голову: у нас нет родственников, у нас нет друзей, у нас нет никого.

Однажды я собрался пойти поискать их сам. Но заколебался. Пойти? Не пойти? Я боялся.

Наступило лето.

Мой родной отец… В это лето мне суждено было потерять его окончательно.

Я не был совсем неподготовленным к этому. Много раз я думал о такой возможности. Но если и должно было это случиться, то не иначе как при трагических обстоятельствах. Мой отец не мог исчезнуть, как обыкновенный человек. То есть умереть от болезни, погибнуть в транспортной катастрофе или как-нибудь в этом роде. Мой отец мог исчезнуть только в результате таких катаклизмов, которые сотрясают землю, затмевают солнце, выплескивают воду из русел рек и раскалывают надвое небосвод. Откуда мне знать, что несчастье произойдет из-за детской игры, наивной и глупой, как все детские игры?

Отец видел, что со мной что-то происходит. Надо было что-то изменить в моей жизни. Остановились на областном пионерском лагере, что на территории нашего района.

— Как мы его оставим одного?! — беспокоилась мама.

— Он не один, там сотня детей.

— Пусть так, но кто позаботится о моем?

— Он о себе сам позаботится, потому что уже не маленький.

— Все-таки было бы лучше здесь, на наших глазах.

— Надо и ему понемногу выходить в свет.

— Здесь, дома, у него есть все.

— Но нет друзей его возраста. Он должен пожить в коллективе.

Огромная спальня, ряды коек. Мы пели, шутили, смеялись, кидали друг в друга подушками, а когда уставали — успокаивались каждый под своим одеялом.

И тут ребята, те, что были из соседнего района, начали какую-то странную игру. Сыпались язвительные шутки по адресу нашего района, нас, его жителей. Над нами смеялись. В нашем районе, мол, готовят мамалыгу величиной с грецкий орех и стерегут ее с дубиной. А когда мы поехали в Крайову, то, чтобы насолить тамошним парикмахерам, якобы набили себе в головы гвоздей и испортили машинки для стрижки и ножницы. Говорили, что у нас в районе ощипывают живот у наседки, чтобы цыплята могли сосать. Что мы выходим к поездам с сеном, чтобы накормить паровоз. Что у нас создали козью ферму, где получают не только молоко, но и маслины (имея в виду козий помет). Что в нашем районе нет ни одной ямы, которая не была бы начинена свалившимися туда дураками. Что мы кормим ослов лимонами, а под хвост подставляем стаканы и получаем лимонад.

— Знаете численность населения в столице их уезда? — спрашивает один у другого серьезным тоном.

— Тысяч десять, — отвечает другой так же серьезно.

— Да нет же… Девяносто тысяч… со свинооткормочным комбинатом!

— Да у них свиноматки в кино ходят, а своих поросят возят на машинах в школу.

Я полез драться. Но вскоре обратил внимание, что никто из нашего района не поддержал меня. Фактически это была и не драка. Вокруг меня сомкнулся круг обидчиков. Меня дергали за пижаму и, дразня, разбегались в разные стороны:

— Слизняк, потому что сын председателя района!

— Ему бы дома, у мамочкиной юбки сидеть. Поросеночек мамин. Ну, пойди-ка сюда! Цо-цо-цо! [11]

Я никак не успевал схватить обидчика и отлупить как следует. Все ловко увертывались, а я молотил кулаками по воздуху.

С одной из верхних коек мне на голову набросили одеяло и шумно радовались, причем и те, и наши, когда я споткнулся и упал. После полуночи все уснули как убитые. Их можно было проучить палкой, или стянуть за ноги с кровати, или вымазать черным сапожным кремом, или вставить бумажки между пальцами и зажечь.

Я мог отомстить тысячью способами. Но мне было не до них. В эту ночь я начал свое большое путешествие. Я начинал свой основной эксперимент. Они так сладко спали. Так спокойно.

— Прощайте, ребята!

Остановился на пороге, чтобы проглотить застрявшие в горле слезы.

— Вы достаточно поиздевались надо мной, но…

Порог пионерлагеря был для меня тогда порогом перед входом в небытие. Прежде чем переступить его, человек может простить с высоты своего величия ошибки тех, кто оставался по эту сторону.

— Но я все-таки прощаю вас!

Они были несправедливы ко мне сегодня вечером, но когда завтра они проснутся и увидят, что меня нет… Завтра… Как они будут искать, как будут звать меня, как у них будет неспокойно на душе… Сколько хороших слов они будут говорить обо мне. И так будет всегда, до глубокой старости, когда и они на пороге мира иного смогут простить всех, кто нагрешил.

* * *

Когда тебе чуть больше двадцати, чего тебе бояться? Если ты уже в двенадцать лет стоял на грани небытия и ощутил трепет утраты, если в двенадцать лет заблудился ночью, в грозу в лесу, полном диких зверей, если ты нашел убежище в дупле рассеченного молнией дерева и уже мальчиком познал страх тленности всего сущего, — чего же тебе бояться теперь, в двадцать два?

Рядовой Вишан Михаил Рэзван, воинская часть 04141, 1-я батарея, 2-й взвод, 2-е отделение. Рост 179 сантиметров, объем груди 84 сантиметра, вес 65 килограммов, размер обуви — 27,5, размер одежды — 46. Место в спальном помещении справа, пятая койка снизу.