Европейские поэты Возрождения

РУЧЬЮ БЕЛЬРИ

Полдневным зноем утомленный, Как я люблю, о мой ручей, Припасть к твоей волне студеной, Дышать прохладою твоей, Покуда Август бережливый Спешит собрать дары земли, И под серпами стонут нивы, И чья-то песнь плывет вдали. Неистощимо свеж и молод, Ты будешь божеством всегда Тому, кто пьет твой бодрый холод, Кто близ тебя пасет стада. И в полночь на твои поляны, Смутив весельем их покой, Все так же нимфы и сильваны Сбегутся резвою толпой. Но пусть, ручей, и в дреме краткой Твою не вспомню я струю, Когда, измучен лихорадкой, Дыханье смерти узнаю.

* * *

Когда от шума бытия В Вандомуа скрываюсь я,— Бродя в смятении жестоком, Тоской, раскаяньем томим, Утесам жалуюсь глухим, Лесам, пещерам и потокам. Утес, ты в вечности возник, Но твой недвижный, мертвый лик Щадит тысячелетий ярость. А молодость моя не ждет, И каждый день и каждый год Меня преображает старость. О лес, ты с каждою зимой Теряешь волос пышный свой, Но год пройдет, весна вернется, Вернется блеск твоей листвы. А на моем челе, увы! Задорный локон не завьется. Пещеры, я любил ваш кров, Тогда я духом был здоров, Кипела бодрость в юном теле. Теперь, окостенев, я стал Недвижней камня ваших скал, И силы в мышцах оскудели. Поток, бежишь вперед, вперед, Волна придет, волна уйдет, Спешит без отдыха куда-то. И я без отдыха весь век И день и ночь стремлю свой бег В страну, откуда нет возврата. Судьбой мне краткий дан предел, Но я б ни лесом не хотел, Ни камнем вечным стать в пустыне: Остановив крылатый час, Я б не любил, не помнил вас, Из-за кого я старюсь ныне.

* * *

Прекрасной Флоре в дар — цветы, Помоне — сладкие плоды, Леса — дриадам и сатирам, Цибеле — стройная сосна, Наядам — зыбкая волна, И шорох трепетный — Зефирам, Церере — тучный колос нив, Минерве — легкий лист олив, Трава в апреле — юной Хлоре, Лавр благородный — Фебу в дар, Лишь Цитерее — томный жар И сердца сладостное горе.

* * *

Мой боярышник лесной, Ты весной У реки расцвел студеной, Будто сотней цепких рук Весь вокруг Виноградом оплетенный. Корни полюбив твои, Муравьи Здесь живут гнездом веселым, Твой обглодан ствол, но все ж Ты даешь В нем приют шумливым пчелам. И в тени твоих ветвей Соловей, Чуть пригреет солнце мая, Вместе с милой каждый год Домик вьет, Громко песни распевая. Устлан мягко шерстью, мхом Теплый дом, Свитый парою прилеяшой. Новый в нем растет певец, Их птенец, Рук моих питомец нежный. Так живи, не увядай, Расцветай,— Да вовек ни гром небесный, Ни гроза, ни дождь, ни град Не сразят Мой боярышник прелестный.

* * *

В дни, пока златой наш век Царь бессмертных не пресек, Под надежным Зодиаком Люди верили собакам. Псу достойному герой Жизнь и ту вверял порой. Ну, а ты, дворняга злая, Ты, скребясь о дверь и лая, Что наделал мне и ей, Нежной пленнице моей, В час, когда мы, бедра в бедра, Грудь на грудь, возились бодро, Меж простынь устроив рай,— Ну зачем ты поднял лай? Отвечай, по крайней мере, Что ты делал возле двери, Что за черт тебя принес, Распроклятый, подлый пес? Прибежали все на свете: Братья, сестры, тети, дети,— Кто сказал им, как не ты, Чем мы были заняты, Что творили на кушетке! Раскудахтались соседки. А ведь есть у милой мать, Стала милую хлестать,— Мол, таких вещей не делай! Я видал бедняжку белой, Но от розги вся красна Стала белая спина. Кто, скажи, наделал это? Недостоин ты сонета! Я уж думал: воспою Шерстку пышную твою. Я хвалился: что за песик! Эти лапки, этот носик, Эти ушки, этот хвост! Я б вознес тебя до звезд, Чтоб сиял ты с небосклона Псом, достойным Ориона. Но теперь скажу я так: Ты не друг, ты просто враг. Ты паршивый пес фальшивый, Гадкий, грязный и плешивый. Учинить такой подвох! Ты плодильня вшей и блох. От тебя одна морока, Ты блудилище порока, Заскорузлой шерсти клок. Пусть тебя свирепый дог Съест на той навозной куче. Ты не стоишь места лучше, Если ты, презренный пес, На хозяина донес.

* * *

Когда хочу хоть раз любовь изведать снова, Красотка мне кричит: «Да ведь тебе сто лет! Опомнись, друг, ты стал уродлив, слаб и сед, А корчишь из себя красавца молодого. Ты можешь только ржать, на что тебе любовь? Ты бледен, как мертвец, твой век уже измерен. Хоть прелести мои тебе волнуют кровь, Но ты не жеребец, ты шелудивый мерин. Взглянул бы в зеркало: ну, право, что за вид! К чему скрывать года, тебя твой возраст выдал! Зубов и следу нет, а глаз полузакрыт, И черен ты лицом, как закопченный идол». Я отвечаю так: не все ли мне равно, Слезится ли мой глаз, гожусь ли я на племя, И черен волос мой иль поседел давно,— А в зеркало глядеть мне вовсе уж не время. Нo так как скоро мне в земле придется гнить И в Тартар горестный отправиться, пожалуй, Пока я жить хочу, а значит — и любить, Тем более что срок остался очень малый.

* * *

Оставь страну рабов, державу фараонов, Приди на Иордан, на берег чистых вод, Покинь цирцей, сирен и фавнов хоровод, На тихий дом смени тлетворный вихрь салонов. Собою правь сама, не знай чужих законов, Мгновеньем насладись — ведь молодость не ждет. За днем веселия печали день придет — И заблестит зима, твой лоб снегами тронув. Ужель не видишь ты, как лицемерен Двор? Он золотом одел Донос и Наговор, Унизил Правду он и сделал Ложь великой. На что нам лесть вельмож и милость короля? В страну богов и нимф — беги в леса, в поля, Орфеем буду я, ты будешь Евридикой.

* * *

А что такое смерть? Такое ль это зло, Как всем нам кажется? Быть может, умирая, В последний, горький час, дошедшему до края, Как в первый час пути, — совсем не тяжело? Но ты пойми — не быть! Утратить свет, тепло, Когда порвется нить и бледность гробовая По членам побежит, все чувства обрывая,— Когда желания уйдут, как все ушло. И ни питий, ни яств! Ну да, и что ж такого? Лишь тело просит есть, еда — его основа, Она ему нужна для поддержанья сил, А дух не ест, не пьет. Но смех, любовь и ласки? Венеры сладкий зов? Не трать слова и краски,— На что любовь тому, кто умер и остыл?

* * *

Я к старости клонюсь, вы постарели тоже. А если бы нам слить две старости в одну И зиму превратить — как сможем — в ту весну. Которая спасет от холода и дрожи? Ведь старый человек на много лет моложе, Когда не хочет быть у старости в плену. Он этим придает всем чувствам новизну, Он бодр, он как змея в блестящей новой коже. К чему вам этот грим — вас только портит он. Вы не обманете бегущих дней закон. Уже не округлить вам ног сухих, как палки, Не сделать крепкой грудь и сладостной, как плод. Но время — дайте срок! — личину с вас сорвет, И лебедь белая взлетит из черной галки.

* * *

Я высох до костей. К порогу тьмы и хлада Я приближаюсь, глух, изглодан, черен, слаб, И смерть уже меня не выпустит из лап. Я страшен сам себе, как выходец из ада. Поэзия лгала! Душа бы верить рада, Но не спасут меня ни Феб, ни Эскулап. Прощай, светило дня! Болящей плоти раб, Иду в ужасный мир всеобщего распада. Когда заходит друг, сквозь слезы смотрит он, Как уничтожен я, во что я превращен. Он что-то шепчет мне, лицо мое целуя, Стараясь тихо снять слезу с моей щеки. Друзья, любимые, прощайте, старики! Я буду первый там, и место вам займу я.

ЖOAKEH ДЮ БЕЛЛЕ

* * *

Не стану воспевать, шлифуя стих скрипучий, Архитектонику неведомых миров, С великих тайн срывать их вековой покров, Спускаться в пропасти и восходить на кручи. Не живописи блеск, ие красоту созвучий, Не выспренний предмет ищу для мерных строф. Лишь повседневное всегда воспеть готов, Я — худо ль, хорошо ль — пишу стихи на случай. Когда мне весело, мой смех звучит и в них, Когда мне тягостно, печалится мой стих,— Так все делю я с ним, свободным и беспечным. И, непричесанный, без фижм и парика, Не знатный именем, пусть он войдет в века Наперсником души и дневником сердечным.

* * *

Невежде проку нет в искусствах Аполлона, Таким сокровищем скупец не дорожит, Проныра от него подалее бежит, Им Честолюбие украситься не склонно; Над ним смеется тот, кто вьется возле трона, Солдат из рифм и строф щита не смастерит, И знает Дю Белле: не будешь ими сыт, Поэты не в цене у власти и закона. Вельможа от стихов не видит барыша, За лучшие стихи не купишь ни шиша,— Поэт обычно ниш, и в собственной отчизне. Но я не откажусь от песенной строки, Одна Поэзия спасает от тоски, И ей обязан я шестью годами жизни.

* * *

Ты хочешь знать, Панжас, как здесь твой друг живет? Проснувшись, облачась по всем законам моды, Час размышляет он, как сократить расходы И как долги отдать, а плату взять вперед. Потом он мечется, он ищет, ловит, ждет, Хранит любезный вид, хоть вспыльчив от природы. Сто раз переберет все выходы и входы. Замыслив двадцать дел, и двух не проведет. То к папе на поклон, то письма, то доклады, То знатный гость пришел и — рады вы, не рады — Наврет с три короба он всякой чепухи. Те просят, те кричат, те требуют совета, И это каждый день, и, веришь, нет просвета… Так объясни, Панжас, как я пишу стихи.

* * *

Пока мы тратим жизнь, и длится лживый сон, Которым на крючок надежда нас поймала, Пока при дяде я, Панжас — у кардинала, Маньи — там, где велит всесильный Авансон,— Ты служишь королям, ты счастьем вознесен, И славу Генриха умножил ты немало Той славою, Ронсар, что гений твой венчала За то, что Францию в веках прославил он. Ты счастлив, друг! А мы среди чужой природы, На чуждом берегу бесплодно тратим годы, Вверяя лишь стихам все, что терзает нас. Так на чужом пруду, пугая всю округу, Прижавшись крыльями в отчаянье друг к другу, Три лебедя кричат, что бьет их смертный час.

* * *

Ты помнишь, мой Лагэ, я собирался в Рим, И ты мне говорил (мы у тебя сидели): «Запомни, Дю Белле, каким ты был доселе, Каким уходишь ты, и воротись таким». И вот вернулся я — таким же, не другим, Лишь то, что волосы немного поседели, Да чаще хмурю бровь, и дальше стал от цели, И только мучаюсь, все мучаюсь одним. Одно грызет меня и гложет сожаленье. Не думай, я не вор, не грешен в преступленье, Но сам обрек себя на трехгодичный плен, Сам обманул себя надеждою напрасной И растерял себя из жажды перемен, Когда уехал в Рим из Франции прекрасной.

* * *

Блажен, кто странствовал, подобно Одиссею, В Колхиду парус вел за золотым руном И, мудрый опытом, вернулся в отчий дом Остаток дней земных прожить с родней своею. Когда же те места я посетить сумею, Где каждый камешек мне с детских лет знаком, Увидеть комнату с уютным камельком, Где целым княжеством, где царством я владею! За это скромное наследие отцов Я отдал бы весь блеск прославленных дворцов И все их мраморы — за шифер кровли старой, И весь латинский Тибр, и гордый Палатин За галльский ручеек, за мой Лире один, И весь их шумный Рим — за домик над Луарой.

* * *

Я ие люблю Двора, но в Риме я придворный, Свободу я люблю, но должен быть рабом. Люблю я прямоту — льстецам открыл свой дом, Стяжанья враг — служу корыстности позорной; Не лицемер — учу язык похвал притворный, Чту веру праотцев, но стал ее врагом. Хочу лишь правдой жить, но лгу, как все кругом, Друг добродетели — терплю порок тлетворный; Покоя жажду я — томлюсь в плену забот, Ищу молчания — меня беседа ждет, К веселью тороплюсь — мне скука ставит сети,— Я болен, но всегда в карете иль верхом. В мечтах — я музы жрец, на деле — эконом. Ну можно ли, Морель, несчастней быть на свете!

* * *

Блажен, кто устоял и низкой лжи в угоду Высокой истине не шел наперекор, Не принуждал перо кропать постыдный вздор, Прислуживаясь к тем, кто делает погоду. А я таю свой гнев, насилую природу, Чтоб нестерпимых уз не отягчить позор, Не смею вырваться душою на простор И обрести покой иль чувству дать свободу. Мой каждый шаг стеснен — безропотно молчу. Мне отравляют жизнь, и все ж я не кричу. О, мука все терпеть, лишь кулаки сжимая! Нет боли тягостней, чем скрытая в кости! Нет мысли пламенней, чем та, что взаперти! И нет страдания сильней, чем скорбь немая!

* * *

Когда б я ни пришел, ты, Пьер, твердишь одно: Что, видно, я влюблен, что сохну от ученья, Что книги да любовь — нет худшего мученья, От них круги в глазах и в голове темно. Но верь, не в книгах суть, и уж совсем смешно, Что ты любовные припутал огорченья,— От службы вся беда, от ней все злоключенья — Мне над конторкою зачахнуть суждено. С тобой люблю я, Пьер, беседовать, но если Ты хочешь, чтобы я не ерзал, сидя в кресле. Не раздражай меня невежеством своим! Побрей меня, дружок, завей, а ради скуки Ты б лучше сплетничал, не трогая науки, Про папу и про все, о чем толкует Рим.

* * *

Ты Дю Белле чернишь: мол, важничает он. Не ставит ни во что друзей. Опомнись, милый, Ведь я не князь, не граф, не герцог (бог помилуй!) Не титулован я и в сан не возведен. И честолюбью чужд, и тем не уязвлен, Что не отличен был ни знатностью, ни силой, Зато мой ранг — он мой, и лишь недуг постылый, Лишь естество мое диктует мне закон. Чтоб сильным угодить, не стану лезть из кожи, Низкопоклонствовать, как требуют вельможи, Как жизнь теперь велит, — забота не моя. Я уважаю всех, мне интересен каждый. Кто поклонился мне, тому отвечу дважды, Но мне не нужен тот, кому не нужен я.

* * *

Заимодавцу льстить, чтобы продлил он срок, Банкира улещать, хоть толку никакого, Час целый взвешивать пред тем, как молвить слово, Замкнув парижскую свободу па замок; Ни выпить лишнего, ни лишний съесть кусок, Придерживать язык в присутствии чужого, Пред иностранцами разыгрывать немого, Чтоб гость о чем-нибудь тебя спросить не мог; Со всеми жить в ладу, насилуя природу; Чем безграничнее тебе дают свободу, Тем чаще вспоминать, что можешь сесть в тюрьму, Хранить любезный тон с мерзавцами любыми — Вот, милый мой Морель, что за три года в Риме Сполна усвоил я, к позору своему!

* * *

Ты хочешь, мой Дилье, войти в придворный круг? Умей понравиться любимцам именитым. Средь низших сам держись вельможей, сибаритом, К монарху приспособь досуг и недосуг. В беседе дружеской не раскрывайся вдруг И помни главное: поближе к фаворитам! Рукою руку мой — и будешь сильным, сытым, Не брезгай быть слугой у королевских слуг! Не стой за ближнего, иль прослывешь настырным, Нe вылезай вперед, кажись, где надо, смирным, Оглохни, онемей, будь слеп к чужой игре, Не порицай разврат, не будь ему свидетель, Являй угодливость и плюй на добродетель,— Таков, Дилье, залог успеха при дворе.

* * *

Ученым степени дает ученый свет, Придворным землями отмеривают плату, Дают внушительную должность адвокату, И командирам цепь дают за блеск побед. Чиновникам чины дают с теченьем лет, Пеньковый шарф дают за все дела пирату, Добычу отдают отважному солдату, И лаврами не раз увенчан был поэт. Зачем же ты, Жодель, тревожишь Музу плачем, Что мы обижены, что ничего не значим? Тогда ступай себе другой дорогой, брат! Лишь бескорыстному слуи; енью Муза рада, И стыдно требовать Поэзии наград, Когда Поэзия сама себе награда.

* * *

Как в море вздыбленном, хребтом касаясь тучи, Идет гора воды и брызжет, и ревет, И сотни черных волн швыряет в небосвод, И разбивается о твердь скалы могучей; Как ярый аквилон, родясь на льдистой круче, И воет, и свистит, и роет бездну вод, Размахом темных крыл полмира обоймет, И падает, смирясь, на грудь волны зыбучей; Как пламень, вспыхнувший десятком языков, Гудя, взметается превыше облаков И гаснет, истощась, — так, буйствуя жестоко, Шел деспотизм — как вихрь, как пламень, как вода, И, подавив ярмом весь мир, по воле рока Здесь утвердил свой трон, чтоб сгинуть навсегда.

ЖАН ДОРА

* * *

Чтоб Миру петь хвалу, по моему сужденью, Хор наших голосов чрезмерно слаб и тих. Тут ангелы нужны, и громкий голос их, Воспевший некогда Спасителя рожденье. Творца, создавшего в шесть дней свои владенья — И твердь и небеса, — да восхвалит мой стих! Но если гром бомбард доныне не утих — Как богу посвятить благие побужденья? Отныне только Мир хочу я воспевать, Те черствые сердца решил завоевать, Что Миру предпочли военную дорогу. Мир — благо высшее; мы все его хотим. Подобно ангелам, мы хором возгласим: «Мир людям на земле, и слава в вышних богу!»

ЖАН-АНТУАН ДЕ БАИФ

* * *

Когда в давно минувшие века Сплошным клубком лежало мирозданье, Любовь, не ты ли первой, по преданью, Взлетела и отторглась от клубка? Ты принялась, искусна и ловка, За труд размеренного созиданья, И всем предметам ясность очертанья Дала твоя спокойная рука. Но если правда, что одна лишь ты Сумела размотать клубок вражды, И если дружбу ты изобрела, То где же доброта твоя была, Когда в моей душе плелся клубок Друг друга раздирающих тревог?

* * *

О, сладкая, манящая картина! На поле боя сладостных ночей Моя душа сливается с твоей, И тело с телом слиты воедино. Как жизнь сладка и как сладка кончина! Моей душе неймется поскорей В тебя вселиться разом, без затей — То вверх, то вниз несет меня пучина. О, сила в нас обоих не ослабла! Я весь в тебе, я взят тобой всецело. Ты пьешь меня, когда окончен путь, И возвращаешь мне остаток дряблый. Но губ твоих и ласки их умелой Достаточно, чтоб силы мне вернуть.

ЭПИТАФИЯ ПИСАТЕЛЮ ФРАНСУА РАБЛЕ

Плутон, суровый повелитель тех, Кого уже давно оставил смех, Впусти Рабле в свой сумрачный Аид: Насмешник сразу всех развеселит.

РЕМИ БЕЛЛО

АПРЕЛЬ

Ты, Апрель, земных долин Властелин; Ты ласкаешь потаенно Легкой дланью каждый плод, Что живет В нежной глубине бутона. Ты, Апрель, живишь листву И траву,— Зелен, как волна морская — Сотни тысяч лепестков Средь лугов Рассыпаешь ты, играя. Ты, Апрель, сошел на мир, И Зефир, Спрятавшись, незримый взору, Порасставил сто сетей Средь полей, Возжелав похитить Флору. Ты, Апрель, дары несешь, Ты хорош, Ты в цветении богатом Наполняешь лес и луг — Все вокруг — Несравненным ароматом. Ты, Апрель, цветешь кругом, И тайком Госпоже в златые косы И на грудь бросаешь ты Все цветы И предутренние росы. Ты, Апрель, дарить нам рад Аромат, Вздох легчайший Кифереи, Чья волшебная краса В небеса Смотрит чище и неяиюе. Птицы, словно год назад, К нам летят, С юга, что далек и жарок; Эти вестницы весны Нам даны От тебя, Апрель, в подарок. Вот шиповник средь полян, И тимьян, И фиалка, и лилея, И гвоздики, что растут Там и тут, В ярких травах пламенея. И сладчайший соловей, Меж ветвей Заливаясь нежной песней, В небо шлет за трелью трель, О Апрель, Все волшебней, все чудесней. Твой приход людей живит, И звучит Песнь любви в весепнем гимне, И трепещет нежно кровь В жилах вновь, Растопляя панцирь зимний. И с тех пор, как ты пришел, Столько пчел Над цветами суетится: Собирают жадно впрок Сладкий сок, Тот, что в чашечках таится. Май на землю низойдет, Чистый мед Принося в подарок пчелам, Новым фруктам будет рад Вертоград — Созревающим, тяжелым. Но тебе, Апрель, привет В твой расцвет — Месяц Анадиомены, Той богини, что весной Неземной Родилась из белой пены.

БЕРИЛЛ

Бериллу песнь моя. Сей самоцвет хорош, Окраской на волну морскую он похож. В тот нежный час, когда уходят аквилоны И дышит вновь зефир, весною пробужденный. Но иногда берилл бывает золотист — Как самый свея;ий мед, необычайно чист; Однако меньше блеск, и лик его туманней, Коль не имеет он необходимых граней: Затем, чтоб мог берилл достоинства хранить, Потребно камень сей искусно огранить. Зеленый — лучше всех, коль он похож при этом На гордый изумруд своим глубоким цветом. С Индийских берегов его привозят к нам, Зеленый и златой. Испорченным глазам И печени больной — нет ничего полезней; Одышку, тошноту, сердечные болезни Излечивает он — а также он один Хранитель брачных уз для женщин и мужчин. Он изгоняет лень, он возвращает друга, Пред ним надменный враг робеет от испуга. О, если ты, берилл, воистину таков, Из Франции гони воинственных врагов: Нет пользы ни душе, ни сердцу, ни здоровью Нам руки обагрять напрасно вражьей кровью.

ЭТЬЕН ЖОДЕЛЬ

К МУЗЕ

О Муза гордая, изведав труд бесплодный, Узнали оба мы, что нынче не в цене Ни дух возвышенный, ни дух простонародный. Ты знаешь, от щедрот, тобой даримых мне, Обогащал я знать неблагодарной славой, Лишь время потеряв по собственной вине. Ты знаешь, только то вознес их суд неправый, Что в обезьян должно людей преображать, И стала Истина растленной лжи забавой. Ты знаешь, что везде мы ищем благодать, Но нет ее нигде, — что разум, подчиненный Желаньям низменным, не может счастье дать, Что в Добродетели — наш путь из тьмы исконный, Хоть любо ей во тьме, в тиши, где нет людей, Быть замкнутой в себе, от мира отрешенной. Ты знаешь: кто на вид ей следует верней, Тот дальше от нее, и чем достойней лица, Тем более сердца в разладе, в ссоре с ней. Ты знаешь, тот, кто глуп, казаться мудрым тщится, И тот особенно, кто лестью ослеплен,— Так вместе с червяком глотает смерть плотица. Что лесть — приятный звук! Но чем он так силен Что кормит и пьянит, что даже мненье света, Легенду, славу, песнь обманывает он? Ты знаешь, суд живых в живом не чтит поэта, Их справедливостью ценим лишь фаворит, И чем он сам наглей, тем больше слава эта. Ты знаешь, мудрости толпа теперь не чтит И не поверит в то, что юноша счастливый, За что ни взялся бы, соперников затмит. Ты знаешь, жертвой став хулы и брани лживой, Я к Добродетели, чтоб ей помочь, прибег, И вот в ее плену томлюсь душой строптивой. Ты знаешь, сердцем добр — как слабый человек Собой не властвуя, — в ответ на все удары Чуть не прощения прошу я весь мой век. Ты знаешь, как на мне свои проверить чары, Когда я слушаю глупцов неправый суд И, опустив глаза, терплю их растабары. Ты знаешь, если бы тебя хвалил король, Остряк смеялся бы, любой бы хлыщ придворный Навязывал тебе насильственную роль. Ты знаешь, как велик поэта труд упорный, Но все кругом кричат (толпа извечно зла!): Он фантазер, глупец, рифмач, писака вздорный! Ты знаешь, если я хотел уйти в дела Иль путешествия, хотел войны и славы, Преграда мне — в моих достоинствах была. Ты знаешь, в зависти — она сильней отравы — В презренье к низшему коснеют их сердца, И оскорбительны высокой знати нравы. Ты знаешь, хоть бы ты боролась до конца, Твой выигрыш — ничто. Но чести мне не надо, Той чести, что влечет тщеславные сердца. Для Добродетели — лишь в ней самой отрада, Кто будет верен ей, прибежище свое Лишь в ней и обретет, — в ней слава и награда. И все, что я творю, — творю лишь для нее. Так пусть в реке своей себя же утоплю я, В огне своем сожгу свое же бытие! Но если, никакой корысти не взыскуя, Я остаюсь собой, лишь Истину любя, То, значит, блага все в самом себе найду я И мнением чужим не удушу себя.

* * *

Вы первая, кому я посвятил, мадам, Мой разум, душу, страсть и пламенные строки, В которых говорю, какой огонь высокий Дарит незрячий бог попавшим в плен сердцам. Под именем другим я вам хвалу воздам, Ваш образ воспою, и близкий и далекий, И так сложу стихи, чтоб даже сквозь намеки Вы были узнаны, краса прекрасных дам. А если вы никем покуда не воспеты И божества никем не явлены приметы — Не гневайтесь! Амур таинственным огнем, Таким огнем не мог наполнить грудь другую, И он не мог найти в другой или в другом Подобную любовь и красоту такую.

* * *

Я двигался в горах извилистой тропой По Верхним Альпам — там, где глыбистые кручи, Подняв рогатые верхи, пронзают тучи, И снег слепит глаза блестящей белизной. Нo нечто странное творилось предо мной, Такое, что узреть не доводил мне случай: Под солнцем таял снег, и стужу плетью жгучей Сквозь этот дикий мир гнал шедший с неба зной. Я был свидетелем таких чудес впервые: Там — снег и лед в огне — враждебной им стихии, Здесь — я в дыханье льдов, где жар томит меня. Но снег застыл опять. И солнце, полыхая, Весь окоем зажгло от края и до края, А я от холода дрожал среди огня.

* * *

Стихи-изменники, предательский народ! Зачем я стал рабом, каким служу я силам? Дарю бессмертье вам, а вы мне с видом милым Все представляете совсем наоборот. Что в ней хорошего, скажите наперед? Зачем я перед ней горю любовным пылом, Что в этом существе, моей душе постылом, Всегда мне нравится, всегда меня влечет? Ведь это из-за вас, предательские строки, Я навязал себе такой удел жестокий, Вы украшаете весь мир, но как вы злы! Из черта ангела вы сделали от скуки, И то я слепну вдруг для этой ложной муки, То прозреваю вновь для лживой похвалы.

КЛОД ДЕ БЮТТЕ

* * *

Амур, смиришься ли с горчайшей из потерь? Заплачь, коль слезы лить умеешь, своенравный! Скончался Дю Белле, певец твой умер славный… Кто воспоет тебя во Франции теперь? Увы, оставь меня! Не стоит больше, верь, Разить меня стрелой, как ты разил недавно. Лети к трем Грациям: их горести нет равной, Они готовятся захлопнуть склепа дверь. Твоя в печали мать: и стонет и рыдает… Лети же, раздели скорбь, что ее снедает! Я надпись сделаю, отдав земной поклон: «Не верьте, что мы здесь поэта схоронили! Нет, не покоится наш Дю Белле в могиле, Он музами живым на небо унесен».

* * *

Прочь, ворон, с глаз моих! Ты предвещаешь горе, Три раза каркал ты уже в моем саду, Пророча всякие несчастья и беду, В смятенье приводя всех птиц в крылатом хоре. Орехов хочешь ты — они поспеют вскоре,— Иль вишни — ведь они бывают раз в году — Ты прилетел клевать, а с этим наряду Сулить моей любви и слез, и скорби море? Ты перья белые на черные сменил, Чтоб возвещать беду, и стал черней чернил, Сычам и филинам стал другом закадычным. Жаль, лука нет со мной… Поэту не мешай: Священен Муз приют. Его не оглашай Зловещим карканьем, столь мало мелодичным.

ЭТЬЕН ДЕ ЛА БОЭСИ

* * *

Сегодня солнце вновь струило жгучий зной, Густой, как локоны Цереры плодородной; Теперь оно зашло, повеял ветр холодный, И снова Маргерит пойдет бродить со мной. Мы не спеша идем тропинкою лесной, И светит нам любовь звездою путеводной; Когда прискучит сень дубравы благородной — Нас поджидает луг и плеск воды речной. И мы любуемся равниною просторной Вдали от города, от суеты придворной — О нелюдимый край, о сладостный Медок! Здесь хорошо душе, и взору здесь приятно,— Ты на краю земли, и дорог нам стократно: Здесь наш злосчастный век, как страшный сон, далек.

* * *

Прости, Амур, прости — к тебе моя мольба, Тебе посвящены мои душа и тело, Любой мой помысел, мое любое дело,— Но было нелегко во мне найти раба. О, сколь изменчива коварная судьба! С тобою, о Амур, я бился неумело, Смеялся над тобой — но сердце ослабело: Я сдался, я пленен — и кончена борьба. Ты упрекнуть меня за этот бой не вправе, Сраженье долгое — к твоей же вящей славе, И то, что лишь теперь тебе хвалу пою, Поверь мне, на тебя не бросит малой тени: Презрен, кто упадет без боя на колени, Победа радостна лишь в подлинном бою.

* * *

Благословенна светлая весна, Сошедшая на землю своечасно. Природа, в доброте вдвойне прекрасна, Тебе дарит сокровища сполна. И вот — тебе отныне отдана Вся красота, что ей была подвластна. Тревожится природа не напрасно: Не слишком ли щедра была она? Твоя рука насытилась, но снова Тебе природа жертвовать готова, Всю Землю предлагая под конец. Тогда ты улыбаешься невольно: Ты отвергаешь дар — тебе довольно Быть королевою мужских сердец.

АМАДИС ЖАМЕН

СРАВНЕНИЕ С ФЕНИКСОМ

Подобно Фениксу, что, смерти приближенье Почуяв, вновь и вновь восходит на костер, Чтобы свершить судьбы извечный приговор, Сжигая в пламени цветное оперенье, Покорно я себя готовлю на сожженье, Когда меня слепит Ваш лучезарный взор. Сгораю день за днем, не в силах до сих пор Понять, зачем рожден на новые мученья. Жжет Феникса огонь пылающих лучей, Я солнцем обожжен прекраснейших очей, Где я краду огонь, подобно Прометею, За что к седой скале навеки пригвожден, И коршун злой, Амур, врываясь в тяжкий сон, Казнит меня рукой безжалостной своею.

О ТОМ, ЧТО НИКТО НЕ СВОБОДЕН

Любой, кто б ни был ты, здесь рабство — твой удел, Любой иль под ярмом, иль дни влачит в оковах, Порою сладостных, порой, как жизнь, суровых. В сем мире каждый — раб земных страстей и дел. Один стать баловнем Фортуны не сумел, Другой не приобрел себе владений новых. Один — слуга господ, всегда карать готовых, Другому не спастись от сладострастных стрел. Один у суеты житейской раб послушный, Другой — слуга толпы, пустой и равнодушной. Законы тяжкие в суровости своей Чураться нам велят обычая чужого. Но мы могли б найти покой и счастье снова, Изведав сладкий плен нежнейших из цепей.

ЖАК ТАЮРО

* * *

Брожу ли по тропинкам я лесным, Иль у реки скитаюсь в час заката, Или в горах, где пахнет дикой мятой И эхо внемлет возгласам моим; Иль слушаю, угрюм и нелюдим, Трель соловья, что так замысловата, Или, когда душа тоской объята, Берусь за лютню, горестью томим,— Везде со мной ты шествуешь незримо… Ты так близка, хотя неуловима, Что руки я вослед тебе тяну И тщусь обнять… Обманчивые грезы! И сызнова я проливаю слезы, В пучине мук я сызнова тону…

ЖАН ПАССЕРА

* * *

Нету горлинки моей. Я не слышу песен милой, Полететь бы мне за ней. Жаль тебе любви своей, Мне ведь тоже все постыло: Нету горлинки моей. Верен ты, но я верней. Полюбил я до могилы, Полететь бы мне за ней. Так зови и слезы лей! Жалуюсь и я уныло: Нету горлинки моей. Нет прекрасней и светлей, Но вернешь ли птицу силой? Полететь бы мне за ней. Так зову я много дней. Счастье, ты мне изменило! Нету горлинки моей. Полететь бы мне за ней.

* * *

Я знаю: все течет, все бренно изначала, Ряд грозных перемен страну любую ждет, И все, что родилось, когда-нибудь умрет, И есть всему конец, как есть всему начало. Я знаю: суждено нам, людям, счастья мало, И вслед за светлым днем день горестный придет, И постоянства нет, как жизни без забот, Ведь сохранять его лишь небесам пристало… Но с верой предков я расстаться не хочу, «Меняйте короля, законы!» — не шепчу, Хоть не могу взирать спокойно и беззлобно, Как трижды за шесть лет несчастная страна, И завоевана и опустошена, Добычей делалась вражды междоусобной.

* * *

Тюлена больше нет… Скончался он, увы! Так воскресим его! Вполне возможно это. Преемником шута вы сделайте поэта: Поэты и шуты — родня, согласны вы? Ведь оба — бедняки, беспечнее их нету; Обоим дела нет до суетной молвы; Обоих рассердить легко — уж таковы! Импровизируют и шутки и сонеты. Хоть на одном — берет, а на другом — колпак, Не видно, кто из них — поэт, а кто — дурак: Ведь рифма звонкая — такая ж погремушка. Одно различие найду, пожалуй, сам: Весьма благоволит к безумцам и шутам, А нас не жалует Фортуна-потаскушка.