Европейские поэты Возрождения

Мы вкус находим только в сене И отдыхаем средь забот, Смеемся мы лишь от мучений, И цену деньгам знает мот. Кто любит солнце? Только крот. Лишь праведник глядит лукаво, Красоткам нравится урод, И лишь влюбленный мыслит здраво. Лентяй один ие знает лени, На помощь только враг придет, И постоянство лишь в измене. Кто крепко спит, тот стережет, Дурак нам истину несет, Труды для нас — одна забава, Всего на свете горше мед, И лишь влюбленный мыслит здраво. Кто трезв, тем море по колени, Хромой скорее всех дойдет, Фома не ведает сомнений, Весна за летом настает, И руки обжигает лед. О мудреце дурная слава, Мы море переходим вброд, И лишь влюбленный мыслит здраво. Вот истины наоборот; Лишь подлый душу бережет, Глупец одии рассудит право, Осел достойней всех поет, И лишь влюбленный мыслит здраво.

БАЛЛАДА ПОЭТИЧЕСКОГО СОСТЯЗАНИЯ В БЛУА

От жажды умираю над ручьем. Смеюсь сквозь слезы и тружусь играя. Куда бы ни пошел, везде мой дом. Чужбина мне — страна моя родная. Я знаю все, я ничего не знаю. Мне из людей всего понятней тот, Кто лебедицу вороном зовет. Я сомневаюсь в явном, верю чуду. Нагой, как червь, пышнее всех господ. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Я скуп и расточителен во всем. Я жду и ничего не ожидаю. Я нищ, и я кичусь своим добром. Трещит мороз — я вижу розы мая. Долина слез мне радостнее рая. Зажгут костер — и дрожь меня берет, Мне сердце отогреет только лед. Запомню шутку я и вдруг забуду, И для меня презрение — почет. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Не вижу я, кто бродит под окном, Но звезды в небе ясно различаю. Я ночью бодр и засыпаю днем. Я по земле с опаскою ступаю. Не вехам, а туману доверяю. Глухой меня услышит и поймет. И для меня полыни горше мед. Но как понять, где правда, где причуда? И сколько истин? Потерял им счет. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Не знаю, что длиннее — час иль год, Ручей иль море переходят вброд? Из рая я уйду, в аду побуду. Отчаянье мне веру придает. Я всеми приият, изгнан отовсюду.

ЧЕТВЕРОСТИШИЕ, КОТОРОЕ НАПИСАЛ ВИЙОН, ПРИГОВОРЕННЫЙ К ПОВЕШЕНИЮ

Я — Франсуа, чему не рад. Увы, ждет смерть злодея, И сколько весит этот зад, Узнает скоро шея.

БАЛЛАДА ПОВЕШЕННЫХ

О люди-братья, мы взываем к вам: Простите нас и дайте нам покой! За доброту, за жалость к мертвецам Господь воздаст вам щедрою рукой. Вот мы висим печальной чередой, Над нами воронья глумится стая, Плоть мертвую на части раздирая, Рвут бороды, пьют гной из наших глаз… Не смейтесь, на повешенных взирая, А помолитесь господу за нас! Мы — братья ваши, хоть и палачам Достались мы, обмануты судьбой. Но ведь никто, — известно это вам? — Никто из нас не властен над собой! Мы скоро станем прахом и золой, Окончена для нас стезя земная, Нам бог судья! И, к вам, живым, взывая, Лишь об одном мы просим в этот час: Не будьте строги, мертвых осуждая, И помолитесь господу за нас! Здесь никогда покоя нет костям: То хлещет дождь, то сушит солнца зной, То град сечет, то ветер по ночам И летом, и зимою, и весной Качает нас по прихоти шальной Туда, сюда и стонет, завывая, Последние клочки одежд срывая, Скелеты выставляет напоказ… Страшитесь, люди, это смерть худая! И помолитесь господу за нас. О господи, открой нам двери рая! Мы жили на земле, в аду сгорая. О люди, не до шуток нам сейчас, Насмешкой мертвецов не оскорбляя, Молитесь, братья, господу за нас!

БАЛЛАДА-ВОСХВАЛЕНИЕ ПАРИЖСКОГО СУДА, С ПРОСЬБОЙ ПРЕДОСТАВИТЬ ВИЙОНУ ТРИ ДНЯ ОТСРОЧКИ НА СБОРЫ ПЕРЕД ИЗГНАНИЕМ

Пять чувств моих проснитесь: чуткость кожи, И уши, и глаза, и нос, и рот; Все члены встрепенитесь в сладкой дрожи: Высокий Суд хвалы высокой ждет! Кричите громче, хором и вразброд: «Хвала Суду! Нас, правда, зря терзали, Но все-таки мы в петлю не попали!..» Нет, мало слов! Я все обдумал здраво: Прославлю речью бедною едва ли Суд милостивый, и святой, и правый. Прославь же, сердце, Суд, что мог быть строже, Излей слезами умиленья мед! Пусть катятся по исхудалой роже, Смывая грязь тюремную и пот, Следы обид, страданий и забот. Французы, иноземцы — все дрожали, Взирая на судебные скрижали, Но в мире справедливей нет державы,— Здесь многие раз навсегда познали Суд милостивый, и святой, и правый. А вы что, зубы? Вам молчать негоже! Пусть челюсть лязгает и, как орган, поет Хвалы Суду, и селезенка тоже, И печень с легкими вступают в свой черед, Пусть колоколом вторит им живот, Все тело грешное, — его вначале Отмыть бы надо, чтоб не принимали Меня за кабана в трясине ржавой,— А впрочем, пусть восхвалит без печали Суд милостивый, и святой, и правый. Принц, если б мне три дня отсрочки дали, Чтоб мне свои в изгнанье подсобрали Харчей, деньжишек для дорожной справы, Я б вспоминал, уйдя в чужие дали, Суд милостивый, и святой, и правый.

Джакомо Франко. Иллюстрация к поэме Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим».

1590 г. Резец, офорт

МЕЛЛЕН ДЕ СЕН-ЖЕЛЕ

ПАПСТВО

Распутница, владея светом целым, Такой себе присвоила почет И власть такую над душой и телом, Как бог, который в небесах живет. И долго тешилась она. Но вот Стрелу в нее какой-то враг направил. А там и лекарь вдруг ее оставил, Беспомощную и больную тяжко, Плоха она, и кто-то уж расславил, Что впала в слабоумие бедняжка.

РЕВНОСТЬ

Глаза и рот ваш целовать прекрасный Готов я много, много тысяч раз, Когда вы отбиваетесь напрасно, А я держу в объятьях крепких вас. Но в это время мой влюбленный глаз, Чуть отстранясь, на прелести косится, Которые мой поцелуй крадет. Я так ревнив, что глаз мой не мирится С соперником, хотя б им был мой рот.

МАРГАРИТА НАВАРРСКАЯ

ПОСЛАНИЕ

Бог дал мне в пастыри Христа — К иным владыкам мне ль стремиться? Я хлебом бытия сыта,— На пищу смерти мне ль польститься? Меня хранит его десница,— Мне ль верить собственной руке? Мое спасенье в нем таится,— Мне ль строить веру на песке? Лишь на Христа надеюсь я,— Не отступлюсь ни впредь, ни ныне. Он сила, мощь и власть моя,— Так припаду ль к иной святыне? Он духа моего твердыня,— Как я могу его забыть? Увязнуть стоит ли в пучине, Чтоб славу ложную добыть? Вся жизнь моя в любви к Христу,— Прельщусь ли суетой земною? Его завет я свято чту,— Пойду ли я стезей иною? Такой учитель дан судьбою,— Кого я с ним могу равнять? Он не гнушался править мною,— Так отступлю ли хоть на пядь? Бог дочерью меня зовет,— Я ль звать отцом его не буду? Мои слова весь мир клянет,— Я ль слух открою злу и блуду? Он дух мой вынул из-под спуда,— Меня ли осыпать хвалой? Нет, ибо бог — везде и всюду. Ему — любовь и трепет мой.

* * *

Спаситель мой, что я могу добавить? Перед тобою нет нужды лукавить: Ты с тайн срываешь полог темноты. Ты видишь, помыслы мои просты: Тобой дышать, тебя любить и славить. Я научилась ни во что не ставить Земную власть. Кому же мною править, Как не тебе, средь этой суеты, Спаситель мой. Лишь ты один сумел меня избавить И оградить от зол, на путь наставить. Плоть, дух и мысль питаешь только ты. Яви свою заботу с высоты И помоги мне жизнь мою исправить, Спаситель мой.

* * *

Приправа смерти пряна и остра И тело жжет до самого нутра. Кому ее не хочется хлебнуть? Ведь только смерть дает душе прильнуть К сосуду очищенья и добра. Утратив брата, вслед за ним сестра — Ей смерть была страшна еще вчера — Свой хлеб скорее жаждет обмакнуть В приправу смерти. Она душой спокойна и бодра И чувствует, что ей теперь пора К Спасителю идти в последний путь, И нетерпенье ей стесняет грудь. Она губами тянется с одра К приправе смерти.

КЛЕМАН МАРО

ПОСЛАНИЕ КОРОЛЮ С ПРОСЬБОЙ ВЫЗВОЛИТЬ АВТОРА ИЗ ТЮРЬМЫ

Король французский, страждущих оплот, Заутра день шестнадцатый пойдет (Ошибки в счете нет — даю вам слово), Как в монастырь Отсидия святого Маро на кошт казенный помещен, И хоть я этим несколько смущен, Дерзну поведать все ж, в чем дело было. К вам во дворец три пристава-верзилы Внезапно ворвались, чтоб мне сказать: «Король вас повелел под стражу взять». И удивил меня приказ такой Куда сильней, чем гром с небес зимой. Предъявлен был пергамент мне потом. Он нелюдским был писан языком: Там говорилось лишь о пресеченье, Поимке, задержанье, заключенье. «Вы помните, — прохвосты изрекли,— О том, как арестанту помогли Из наших рук намедни ускользнуть?» Тут я, конечно, стал твердить: «Отнюдь!» Ведь если б я ответил: «Да» — оно В вину мне после было б вменено. К тому ж я в этом случае к лжецам Открыто бы себя причислил сам: Ну, где мне от тюрьмы спасать других, Коль разделю я вскоре участь их! Но понапрасну тратил я слова: Им внять не пожелали пристава. Меня они, скомандовав: «Ни с места!». Под локти подхватили, как невесту, Но чуть грубей, и повлекли в тюрьму. И все ж скорей прощу я и пойму Их неучтивость, наглость, шельмовство, Чем подлость прокурора моего — Чтоб в ад он шел точить с чертями лясы! Я зайца, перепелку и бекаса Ему послал, но до сих пор сижу; А если куш побольше предложу, Он хапнет и его без лишних слов: Свои силки подобный птицелов Таким липучим клеем покрывает, Что в них любая птичка застревает. Но к делу! Вот о чем посланье это: Боюсь, что будет песня моя спета И пропоют отходную мне вскоре, Коль на мое не призрите вы горе. Одна надежда у меня осталась — На ваше милосердие и жалость. Да и к чему вам надо мною суд? — Лишь пересуды лишние пойдут. А коли впрямь понатворил я бед, Что тоже, кстати, доказать бы след, С меня вполне довольно порицанья. Такое мне и дайте наказанье — Его принять от вас я буду рад. А если крючкотворы возопят, Со мной — тут остановка лишь за вами — Всегда их можно поменять местами. Итак, пусть вашим, государь, указом Я из тюрьмы отпущен буду разом, А уж когда я выберусь на волю, Меня сюда не заполучат боле. Прощения прошу у вас смиренно За то, что к вам решился дерзновенно С посланьем этим глупым обратиться, Хоть лично б должен во дворец явиться. Но тут уж, право, нет моей вины — Прогулки мне сейчас воспрещены.

БPAТ ЛЮБЕН

Обитель бросив на день целый — Пускай себе брюзжит приор,— Скакать в Париж как угорелый,— Тут брат Любен на дело скор; Но жить страстям наперекор И, как Писание велело, Не устремлять к соблазну взор,— Тут брат Любен не скор на дело. Содрать у человека смело, Коль тот, бедняга, не хитер, Последнюю рубаху с тела,— Тут брат Любен на дело скор; Но устыдиться клички «вор» И в пользу жертвы оскуделой Отдать хоть часть того, что спер,— Тут брат Любен не скор на дело. Искусней сводни закоснелой Внушать, что блуд не есть позор, Девице юной и незрелой,— Тут брат Любен на дело скор; Громит он пьянство с давних пор, Но пусть, коль жажда одолела, Пьет воду пес его Трезор,— Тут брат Любен не скор на дело.

Посылка

Посеять зло, разжечь раздор — Тут брат Любен на дело скор; Но ближнему помочь умело — Тут брат Любен не скор на дело.

ПРОТИВ ТОЙ, КТО БЫЛА ПОДРУГОЙ ПОЭТА

Когда я в пост, повздорив с милой, Ревнивый бросил ей упрек, Со зла красавица решила, Что дать мне следует урок, И вот она, не чуя ног, Спешит с доносом на того, Кто за нее костьми бы лег: «Он сало ел. Хватай его!» Так эта весть святош взбесила, Что через самый краткий срок Явились стражники-верзилы Меня упрятать под замок, И толстый их сержант изрек С порога дома моего: «Вот он, Клеман, убей нас бог! Он сало ел. Хватай его!» Хоть всякое со мною было, Такого все ж я ждать не мог! В тюрьму злодейка посадила Меня за сущий пустячок, Хоть не пойму, какой ей прок Лишаться друга своего, Властям духовным дав намек: «Он сало ел. Хватай его!»

Посылка

Принц, только та, чей нрав жесток, В чьем сердце злость и ханжество, Шепнуть способна под шумок: «Он сало ел. Хватай его!»

СОВЕРШЕННОЕ РОНДО ДРУЗЬЯМ ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

На воле я, друзья, гуляю снова, А все-таки томился под замком. Ну, до чего ж судьба ко мне сурова! Но благ господь. Сменилось зло добром. Меня в Нуэ, узилище сыром, Завистники сгноить давали слово, Но не смогли поставить на своем. На воле я, друзья, гуляю снова. Рим на меня косился, строил ковы, Хоть не бывал я в обществе дурном И не содеял ничего плохого, А все-таки томился под замком. Как только стала та моим врагом, Кто мне дороже бытия земного, В тюрьму Сен-При я брошен был тайком. Ну, до чего ж судьба ко мне сурова! В Париже долго я влачил оковы, А в Шартре был до этого знаком С темницею, где света нет дневного. Но бог велик: сменилось зло добром. Друзья, похлопотали вы о том, Чтоб отпустили узника больного, И ныне извещаю вас письмом, Что вновь гуляю, бодрый и здоровый, На воле я.

ЭЛЕГИЯ О ЗЛОСЧАСТНОМ БОГАЧЕ ЖАКЕ ДЕ БОНЕ, СЕНЬОРЕ САМБЛАНСЕ

Фортуна долго нянчилась со мной, Но, подавая мне рукой одной Имения, чины и блага прочьи, До коих мы во Франции охочи, Она петлю вила рукой другою, И та петля была моим слугою, Спасти хотевшим жизнь свою младую, Надета мне на голову седую; И я глазам своих детей, с рожденья К высокому привыкших положенью, Предстал, увы, и перед смертью в нем, На виселицу вздернут палачом. Лишился я столь дорогой мне чести, Которая со мной погибла вместе. Меня мое богатство не спасло, А до постыдной казни довело. Не многим помогли мне и друзья: Оплакан для приличья ими я. Так щедро взыскан я судьбою был, Что от щедрот оскомину набил. Меня своим отцом король наш звал, Но даже это суд в расчет не взял. Там все ошибки мне в вину вменили, Заслуг же и трудов не оценили И обрекли меня по приговору Удавке, разоренью и позору, И мне одно осталось — к месту казни Проследовать, не выказав боязни И ни на миг не побледнев с лица, Чем так привлек к себе я все сердца, Что вынудил, идя в последний путь, Завистников своих и тех всплакнуть. Не стану спорить, жил я столь богато, Что зависть в людях пробуждал когда-то, Но пусть она теперь уснет спокойно: Болтаюсь я, считавший, что пристойно Меня по смерти предадут земле, На Монфоконе в мерзостной петле, И сильный ветер труп мой охладелый Качает в вышине остервенело, А слабый — в волосах моих седых Играет, как в листве дерев густых. Мои глаза, что молнией блистали, Добычею ворон голодных стали, А шею, коей я вовек не гнул, Ошейник смертный мне, как псу, стянул. Носил я встарь изысканный наряд, А ныне бьет меня нещадно град, И дождь сечет, и солнце сушит там, Где место лишь убийцам да ворам. Заканчивая жалобу свою, Богач злосчастный, я совет даю И королю, и смертному простому За славою не гнаться по-пустому. Я в жизненной игре брал верх не раз, Но и меня — не первого из нас! — Фортуна, уготовив мне веревку, В последний час переиграла ловко: Я слыл за ловкача из ловкачей, Она же оказалась половчей. Итак, прошу я люд честной молиться. Да и с душой моей не сотворится Того, что плоти довелось узнать; А также заклинаю всех понять, Что золото хоть и сулит услады, Да за него платиться горем надо.

«ДА» И «НЕТ»

Хочу, чтоб вы, когда я вас целую, Твердили «нет» с улыбкою, но строго! Ведь слыша «да», вас упрекнуть могу я, Что вы наговорили слишком много. Не полагайте только, ради бога, Что цвет любви ненужен стал мне вдруг, И все ж, отнюдь не корча недотрогу, Шепчите; «Нет, он не про вас, мой друг!»

К АННЕ

Как солнце разгоняет сумрак синий Сияньем несказанно золотым, Так разгоняешь и мое унынье Ты, Анна, появлением своим. Тебя не видя, я тоской томим, Тебя увидев, оживаю вновь я, И это объясняется одним — Тем, что к тебе пылаю я любовью.

ПРО АННУ

Увидев ту брюнетку, что поспорит С Венерою слоя «еньем и красой; Услышав голосок, чьим звукам вторит Спинет, звенящий под ее рукой, Я радости исполнен неземной, Как праведники перед ликом бога, И становлюсь в блаженстве им ровнёй, Чуть вспомню, что и я ей мил немного.

МАРГАРИТЕ НАВАРРСКОЙ

Как раб, я предан госпоже, чья плоть Стыдлива, непорочна и прекрасна, В чьем сердце постоянство побороть Ни радости, ни горести не властны; С чьим разуменьем ангельским напрасно Соперничать бы тщился ум людей. На свете нет чудовища странней — Такому слову не дивитесь вчуже, Затем что тело женщины у ней, Но разум ангела и сердце мужа.

О СОЧИНЕНИЯХ МАРГАРИТЫ НАВАРРСКОЙ

Настолько дивный дар стихосложенья Дан грациями госпоже моей, Что я сержусь, дивясь ему при чтенье, На то, что не дивлюсь еще сильней. Когда же я, ведя беседу с ней, Вновь на ее творенья брошу взгляд, Дивлюсь я неразумью тех людей, Кого плоды пера ее дивят.

ПЕСНЯ

Пленен я самою прекрасной Из женщин, живших в мире сём, За что хвалу своим стихом Пою Венере громогласно. Когда б Амур себе напрасно Глаз не завязывал платком, Он в девушку с таким лицом И сам бы мог влюбиться страстно. Она ко мне небезучастна, А я готов поклясться в том, Что счастлив, став ее рабом, Служить ей всюду и всечасно.

СУДЬЯ И САМБЛАНСЕ

Когда на моифоконский эшафот Вел Самблансе Майар, служитель ада, Кто выглядел бодрей — судья иль тот, Кого судье повесить было надо? Бросал вокруг Майар так робко взгляды Был Самблансе так тверд, хоть он и стар Что мнилось: на расправу без пощады Ведом своею жертвой сам Майар.

АББАТ И ЕГО СЛУГА

С хозяином слуга аббата схож Так, что порою различить их трудно; Бесчинство этот любит, тот — дебош; Тот шутит непристойно, этот — блудно; Тот пьет мертвецки, этот беспробудно. Лишь вечером идет у них война: Аббат боится, что во время сна Умрет, коль ночью глотку не промочит; Слуга ж, пока хоть капля есть вина, Упорно отойти ко сну не хочет.

О САМОМ СЕБЕ

Уж я не тот любовник страстный, Кому дивился прежде свет; Моя весна и лето красно Навек прошли, пропал и след. Амур, бог возраста младого! Я твой служитель верный был; Ах, если б мог родиться снова, Уж так ли б я тебе служил!

БОНАВАНТЮР ДЕПЕРЬЕ

ЛЮБОВЬ

Вышел на праздник Юный проказник, Без упоенья и слез, В день изобилья Новые крылья Сплел он из лилий и роз. Сладости любит, Но лишь пригубит — Вмиг улетает, пострел, В этой снующей Праздничной гуще Мечет он молнии стрел. Скольких ни встретит, В каждого метит, В сердце стремится попасть. Лучник умелый Шлет свои стрелы, Яд их погибельный — страсть. Смех твой — награда Тем, кто от яда Гибнет, печаль затая. Мальчик жестокий! Наши упреки Мать услыхала твоя. Взор ее строгий В смутной тревоге Ищет тебя на лугу, В дикорастущих Чащах и пущах, В праздничном шумном кругу.

МОРИС СЭВ

К ДЕЛИИ

Не пламенная Анадиомена, Не ветреный и любящий Эрот, А память, не желающая тлена, В моем творенье пред тобой встает. Ты в нем найдешь, я знаю наперед, Ошибку в слове, слабость в эпиграмме. Но вот Любовь мои стихи берет И, пощадив, проносит через пламя. страдать — не страдать

* * *

Над самой прекрасной из Океанид, Над Клитией гордой, оставившей Море, Адонис свой лик несравненный склонит, И прелесть его омрачится от горя. Поникнув к земле и со смертью не споря, Засохший цветок хранит аромат,— Урок для тех, что бессмертья хотят, Надеются выявить и смерти боятся. Твои добродетели, вечный клад, От Мавра до Индии сохранятся.

* * *

Два раза мне являлся лунный серп, Два раза полная луна всходила, И снова месяц плелся на ущерб, Два раза полуденное светило Напоминало, что в терпенье сила, Что время разлучило нас давно, Что с жизнью мне ужиться не дано. Ведь умереть — но жить в тебе, о Дама Погибнуть от разлуки — все равно Что в ожиданье мучиться упрямо.

* * *

Любил я так, что только ею жил. Так ею жил, что и люблю доныне. Меня слепил души и чувства пыл, Запутывая сердце в паутине. Но вот и подошла любовь к вершине. Неужто верность оскудеть могла? Взаимной искра страсти в нас была, И твой огонь во мне роиедает пламя. Так пусть же два костра сгорят дотла, Одновременно сгинув, вместе с нами.

ЛУИЗА ЛАБЕ

* * *

Еще целуй меня, целуй и не жалей, Прошу тебя, целуй и страстно и влюбленно. Прошу тебя, целуй еще сильней, до стона, В ответ целую я нежней и горячей. А, ты устал? В моих объятиях сумей Вновь целоваться так, как я — воспламененно. Целуясь без конца, без отдыха, бессонно, Мы наслаждаемся, не замечая дней. Две жизни прежние объединив в одну, Мы сохраним навек надежду и весну. Жить без страстей, Амур, без муки не могу я. Когда спокойна жизнь, моя душа больна. Но стынет кровь, когда я ласки лишена, И без безумств любви засохну я, тоскуя.

* * *

Согласно всем законам бытия Душа уходит, покидая тело. И я мертва, и я зову несмело: Где ты, душа любимая моя? Когда б ты знала, как страдаю я И как от горьких слез окаменела, Душа моя, ты, верно б, не посмела Жестокой пытке подвергать меня. Охвачена любовною мечтою, Страшусь, мой друг, свидания с тобою. Молю тебя: не хмурь тогда бровей, Не мучь меня гордыней непреклонной И красотою одари своей, Жестокой прежде, ныне благосклонной.

* * *

Лишь только мной овладевает сон И жажду я вкусить покой желанный, Мучительные оживают раны: К тебе мой дух печальный устремлен. Огнем любовным дух мой опален, Я вся во власти сладкого дурмана… Меня рыданья душат непрестанно, И в сердце тяжкий подавляю стон. О день, молю тебя, ие приходи! Пусть этот сон всю жизнь мне будет сниться, Его вторженьем грубым не тревожь. И если нет падежды впереди И вдаль умчалась счастья колесница, Пошли мне, ночь, свою святую ложь.

* * *

Что нас пленяет: ласковые руки? Надменная осанка, цвет волос? Иль бледность, нежность взгляда, скупость слез? И кто виновник нестерпимой муки? Кто выразит в стихах всю боль разлуки? Чье пение с тоской переплелось? В чьем сердце больше теплоты нашлось? Чья лютня чнще извлекает звуки? Я не могу сказать наверняка, Пока Амура властная рука Меня ведет, но вижу тем яснее, Что все, чем наш подлунный мир богат, И все, о чем искусства говорят, Не сделает мою любовь сильнее.

ОЛИВЬЕ ДЕ МАНЬИ

* * *

Горд, что мы делаем? Когда ж конец войне? Когда конец войне на стонущей планете? Когда настанет мир на этом грешном свете, Чтобы вздохнул народ в измученной стране? Я вижу вновь убийц пешком и на коне, Опять войска, войска, и гул, и крики эти, И нас, как прежде, смерть заманивает в сети, И только стоны, кровь и города в огне. Так ставят короли на карту наши жизни. Когда же мы падем, их жертвуя отчизне, Какой король вернет нам жизнь и солнца свет? Несчастен, кто рожден в кровавые минуты. Кто путь земной прошел во дни народных бед! Нам чашу поднесли, но полную цикуты…

* * *

Не следует пахать и сеять каждый год: Пусть отдохнет земля, под паром набухая. Тогда мы вправе ждать двойного урожая, И поле нам его в урочный срок дает. Следите, чтобы мог вздохнуть и ваш народ, Чтоб воздуху набрал он, плечи расправляя. И, тяготы свои на время забывая, В другой раз легче он их бремя пронесет. Что кесарево, сир, да служит вашей славе, Но больше требовать, поверьте, вы не вправе Умерьте сборщиков бессовестную рать, Чтобы не смели те, кто алчны и жестоки, Три шкуры драть с людей, высасывать их соки Стригите подданных, — зачем нх обдирать?

ПОНТЮС ДЕ ТИАР

ПЕСНЯ К МОЕЙ ЛЮТНЕ

Пой, лютня, не о жалобе напрасной, Которою душа моя полна,— Пой о моей владычице прекрасной. Она не внемлет — но звучи, струна, Как будто Сен-Желе тебя тревожит, Как будто ты Альберу отдана. Забудь про боль, что неустанно гложет Меня, и пусть прекрасный голос твой С моею нежной песнью звуки сложит. Ее златые волосы воспой — Признайся, эти волосы намного Прекрасней диадемы золотой. Воспой чело, откуда смотрит строго С укором Добродетель в душу мне, А там, в душе, — любовная тревога. Пой мне об этой нежной белизне, Подобной цвету розы, что раскрылась В прекрасный день, в прекраснейшей стране. Пой о бровях, где счастье преломилось, Где чередуются добро и зло, Мне принося немилость или милость. Воспой ее прекрасных глаз тепло! От этого божественного взора На небе солнце пламень свой занггло. Воспой улыбку, полную задора, И щеки цвета ярко-алых роз, Которым позавидует Аврора. Еще воспой ее точеный нос, И губы, меж которых ряд жемчужин, Каких никто с Востока не привез. И слух, который песнью не разбужен Моей — для грешных звуков он закрыт, С ним серафимов хор небесный дружен. Сто милостей, которые хранит Она в себе, воспой: я пламенею, Сто факелов любви во мне горит. Воспой и эту мраморную шею: От этого кумира не спасти Меня, склоняющегося пред нею. Пой о красотах Млечного Пути, О полюсах — о правом и о левом,— Способных мне блаженство принести. И пой мне о руках, что королевам Под стать, когда их легкие персты Тебя встревожат сладостным напевом. Но о сокрытой доле красоты Не пой мне, лютня, я прошу, не надо! Не пой о том, к чему летят мечты. Но пой мне, как бессмертная отрада Стремится ввысь, раскрыв свои крыла,— И не страшна ей ни одна преграда; Как сердце у меня она взяла, И как порой она меня терзала — Лицом грустна, душою весела. Но если песнь такую, как пристало, Не сможешь ты найти в своей струне, Тебя жалеть я буду столь же мало, Сколь мало у нее любви ко мне.

ПЬЕР РОНСАР

СТАНСЫ

Если мы во храм пойдем, Преклонясь пред алтарем, Мы свершим обряд смиренный, Ибо так велел закон Пилигримам всех времен Восхвалять творца вселенной. Если мы в постель пойдем, Ночь мы в играх проведем, В ласках неги сокровенной, Ибо так велит закон Всем, кто молод и влюблен, Проводить досуг блаженный. Но как только захочу К твоему припасть плечу, Иль с груди совлечь покровы, Иль прильнуть к твоим губам,— Как монашка, всем мольбам Ты даешь отпор суровый. Для чего ж ты сберегла Нежность юного чела, Жар нетронутого тела,— Чтоб женой Плутона стать, Чтоб Харону их отдать У стигийского предела? Час пробьет, спасенья нет, Губ твоих поблекнет цвет, Ляжешь в землю ты сырую, И тогда я, мертвый сам, Не признаюсь мертвецам, Что любил тебя живую. Все, чем ныне ты горда, Все истлеет без следа — Щеки, лоб, глаза и губы. Только желтый череп твой Глянет страшной наготой И в гробу оскалит зубы. Так живи, пока жива, Дай любви ее права,— Но глаза твои так строги! Ты с досады б умерла, Если б только поняла, Что теряют недотроги. О, постой, о, подожди! Я умру, не уходи! Ты, как лань, бежишь тревожно!.. О, позволь руке скользнуть На твою нагую грудь Иль пониже, если можно!

* * *

Ко мне, друзья мои, сегодня я пирую! Налей нам, Коридон, кипящую струю. Я буду чествовать красавицу мою, Кассандру иль Мари, — не все ль равно, какую Но девять раз, друзья, поднимем круговую,— По буквам имени я девять кубков пью. А ты, Белло, прославь причудницу твою, За юную Мадлен прольем струю живую. Неси на стол цветы, что ты нарвал в саду, Фиалки, лилии, пионы, резеду,— Пусть каждый для себя венок душистый свяжет. Друзья, обманем смерть и выпьем за любовь! Быть может, завтра нам уж не собраться вновь. Сегодня мы живем, а завтра — кто предскажет?

* * *

Ах, чертов этот врач! Опять сюда идет! Он хочет сотый раз увидеть без рубашки Мою любимую, пощупать все: и ляжки, И ту, и эту грудь, и спину, и живот. Так лечит он ее? Совсем наоборот: Он плут, он голову морочит ей, бедняжке, У всей их братии такие же замашки. Влюбился, может быть, так лучше пусть не в Ее родители, прошу вас, дорогие,— Совсем расстроил вас недуг моей Марии! — Гоните медика, влюбленную свинью. Неужто не ясна вам вся его затея? Да ниспошлет господь, чтоб наказать злодея, Ей исцеление, ему — болезнь мою.

ВЕРЕТЕНО

Паллады верный друг, наперсник бессловесный, Ступай, веретено, спеши к моей прелестной! Когда соскучится, разлучена со мной, Пусть сядет с прялкою на лесенке входной, Запустит колесо, затяиет песнь, другую, Прядет — и гонит грусть, готовя нить тугую. Прошу, веретено, ей другом верным будь, Я не беру Мари с собою в дальний путь. Ты в руки попадешь ие девственнице праздной, Что предана одной заботе неотвязной: Пред зеркалом менять прическу без конца, Румянясь и белясь для первого глупца,— Нет, скромной девушке, что лишнего не скажет, Весь день прядет иль шьет, клубок мотает, вяжет С двумя сестренками, вставая на заре, Зимой у очага, а летом во дворе. Мое веретено, ты родом из Вандома, Там люди хвастают, что лень им незнакома, Но верь, тебя в Анжу полюбят, как нигде. Не будешь тосковать, качаясь на гвозде. Нет, алое сукно из этой шерсти нежной Она в недолгий срок соткет рукой прилежной; Так мягко, так легко расстелется оно, Что в праздник сам король наденет то сукно. Идем же, встречено ты будешь, как родное, Веретено, с концов тщедушное, худое, Но станом круглое, с приятной полнотой, Кругом обвитое тесемкой золотой. Друг шерсти, ткани друг, отрада в час разлуки, Певун и домосед, гонитель зимней скуки, Спешим! В Бургейле ждут с зари и до зари. О, как зардеется от радости Мари! Ведь даже малый дар, залог любви нетлепной, Ценней, чем все венцы и скипетры вселенной.

* * *

Едва Камена мне источник свой открыла И рвеньем сладостным на подвиг окрылила, Веселье гордое мою согрело кровь И благородную зажгло во мне любовь. Плененный в двадцать лет красавицей беспечной, Задумал я в стихах излить свой жар сердечный, Но, с чувствами язык французский согласив, Увидел, как он груб, неясен, некрасив. Тогда для Франции, для языка родного, Трудиться начал я отважно и сурово. Я множил, воскрешал, изобретал слова — И сотворенное прославила молва. Я, древних изучив, открыл свою дорогу, Порядок фразам дал, разнообразье — слогу, Я строй поэзии нашел — и, волей муз, Как Римлянин и Грек, великим стал Француз.

* * *

Природа каждому оружие дала! Орлу — горбатый клюв и мощные крыла, Быку — его рога, коню — его копыта, У зайца — быстрый бег, гадюка ядовита, Отравлен зуб ее. У рыбы — плавники, И, наконец, у льва есть когти и клыки. В мужчину мудрый ум она вселить умела, Для женщин мудрости Природа не имела И, исчерпав на нас могущество свое, Дала им красоту — не меч и не копье. Пред женской красотой мы все бессильны стали, Она сильней богов, людей, огня и стали.