ВОКЛЕН ДЕ ЛА ФРЕНЕ
ИДИЛЛИИ
* * * Амур, в молчанье лук бери; Там лань моя, моя дикарка При свете утренней зари Выходит за ограду парка. Вот на лужайке легкий след! Не промахнись, готовься смело, Нацель ей в сердце арбалет, Чтоб посмеяться не посмела. Ты слеп, стрелок! Твоя вина: Ты метко целился, и что же? Она свободна, спасена, А я лежу на смертном ложе. * * * На мягких травах, на лилеях Мою Филиду сон лелеял, А возле милого чела, Иной не ведая заботы, Играли резвые эроты, Ласкались нежные крыла. Красой младенчески воздушной Я любовался простодушно, Но мне шепнул рассудок тут: Зачем, безумный, время тратишь? Ты дорогой ценой заплатишь, Не воротить таких мипут. И вот беззвучно, бессловесно Я наклонился к пей, прелестной, И алых губ коснулся я — С тем наслаждением блаженным, Что только душам совершенным Подарят райские края. МАРК ПАПИЙОН ДЕ ЛАФРИЗ
* * * Мой друг Шапле, тебе ль успех не привалил? Не ты ли переспал с возлюбленной моею? Ты послан, чтобы мне Амур не сел на шею, Чтоб вере в господа я посвятил свой пыл. Но, как ни поверни, Амур мне все же мил: Когда, потупив взгляд, я в церкви цепенею, Я вспоминаю вновь любовные затеи, И сердце усмирить мне не хватает сил. Уставясь вверх, шепчу: «Когда бы мне за веру Всевышний даровал сладчайшую Венеру, Я б не стеснялся с ней, чтоб не прослыть глупцом!» Судачит весь приход, как страстно крест целую, Как рьяно я молюсь с восторженным лицом. Но им и невдомек, каких святых зову я.
Альбрехт Дюрер. Прогулка. Ок. 1496–1498 гг. Гравюра на меди
* * * Неужто никогда, пройдя круги невзгод, Не поплыву к любви рекой неторопливой, Легонько теребя волос твоих извивы, Покусывая твой гвоздично-алый рот. Давая ощутить мужского тела гнет, Сжимая ртом сосцы — как две тугие сливы, Касаясь языком ресниц твоих ревнивых И чувствуя рукой, как кровь в тебе течет. Неужто никогда не слышать, опьянев, Как нега изнутри мурлычет свой напев, И не сжимать тебя в объятьях, дорогая, Ловя на ощупь дрожь округлого плеча, И вдосталь не испить из сладкого ключа, Шалея, горячась, паря, изнемогая? * * * В чем дело? Ты меня считаешь дураком? Стремительную страсть, шальную без оглядки, Пытаешься унять то поцелуем кратким, То словом ласковым, то вежливым кивком. Мы на людях. Ну как обнять тебя тайком? Они глядят на нас — так поиграем в прятки. Беседовать начнем, изучим их повадки И усыпим их слух пристойным пустяком. Когда беседа их пойдет сама собой, Используем хоть миг, дарованный судьбой, И напрямик пойдем стезею наслаждений! Взирая на гостей с бесстрастьем старика, Я глазом не моргну, когда моя рука В восторге ощутит тепло твоих коленей. ГИЙОМ ДЮ БАРТАС
ИЗ ПОЭМЫ «НЕДЕЛЯ, ИЛИ СОТВОРЕНИЕ МИРА»
ДЕНЬ ПЕРВЫЙОтрывок
Несет прохладу ночь, дневной смиряя зной, И нивы освежив и небеса росой, Отдохновение дарует нам, усталым, Заботы наши скрыв под черным покрывалом. Распахивает ночь широкие крыла, И весь безмолвный мир их тень обволокла, И льется тишина и ласка струй дремотных По жилам и костям натруженных животных. О ночь, нам без тебя не жизнь была бы — ад, Где жажда и тоска, где горести царят, Где тысячи смертей, где мукам нет предела, Где и душа страдать обречена и тело. …………….
Тому, кто осужден за грех на тяжкий труд, На поиски в горах каких-то ценных руд, И тем, кто у печей стоит, подобных аду, Всем горестным сердцам дарует ночь отраду. И тем, кто борется с напором быстрины, Влача на бечеве груженые челны, Вдоль пенных берегов шагая до упаду,— На жестком сеннике дарует ночь отраду. И тем, кто в дни страды руно равнин стрижет, Кто падает без сил в конце дневных работ, Усладу ночь дарит в объятиях подруги, Дает забыть во сне усталость и недуги. Когда приходит ночь, когда весь мир почил Под сенью влажною огромных черных крыл, Лишь дети новых Дев бессонны в эту пору, Они устремлены к небесному простору, Они ведут людей за облачный покров, Взмывая на крылах своих летучих строф. ДЕНЬ ВТОРОЙОтрывок
Поклон тебе, земля, вместилище плодов, Здоровья, злаков, руд, народов, городов, Земля-кормилица, о, как ты терпелива! В недвижности своей ты хороша на диво, Благоуханная, одетая в наряд, Где вытканы цветы и ленты рек пестрят. Поклон тебе, земля, о корень сокровенный, Стопа животного — его зовут вселенной, Избранница небес, подножие дворца, Чьих ярусов не счесть, чьей выси нет конца. Поклон тебе, сестра и мать царя природы, Владычица всего: огни, ветра и воды Подчинены тебе. Как ярко озарил Тебя простор небес сиянием светил, И солнечный огонь, плывя по небосводу, Струит сквозь облака свой жар тебе в угоду, И, остужая зной, доносится с морей То ласковый зефир, то яростный борей, Вода морей и рек тебя омыла щедро, По венам, словно кровь, в твои струится недра. Мне горько сознавать, что лучшие из нас Тебя, моя земля, не жалуют подчас, Ведь лучшие умы считают, что зазорна Работа пахаря и тех, кто сеет зерна, Что участи такой достоин лишь глупец, Чьи руки словно сталь, а разум как свинец. СОНЕТ О ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЕ ДАВИДА Победа над собой — нелегкая победа: Труднее одолеть себя, чем сто врагов. Коль с плотью ты своей сразиться не готов — То слава далека, ты это твердо ведай. Давид, что победил хвастливого соседа, Прославился везде, герой былых веков. Но все же, раб страстей, он шел стезей грехов И на себя навлек неосторожно беды. О, если бы Давид боролся сам с собой И победил себя, характер свой крутой — Тогда бы я сказал: «Сему примеру следуй!» Он лавры заслужил, венчавшие его, Но было бы славней иное торжество — Победа над собой… Трудна сия победа! АГРИППА Д'ОБИНЬЕ
ТРАГИЧЕСКАЯ ПОЭМАЛЕЗВИЯОтрывок
Да разве это бой! Там грудь броней прикрыта, Там сталь поверх одежд — надежная защита, Здесь отбиваются лишь криком да рукой, Один вооружен, но обнажен другой. Попробуй рассуди, кто доблестней, достойней, Тот, кто разит клинком, иль жертва этой бойни. Здесь праведник дрожит, здесь горлопанит сброд, Невинного казнят, преступнику почет. К позору этому причастны даже дети, Здесь нет невинных рук, здесь все за кровь в ответе. В темницах, во дворцах, в особняках вельмож, Везде идет резня, гуляет меч и нож, И принцам не уйти, не спрятаться в алькове, Их ложа, их тела, их слава в брызгах крови. Святыни попраны, увы, сам государь На веру посягнул и осквернил алтарь. Принцессы в трепете, едва успев проснуться, От ложа прочь бегут, им страшно прикоснуться К изрубленным телам, но не скорбят о тех, Кого не спас приют любви, приют утех. Твой, Либитина, трон окрашен постоянно В цвет бурой ржавчины, как челюсти капкана. Здесь западня — альков, здесь ложе — одр в крови, Здесь принимает смерть светильник у любви. Прискорбный этот день явил нам столько бедствий, Хитросплетения раскрыл причин и следствий И приговор небес. Глядите; стрежень вод Лавину мертвецов и раненых несет, Плывут они, плывут вдоль набережных Сены, Где ядом роскоши торгует век растленный, И нет в реке воды, лишь спекшаяся кровь, Тлетворную волну таранят вновь и вновь Удары мертвых тел: вода людей уносит, Но сталь других разит, их следом в реку бросят. Ожесточенный спор с водой ведет металл О том, кто больше душ в тартарары послал. Мост, по которому зерно переправляли, Сегодня плахой стал в гражданском этом шквале, И под пролетами кровавого моста Зияют гибели зловещие врата. Вот мрачная юдоль, где кровь струится в реки, Юдоль страдания, так зваться ей вовеки. Четыре палача, бесчинствовавших тут, Бесчестие моста на совести несут, Четыре сотни жертв швырнул он водам Сены! Париж! Ей хочется твои разрушить стены; И восемь сотен душ погубит ночь одна, Невинных погребя и тех, на ком вина. Но кто же впереди отары обреченной? Кто первой жертвой стал толпы ожесточенной? Ты оживешь в молве, хотя твой лик в тени, Благочестивою была ты, Иверни. Гостеприимица, защитница для многих Печальных узников, для путников убогих. Был на тебе убор монашеский надет, Но выдал в час резни пурпурных туфель цвет: Господь не пожелал, чтоб лучшая из стада Рядилась под святош, меняла цвет наряда. Спасая избранных, даруя благодать, Не хочет мерзостям всевышний потакать. Но чья там голова? Чье тело неживое? Обмотана коса вокруг скобы в устое Злосчастного моста. И странной красотой Застывший бледный труп мерцает под водой. Он, падая, повис в объятиях теченья, Он к небу взор возвел, как бы прося отмщенья. Паденье длилось миг, но, вверившись судьбе, Покойница два дня висела на скобе, Она ждала к себе возлюбленное тело, К супружеской груди она прильнуть хотела, И мужа волокут. Расправа коротка, В грудь безоружного вонзили три клинка, И вот он сброшен вниз, где мертвая супруга, Качаясь на волнах, ждала на помощь друга. Убитый угодил в объятия к жене, Схватил сокровище — и тонут в глубине. Но триста мертвецов на том же самом месте, К несчастью, лишены такой высокой чести. Убийца, ты вовек не разлучишь тела, Коль души навсегда сама судьба свела. Передо мной Рамо, подвешенный под кроной, Седоголовый Шапп, весь кровью обагренный, А вот возник Брион, столь немощный старик, И малолетний принц к его груди приник, Он старца заслонил с недетскою отвагой. Но этот слабый щит насквозь пробили шпагой. Корабль у пристани отправили на дно, Хоть право убивать лишь времени дано. Покуда в городе на славу шла работа, И Лувр кровавый стал подобьем эшафота, Из окон и бойниц, с балконов и террас На быстрый бег воды взирают сотни глаз, Коль кровь назвать водой. Полунагие дамы, Припав к любовникам, следят развязку драмы! Их возбуждает кровь и трупов голых вид, И каждая ввернуть скабрезность норовит, Им женских жаль волос — мол, пропадут задаром! А ведь дымится кровь и души стали паром. Глядят бездельницы, как здесь, невдалеке Кромсают жен и дев и топят их в реке. Как обесчещенным пронзают грудь стилетом, Чтоб сами падали и верили при этом, Что нелегко на кровь глядеть глазам Творца, Что в миг отчаянья вселяет он в сердца Своей надежды свет. Сарданапал наш мерзкий, Столь переменчивый — то робкий он, то дерзкий, Охрипшим голосом подбадривает сброд, Хоть слабосилен сам, других зовет вперед. Сей доблестный храбрец, страшась всего на свете Среди придворных шлюх сидит в своем Совете. Никчемный он король, зато какой стрелок! Из аркебузы он бегущих валит с ног, Все промахи клянет, но меткостью кичится, В компании честной желая отличиться. Комедию дают в трагический сезон, Что ни лицо — Гнатон, Таис или Тразон. И королева-мать со всей своей оравой Отправилась глядеть плоды резни кровавой. Одна из дам верхом спешит в тот самый миг Двух спасшихся предать и выдать их тайник. Здесь, в сердце Франции, где кровь повсюду вижу, Затеял шумный двор прогулку по Парижу. Нерон в былые дни нередко тешил Рим Ареной цирковой, театром площадным, Совсем как в Тюильри иль, скажем, в Бар-ле-Дюке, В Байоне иль в Блуа, где затевают штуки Такие, как балет, турнир иль маскарад, Ристанья, карусель, борьба или парад. Нерон, сжигая Рим, насытил нрав свой дикий, Как наслаждался он, повсюду слыша крики Отчаявшихся толп, дрожащих пред огнем, Несчастие других лишь смех рождало в нем, Все время раздувал он пламя для острастки, Чтобы на пепле жертв владычить без опаски. Когда огонь вполне насытился бедой, Властитель ублажил народ несчастный свой, Найдя виновников: он их припас заране. И вот извлечены из тюрем христиане, Они чужим богам стать жертвою должны, Быть искупителями не своей вины. В часы вечерние на пышном карнавале Зевакам напоказ несчастных выставляли И на глазах толпы, в угоду божествам, Швыряли их в огонь и в пасть голодным львам. Так и во Франции пожаром сотен хижин Был вознесен тиран, а нищий люд унижен. В горящих хижинах отчаянье царит, Но деспот восхищен: «Как хорошо горит!» Народ не видит зла, мошенникам доверясь, Их кормит, а винит в своих несчастьях ересь. И ты, христианин, за глад и мор ответь, Ты землю превратил в железо, небо — в медь. * * * О, сжальтесь, небеса, избавьте от напасти, Пучина, смилуйся, смири свой грозный вал, Он смертным холодом уже сердца обдал, Так пощадите ж тех, чьи судьбы в вашей власти! Корабль трещит по швам, не выдержали снасти, Увы, надежды нет, последний рвется фал, Ветрила рухнули, все ближе зубья скал, В чьей гордой красоте зловещий знак несчастий. Превратности судьбы зыбучи, как пески, Рыданья, словно гром, как вихри — вздох тоски, Надежды тщетные подобны зыбкой пене. Где любящих сердца, превозмогая страх, Плывут почти без сил в бушующих волнах Навстречу гибнущим, молящим о спасенье. * * * Ронсар! Ты щедрым был, ты столько дал другим, Ты одарил весь мир такою добротою, Весельем, нежностью, и мукой, и тоскою, И мы твою любовь, твою Кассандру чтим. Ее племянницу, любовью одержим, Хочу воспеть. Но мне ль соперничать с тобою? Лишь красоту могу сравнить одну с другою, Сравнить огонь с огнем и пепел мой с твоим. Конечно, я профан, увы, лишенный знанья И доводов. Они полезны для писаиья, Зато для нежных чувств они подчас не впрок. Восходу я служу, а ты вечерним зорям, Когда влюбленный Феб спешит обняться с морем И повернуть свой лик не хочет на восток. * * * Мила иному смерть нежданная в бою, От пули, от меча, кинжала иль картечи, Кончина славная среди кровавой сечи, Где та ж судьба грозит оставшимся в строю. Мила другому смерть в постели, не таю, И суетня врачей, потом — над гробом речи, И вопли плакальщиц, и факелы, и свечи, И склеп на кладбище, и уголок в раю… Но не прельстит меня нимало смерть солдата: Ведь в наши времена его ничтожна плата. В кровати смерть скучна, она — удел ханжей. Хочу я умереть в объятиях Дианы, Чтоб в сердце у нее, от горя бездыханной, Воспоминания воздвигли мавзолей. * * * Один солдат был пулею сражен, И смерть его была не за горами. Мы собственными видели глазами, Как он страдал, упав на бастион. Струилась кровь, и раздавался стон, В агонии он скрежетал зубами, Моля, чтоб мы его добили сами… Был ни живым, ни мертвым брошен он. И у меня зияет в сердце рана, Что нанесла жестокая Диана. Как описать мучения мои? Я знаю, смерть мне эта рана прочит… Добить меня прекрасная не хочет, И вот ни жив, ни мертв я от любви. * * * В неровных бороздах убогие ростки До срока родились, но холод грянул снова, Чтоб с юной красотой расправиться сурово, И вновь пришла зима природе вопреки. Для чахлой поросли морозы нелегки, Но ей на выручку прийти метель готова, Укроет белизна надежного покрова И вдосталь напоит весною колоски. Надежды любящих — ростки хлебов зеленых, Обида и разлад, как изморозь на склонах, Когда погожий день еще за тучей скрыт. Таится блеск весны под сумрачною тенью, Размолвки любящих приводят к примиренью, А гневная гроза возврат любви сулит. * * * Рыданья горестные, вздох печали И слезы, застилающие взор,— В них боль моя, обида и укор, Они мои мученья увенчали. Надежды призрачные, как вначале, Смятенье мыслей и страстей раздор,— Агонии моей наперекор Все эти чувства вновь затрепетали. Ты слышишь, небо, мой посмертный стон, Он сдавлен горем, смертью заглушён, Ты покарай раскаяньем Диану. За то, что навязала мне вражду, Желала, чтобы я сгорел в аду, И нанесла мне гибельную рану! * * * На строгий суд любви, когда меня не станет, Мое истерзанное сердце принесут, Кровоточащий ком, обугленный, как трут, Свидетельство того, как беспощадно ранят. Перед лицом небес несчастное предстанет, Где отпущение лишь праведным дают, Оно всю боль свою слепой Любви на суд Представит, а тебя в ответчицы притянет. Ты скажешь: это все Венера, все она И озорник Амур… мол, не твоя вина. Но ведь на них валить — нехитрая наука. Смертельный этот жар сама ты разожгла, И если Купидон пустил стрелу из лука, Твоя зеница — лук, твой быстрый взор — стрела. * * * Как, я изменчив? Мненье ложно, Моя привязанность крепка. Скажите лучше: разве можно Построить зданье из песка? Вас холодность моя тревожит? О, я всегда гореть готов, Но ведь огонь пылать не может, Коль не подкладывают дров. Ну, что поделаю я с вами? Вы охлаждаете мой пыл… Поджечь не может льдину пламя, А растопить — не хватит сил. Сырое дерево способно Дымить, а не огонь питать. И тело впрямь душе подобно, И госпоже слуга под стать. Рассеяться успели грезы… Как заливает дождь костер — Так погасили в сердце слезы Пожар, пылавший до сих пор. Когда любил я беззаветно — Смеялись вы, меня дразня. Когда ж увидел: чувство тщетно,— Вы обвиняете меня! Я вижу: вам для развлеченья Была нужна моя любовь. Мои жестокие мученья Вы смаковали вновь и вновь. Вас разлюбить решил я, знайте, Решил избавиться от мук. Ну что же, на себя пеняйте: Ведь это — дело ваших рук! * * * Ни молния, ни зной не тронут стебелька Прижавшейся к земле ползучей повилики, Вовек не поразит сей гнев небес великий Былинки тоненькой и нежного цветка. Но кедр, уткнувшийся вершиной в облака, Но стены крепостей и скал высоких пики От бурь и войн дрожат, и гордому владыке Грозит Юпитера разящая рука. К примеру вспомните того, кто, как хозяин, Топтал несчастный край от Сены до окраин. Другой всю Францию возвел на эшафот, Он солнцу господин, ему покорны луны. Так всякий, вознесясь, нисходит в свой черед, Покорно следуя за колесом фортуны. * * * Осточертело мне транжирить мой досуг, Свободу продавать мне больше неохота, На что-то уповать и ублажать кого-то, Во имя долга быть одним из верных слуг. Мне больше по душе пустынный горный луг, Ночлег под скалами и мрак под сводом грота, Густая сень лесов, где нега и дремота, Где столько отзвуков рождает калздый звук. Принцесс увеселять и принцев надоело, И даже мой король, который то и дело Мне дарит милости, увы, постыл и он. От почестей и ласк держаться бы подале, Не надо их совсем, уж лучше быть в опале, Чтоб не кричал никто, что я хамелеон. НАДГРОБНЫЕ СТИХИ ТЕОДОРА АГРИППЫ Д'ОБИНЬЕ НА СМЕРТЬ ЭТЬЕНА ЖОДЕЛЯ, ПАРИЖАНИНА, КОРОЛЯ ТРАГИЧЕСКИХ ПОЭТОВ Когда Жодель пришел, оставив наши стены, Еще от смертных мук бессилен и разбит, Когда подземных царств ему открылся вид, Он с облегчением вздохнул от перемены. Он Ахеронт нашел приятней нашей Сены, Парижа нашего приятнее — Аид: Хоть этот порт черней, но все ж не так смердит, Как жизнь там, наверху, и все ее измены, Харон берет его в свой погребальный челн, И говорит Жодель, плывя во мраке волн: «Нельзя ль мне утонуть, чтобы скончаться снова. И столь же выгадать еще один разок, Как в этот первый раз?» Но больше он не мог Переменить жилье для счастия двойного. К КОРОЛЮ
Ваш пес в опале, сир. Под ним холодный пол, А некогда он спал сладчайшим сном в постели. Он преданность свою вам выказал на деле, Среди придворных он предателей нашел. На вашей службе он вынослив был, как вол, И перед ним враги от ужаса немели. Теперь он бит, его не кормят по неделе. Неблагодарность, сир, горчайшее из зол. За ловкость, молодость вы так его любили. Теперь же он презрен. Уже другие в силе. Коварством, злобой он теперь терпим едва. Он брошен. Перед ним все двери вдруг закрыты. Вы травите его, но знайте, фавориты: За верность плата всем, всем будет такова. УТРЕННЯЯ МОЛИТВА Восходит солнце вновь и огненной короной Сияет в дымке золотой. Светило ясное, огонь любви святой, Пронзи потемки душ стрелою раскаленной, Погожим днем нас удостой. Но солнце всякий раз становится смиренней, Смежает свой слепящий взор, Когда над всей землей, поверх долин и гор, Плывет завеса мглы, скопленье испарений, Скрывая голубой простор. Господень ясен лик, но свет его мы застим Густыми тучами грехов, Когда они ползут, стеля сплошной покров, Всплывают над землей, становятся ненастьем, И черный небосвод суров. Нo полог сумрачный колеблется, редеет. Его пробил могучий свет. Бегите прочь, грехи! Нам солнце шлет привет, Оно своим лучом ваш темный рой рассеет, Развеет — и завесы нет. Из праха нам восстать, над мраком, над могилой, Как день из ночи восстает. И если смерть — врата во тьму, то в свой черед Любой погожий день — кончина тьмы унылой. А жизнь над смертью верх берет. ФИЛИПП ДЕПОРТ
* * * Когда я отдохнуть сажусь под тень берез, Амур, отбросив лук, садится на пенечке. Когда пишу стихи — и он кропает строчки. Коль плачу — удержать и он не может слез. Когда пожалуюсь, что много перенес, Предупреждает он: «Знай, это лишь цветочки!» Порою, оторвав полоску от сорочки, Врачует рану мне, что сам же и нанес. Когда невесел я — со мною вместе тужит, И днем и по ночам мне провожатым служит, В сражении щитом прикроет иногда. Куда б я ни пришел — его увижу вскоре. Охотно делит все: и радости и горе. Короче — он со мной повсюду и всегда. * * * Бегут за днями дни, как волны в океан, Бесшумно небеса свершают путь извечный. О смертный! Ты в своей гордыне бесконечной Не ведаешь, что жизнь твоя — сплошной обман. Прошелестят года, как ветры дальних стран. Мгновенно пролетит срок жизни быстротечной. Смерть грубо оборвет наш карнавал беспечный, И суеты мирской рассеется туман. Один умрет, как раб, раздавленный судьбою. Другой тоску любви уносит за собою. Блеск славы одному, другому — шум войны. Желаниям людским нет ни конца, ни края. Но для чего, скажи, игра страстей пустая, Коль в землю навсегда вернуться мы должны? * * * Здесь пал Икар, тот молодой смельчак, Вознесшийся в небесные пределы. Он пал! Пучина схоронила тело Среди стихий. Не каждый гибнет так! Блажен, кто к небу сделал первый шаг, В неведомое плыть — безумцев дело. Блажен, чью смерть поэзия воспела, Кто славой победил столетний мрак. Так новую стезю открыла смелость. Ему в безбрежный мир взлететь хотелось, Герой к звездам направить путь посмел. Им жажда подвига руководила. Цель — небеса, а океан — могила. Бывает ли прекраснее удел? * * * О сон, я для тебя все припасу, что надо: Вино из погреба и черный мак из сада. Ты крылья опусти над старой Ализон. Ее веретено останови, о сон! Перст этот скрюченный, дрожащий неужели Не упадет с ее замусленной кудели? Сомкни ее уста, коснись ее очей. До самого утра не дай проснуться ей. А я тем временем пригрею сиротинку, Что рядом с Ализон вздыхает под сурдинку ЖАН ДЕ СПОНД
* * * Но ведь конец придет. Спесивой жизни лик При виде смерти страхом исказится. Под жаром солнц цветок испепелится, И время разорвет наполненный гнойник. Уже давно поник сияющий ночник, Прекрасный свет навеки прекратится, Холстина из-под красок оголится, Бить перестанет редкостный родник. Я видел жар зарниц и зарево кругом, Меня встречал ворча в суровом Небе гром, И грозы грозные в пути меня встречали. Я видел, как в поток преобразился лед, В пустыне на меня без гнева львы рычали. Живи, о человек; но ведь конец придет. * * * Вы смертны, смертные, и смертных порожденье, Вам от рождения до смерти истлевать. Что в тленных сундуках сокровища скрывать? Наследье мертвецов лишь источает тленье. Среди чреды смертей, под плач и пеенопенье Вам траурных одежд не суждено сорвать, И все ж вы смеете страх смерти забывать, В беспамятстве не помня о спасенье. Ужель вам сладки лишь утехи, лишь услады, И сумрак смерти вам столь помрачает взгляды, Что жизнь иную вы не в силах призывать? Все обвинят, но я прощаю вам, беспечным, Вину забвенья. Там, в забвенье смерти вечном, Сумеете на жизнь, на вечность уповать. ВЕНГРИЯ
ПЕТЕР БОРНЕМИССА
* * * Как грустно, что с тобой расстаться должен я, Благословенная Мадьярия моя. О, буду ли я вновь в любимой Буде жить? Проклятый турок взял весь наш мадьярский юг, А немец взял весь Верх, не выпустит из рук. О, буду ли я вновь в любимой Буде жить? От немца чванного мне просто нет житья, Средь турок-нехристей проходит жизнь моя. О, буду ли я вновь в любимой Буде жить? Наскучила мне знать. Все наши господа Ученье божие забыли без стыда. О, буду ли я вновь в любимой Буде жить? Благословенная Мадьярия, прощай, Отныне ты пустой и разоренный край. О, буду ли я вновь в любимой Буде жить? Я Борнемисса Петр, я в замке Хуста был, И там в веселый час я эту песнь сложил. О, буду ли я вновь в любимой Буде жить? БАЛИНТ БАЛАШШИ
ЖУРАВЛЯМ День добрый, журавли, Летящие вдали Туда, к родному краю! Едва замечу вас, Ток слез бежит из глаз, И горько я вздыхаю. Красавица моя! Тебя припомню я — И снова я страдаю. Вы, журавли, вперед Стремите свой полет, В край милый, животворный, К подруге дорогой, Что всей моей душой Владеет так упорно. Вас видя в вышине, Вздохнет ли обо мне, Служившем ей покорно? Чужие здесь места, Я здесь, как сирота, Бреду все мимо, мимо, Я в темное одет, И в сердце вечный след Тоски невыносимой. Я не имею крыл, А то б я воспарил И улетел к любимой. Ты, мой журавль, крылат, Ты мчишься, ветра брат, Садишься, где желаешь, И чистою водой, Холодной, ключевой, Ты жажду утоляешь. Коль под своим крылом Ее заметишь дом, Мой рай ты повидаешь. Журавль, подставь мне грудь, Чтоб на груди черкнуть Ей краткое посланье. Не торопись, прошу. Лишь имя напишу Я ей в напоминанье. Пусть знает, что люблю, Из-за нее терплю Все муки, все страданья. Так пусть господь с высот Здоровья ей пошлет, Пошлет ей долголетья, Так пусть из божьих рук Летят к ней, как на луг, Все блага, как соцветья, Чтоб след ее пророс Кустами ярких роз, Чтоб мог ее воспеть я. Когда, средь битв и бурь, Вдруг надо мной лазурь Прорежет птичья стая, Летящая в края, Где Юлия моя Живет, красой блистая, Кричу я птицам вслед, С крылатыми привет Любимой посылая. * * * Как плачет соловей, Когда его детей Мальчишка вороватый Уносит из гнезда! Как он поет тогда, Отчаяньем объятый! Так, Целия, и ты, Вся в блеске красоты, Оплакиваешь брата. Как россыпь нежных рос Румянец юных роз Весною омывает И роза под росой Блестит, горит красой, Сверкает и пылает, Так Целия от слез Пылает ярче роз И краше расцветает. Как лилия, косой Подрезанная злой, Вдруг падает с откоса, Так Целия чело Склоняет тяжело, На гроб роняя косы, И слезы на очах Горят, блестят в лучах, Как жемчуг или росы. * * * О, как несчастен я! Вся молодость моя Повита хмурой мглою. Как трудно к моему Привыкнуть мне ярму! Оставил за собою Я радость прежних лет, Влеком в пучину бед Печальною судьбою. Осенние леса Сперва кропит роса, В чащобах ветер воет, Потом с деревьев лист Слетает, золотист, А там и снег покроет Росу в лесах сырых, След алых, огневых Сапог моих зароет. Грустят мои глаза, Бежит из них слеза И падает, сияя, И сердце слез полно, Тоской напоено И сетует, рыдая. Я думаю о той, Что так строга со мной, И слезы лью, страдая. Господь, что делать мне? Скажи, в какой стране Искать мне утешенья? Ужель мне так и жить,— Грустить, всегда грустить, Не зная избавленья? Ужели жребий мой — Пройти весь путь земной, Терпя одни мученья? В тоске, за годом год,— Так юность и пройдет. Чем сердце успокою? Уж лучше с журавлем, Родной покинув дом, Осеннею порою Умчаться в край, куда Завистник никогда Не прилетит за мною. И, может быть, сказав «Прости» и убежав На край земли, далече, Моих клеветников, Завистников, врагов Избегну я злоречья. Зачем им будет лгать, Браниться, клеветать, Коль прекратятся встречи? Тебе желаю я Счастливого житья, Любви тебе желаю И не жалею, нет, Что столько отдал лет Одной тебе; мечтаю, Чтоб ты всегда была Здорова, весела; Тебя благословляю. Прости, что согрешил Слуга твой и не скрыл Невольную досаду. Как тяжело сойти Мне с твоего пути, Но знаю: надо, надо. Увижу ль, друг ты мой, Еще хоть раз живой Тебя, моя отрада? Был сокол у тебя, И ты его, любя, На привязи жемчужной, На нитке золотой Всегда несла с собой. Теперь простись с ним дружно, Скажи ему: «Лети!» — И с миром отпусти, И не сердись, не нужно. МОЛЬБА ИЗГНАННИКА Господь, я отдаю Тебе всю жизнь мою, Храни меня в дороге. Тоскуя и скорбя, На одного тебя Покинут я в тревоге. С младенческих годов Твоих щедрот, даров Усердно ожидал я. Как сын отца зовет, Так средь тревог, невзгод К тебе всю жизнь взывал я„ Тебя и нынче чту И лишь на доброту Твою я уповаю, Тобой одним храним, Тобой одним водим, Тебе себя вручаю. Что выгадаешь ты, Разбив мои мечты? Зачем внушать сомненья Мне, сыну твоему Приемному, кому Твой сын принес спасенье? Внемли моей мольбе, В моей судьбе, борьбе Прими и ты участье. Дай знак своей любви, Меня благослови, Пошли немного счастья. Меня не покидай, Надежду мне подай, Мне помоги с охотой, Свободно и светло Мне осени чело Отеческой заботой. Как ты кропишь весной Свои цветы росой, Раскрыв для них объятья, Так, жизнь мою храня, Ты окропи меня Своею благодатью. Чтоб до последних дней В груди все веселей, Все звонче сердце билось, Чтоб вольно я дышал И всюду прославлял Благую божью милость. Пишу я это тут, Где гребни волн несут На берег пены перлы, Пишу все это в год Я тысяча пятьсот Девять-на-десять первый. ЯНОШ РИМАИ
* * * Тяжко, если рядом нет со мною милой, День и ночь вздыхаю, грустный и унылый, Все-то мне постыло, Словно нас навеки небо разлучило. К милой сердце рвется, нет ему покоя, Все бы любовался я ее красою, А глаза закрою — И во сне ее лишь вижу пред собою. Я дождусь прихода радостного срока, Пусть над ней в дороге бдит господне око, Верю — недалеко День, когда я вновь не буду одиноким. Обойму за плечи трепетной рукою, Свой восторг и нежность перед ней не скрою, На груди укрою И, ее лаская, сердце успокою. ПЕСНЯ СОЛДАТА Полководец, ты правая божья рука. С божьей помощью битва да будет легка, И палаш закален, и кольчуга крепка. Барабан и труба веселят тебя, воин,— Ты на битву шагаешь — и горд и спокоен, И победы над вражеской силой достоин. Смелость верным дарует великий господь, Палашом беспощадным ты будешь колоть, И рубить, и крушить басурманскую плоть. И тебя не покинет всевышнего слово — Ведь врагами поругано имя Христово, Даже смерть не страшна ради дела святого. Сладко сердцу бойца, и отрадно ему: Он победу друзьям принесет, потому Что в сраженье господь помогает ему. С окровавленной сталью, с открытою раной, Он вернется домой, славный доблестью бранной И готовый по-прежнему бить басурмана. Кто не ведает праведной жизни такой, За спиной у других ищет мир и покой — Тот не будет помилован божьей рукой. Не оставь нас, господь, отврати непогоды, Щедрой жатвы пошли в эти трудные годы. Да придет к нам веселье, да минут невзгоды. ПОРЧА И УБАВЛЕНИЕ ВЕНГЕРСКОЙ НАЦИИ Мой бедный, мой родной, мой гибнущий народ! Побед не знаешь ты уже который год,— Ты плачешь, ты скорбишь — и гаснет славный род: К спасенью ни одна дорога не ведет. С насмешкой говорят о доблести венгерской, И больше не снискать почета саблей дерзкой. И негодяй кривит лицо улыбкой мерзкой Над именем твоим иль пышет злобой зверской. Надежда Венгрии, дворянские сыны, Для славных подвигов отныне не нужны: Чужие люди есть венгерский хлеб должны,— Любой из них подлей и хуже сатаны. Ограблены твои прекрасные равнины, От войска твоего не стало половины, Бедна твоя постель — доска взамен перины, И на столе твоем полупусты кувшины. Кто мыслит о твоей трагической судьбе? О венгр, ты одинок. Никто не внял мольбе, И тот, кто мог помочь твоей стране в борьбе, В постыдных кутежах лишь изменил тебе. Ни деньги, ни стада, ни дорогие ткани Уже не привлекут тебя на поле брани — Подобна вся страна кровоточащей ране, И никому не счесть ужасных злодеяний. Родная Венгрия, моей души весна, Всю чашу скорбную со мной испей до дна. И горечь строк моих пусть выразит сполна, Как я люблю тебя и как ты мне нужна.
Альбрехт Дюрер. Танцующие крестьяне. 1514 г. Гравюра на меди
ПОЛЬША
МИКОЛАЙ РЕЙ
* * * Не будь лозиной вербной, коя, смладу, гнута, Тако и вырастает, и всяк с него круто Обойдется, ломая, — что бесплодна, знает; Ее же пнут клюкою и коза глодает. Ты будь древу подобен — гор Ливанских кедру, Благовонный, заслужишь благодарность щедру; Пусть и тень твоя будет густа и пространна, И твоя добродетель тож благоуханна. И, под сенью своею укрыв, кого сможешь, Тем себе во славе, ему ж— в нужде поможешь.
