Рассказы

   - Тебе тогда просто повезло. Мне удалось забраться между этим типом и тобой, иначе осталась бы ты и без денег, и без своей норки. Самка всегда должна избегать дверей, которые перед ней услужливо открывают, особенно если за ними какой-то непонятный субъект или воришка.

   - Всё о чем думает крот-самец, видя свою подругу в капкане, - продолжила жена, совершено проигнорировав моё предупреждение, - это кто завтра подаст ему обед. В страдалице он видит не свою любимую, а кухарку. Самец знает, что как только он доест остаток крекеров и допьёт молоко - и виски - и перед ним встанет вопрос о том, что надо что-то готовить - это уже конченный самец. И подохнет он не с горя, а от своей беспомощности. Надеюсь, ты ещё не забыл день, когда...

   - Не хочу к этому возвращаться, - ответил я сухо, прекрасно понимая, о чём она.

   Она вспомнила, как я высыпал сухие пшеничные хлопья в верхнюю секцию пароварки, налил вниз воду, поставил пароварку на газ и получил на завтрак вместо пропаренного блюда - только пар. Моя жена не могла разговаривать со мной о недотёпах мужского рода, не сваливая все их промахи на мою голову, но это, как я понял из разговоров с друзьями, лишь недостойная уловка, к которой прибегают в спорах все жёны.

   Через пару дней, когда она отправилась на машине к парикмахеру в Торрингтон, я решил тайком исследовать содержимое нашей кладовки и кухни, чтобы в следующий раз, когда она скажет: "Мужчина никогда не знает, где что лежит", удивить её безупречным владением диспозицией всех продуктов. В тот день у нашей кухарки был выходной, и мне пришлось хозяйствовать самому. Я решил исходить из предположения, что мамочка попала в капкан, и я должен приготовить себе обед без помощи всякой самки. Опыт обнаружил, к моему ужасу, что средний муж вполне способен заблудиться на собственной кухне. Возьмем, к примеру, не меня, а гипотетического мужа по имени Джон, у которого жена где-то застряла.

   Войдя на кухню, он будет поражён не только новым для него зрелищем, но и неведомой ему чистотой, а, забредя в кладовую, ахнет при виде всех ящичков и шкафчиков. За первой дверцей, что он потянет, обнаружится не съестное, а лишь полки с пустыми фужерами, бокалами, стаканами и рюмочками, которых, как ему кажется, хватило бы для пятнадцати персон жаждущих виски, шерри, коктейлей, вина и простой воды. За следующей дверцей отдыхают двести тарелок в обществе судков из зелёного стекла. Потом, бледнея, он очутится в окружении страшных деревянных блюд непонятного назначения и чудовищных супниц. Он поймёт, что продолжить подъем ему не по силам, и откроет пару буфетных дверок у самого пола, а там его ждёт засада из шинковок, сбивалок и каких-то предметов, бряцающих грозным железом и звонкой медью. Он опустит руку во тьму пещеры и выудит оттуда вафельницу. Поспешно захлопнув дверцу, он начнёт вытаскивать подряд все ящички, набитые ножами и ложками.

   Тут он поймёт, что надо, наверно, найти холодильник, со временем преуспеет в этом и, беспомощно заглянув внутрь, попадёт пальцем во что-то липкое и холодное. Наконец, он извлечёт на свет божий головку салата в сырной салфетке и два яйца. Яйца почему-то покатятся по кухонному столу, и он сунет их себе в карман.

   Теперь он вспомнит о кофе, но найдёт только полку с изюмом, кукурузной мукой, лапшой, рисом, смесью для торта и пекарским порошком. Тут же рядом обнаружатся ваниль, специи, соус тобаско и бутылка "Уорчестершира". Земля уходит у него из под ног. Через десять минут он всё же найдёт кофе в банке, на которой написано "Кофе", поставит её на стол, снимет крышку и с удивлением обнаружит, что зачем-то кладёт в эту банку два яйца, где они больше не катятся. Он чувствует, что сделал что-то не так, вспоминает, как гениально Христофор Колумб решил задачу устойчивости яйца, тюкает кончиком по столу и получит лужицу желтка с белком. Яйцо, однако, всё равно не будет стоять как ему положено: оно протекает. Муж оставляет второе яйцо в банке с кофе и начинает искать кофейник с ситечком. Это приводит его обратно в тёмные, населённые металлом бездны, где таится вафельница. Там кофейника нет, и он вспомнит, что тот уже давно приказал долго жить, оставив себе на смену юную кофеварку.

   Он совершенно не знает, как обращаться с этой неприступной красавицей, и со вздохом отказывается от кофейного счастья, решив заменить его консервированными персиками. Чтобы добраться до персиков, ему придётся выгрузить на пол семнадцать других банок. Теперь возникает вопрос о том, как открыть персики, и он станет рыскать по всем ящикам, ища открывалку. Найти её он не сможет и смутно вспомнит о существовании в доме электрических открывалок. Обшарив взглядом стены, он замечает "Миксмастера", но тайный внутренний голос шепнёт ему, что класть консервную банку в миксер не надо, это нехорошо... Тут голод пройдёт сам собой.

   Проект сотворения хоть какого-то блюда отвергается, потому что возникает куда более неотложная задача: как избавиться от того мерзкого, что оставило после себя яйцо, чтобы жена после возвращения ничего не заметила. Он пытается убрать треснувшее яйцо, совсем раздавливает его, начинает искать тряпку и находит что-то аккуратно сложенное на спинке стула. Вытерев этим измазанные руки, он развернёт тряпку и обнаружит, что это - её любимый передник. В панике он сгребает разбитое яйцо передником. На столе остаётся размазанный след, и поэтому он выльет стакан воды и протрёт стол передником ещё раз.

   Теперь надо решить, что же делать с передником. Муж, живущий в деревне, просто взял бы лопату и похоронил его где-нибудь за домом, но ведь Джон до мозга костей - горожанин. Ему приходит в голову безумная мысль, что передник можно спрятать в мусорном баке, но смутное понимание полезности вещей сдержит его руку. Он поспешит в гостиную, чтобы сунуть передник в корзину для бумаг, а на задворках его ума уже зреет ужасный порыв смыть следы своей вины. Он вытаскивает передник из корзины, идёт наверх, напускает в ванну горячей воды и топит в ней передник.

   Теперь у него в руках капает комок, который уже никак не высохнет до её возвращения. Увы, каждый муж должен будет искать выход из этой ситуации сам. Иной слабодушный попытается спрятать мокрый передник за плащом в стенном шкафу или даже под чистыми пижамами в комоде. Более смелый, как я, расстелит эту тряпку на радиаторе или подвесит на щипчиках к ванной занавеске.

   Горький опыт научил меня, что невозможно что-то спрятать от женщины, если только она сама это от себя не спрячет. Хозяйка помнит, где лежат разные мелкие штучки, но солидные вещи, вроде вафельницы, кладёт сама не зная куда, и, вдруг обнаружив такой предмет в тайном закоулке, вы так обрадуете её сердце, что она, может быть, простит вам передник. Я бы, впрочем, просто убрал эти семнадцать консервных банок с пола, вытащил бы яйцо из кофе и положил его обратно в холодильник.

МАШИНА, КОТОРУЮ МЫ ТОЛКАЛИ

   Разные сочинители, а среди них Линкольн Стефенс и Гертруда Атертон, живописуют в своих биографиях землетрясения, которые довелось пережить их семьям. Мне о землетрясениях рассказать нечего, потому что моя семья такой беды не знала, но то, что случалось с нами в Колумбусе, стоит, пожалуй, нескольких землетрясений. Никогда не забуду содроганий нашего старого "Рео": заводился он, только если потолкать его изрядный кусок, а потом резко отпустить сцепление.

   Когда-то его мотор раскручивали обычной ручкой, но он прослужил нам столько лет, что соглашался ехать лишь после того, как его потолкают, а потом отпустят сцепление. Одному человеку, конечно, было с этим не справиться, и за дело брались, порой, впятером, а то и вшестером, смотря по тому, какой уклон и можно ли упереться в дорогу ногами. У этой машины сцепление и тормоз находились, почему-то, на одной педали, и если двигатель всё же удавалось запустить, он быстро глохнул, и всё нужно было начинать сначала.

   Моему отцу это расталкивание в печенках сидело: из-за него он часто опаздывал на работу, а машина ему не нравилась, даже когда была новой. Он, как и я, в машинах совершенно не смыслил и не доверял всем маркам подряд, во всяком случае тем, что выпускали лет двадцать или тридцать тому. Мальчишки по дороге в школу могли назвать любой встречный автомобиль: "Томас Флайер", "Файрстон Колумбус", "Стивенс Дерея", "Рэмблер", "Уинстон", "Уайт Стимер" и так далее, но мне эта наука не давалась.

   Изо всех машин меня интересовала, пожалуй, лишь одна: та, что была у чудака по кличке: "Готовьтесь, люди!" Он разъезжал по городу в большом "Красном Черте" с задней дверью. "Готовьтесь, люди!" был старый худой неряха с дикими глазами. Он шатался по городу и ревел глубоким голосом в мегафон любому встречному: "ГОТОВЬТЕСЬ, ЛЮДИ! СТРАШНЫЙ СУД ГРЯДЁТ!" Грозный призыв мог прогреметь в самый неожиданный момент и в самом невероятном месте.

   Помню раз, когда Монтель ставил "Короля Лира" в нашем театре, "Готовьтесь, люди!" вторил своим ревом с балкона визгливому голосу Эдгара, пышным речам Короля и декламациям Шута. Театр был погружен во мрак, громыхал гром, а за кулисами вспыхивали молнии. Нам с отцом так и не удалось дослушать до конца эту сцену, которая звучала примерно так:

   Эдгар: Тому холодно. - О, до-де-до-де, до-де! Спаси тебя Боже от вихрей, звезд разрывающихся и поглощающих... О, как донимает меня злой дух!

   (Раскат грома)

   Лир: Ты отдал всё своим двум дочерям и стал таким?

   "Готовьтесь, люди!": Готовьтесь, готовьтесь!

   Эдгар: Сидел на кочке Пилликок, сидел на бугорке... Ай-ай-ай-ай-ай!

   (Сверкание молнии)

   "Готовьтесь, люди!" Страшный суд грядет!

   Шут: Эта холодная ночь превратит нас всех в шутов и безумцев!

   Эдгар: Берегись злого духа, почитай родителей...

   "Готовьтесь, люди!": Го-товь-тесь!

   Эдгар: Тому холодно!

   "Готовьтесь, люди!": Страшный суд грр-яя-дет!

   Наконец, его выставили за двери, всё еще орущего. Такое в театре тех дней случалось не часто.

   Но вернемся к машине. Одно из моих самых веселых воспоминаний о ней, это когда брат Рой набрал на кухне всяких штуковин, замотал их в брезент, подвесил под машиной и протянул веревочку так, что если ее дернуть, брезент развяжется и все железки с грохотом покатятся по дороге.

   Рой замыслил это мелкое коварство, чтобы напугать отца, постоянно ждавшего, что машина вот-вот взорвется. Всё шло как по маслу. Минуло уже двадцать пять лет, но, честное слово, такого перепуга у меня больше в жизни не было. А случись опять, так и не пережил бы, наверно. Рой дернул за веревочку как раз посередине чудной послеобеденной прогулки по Брайден Роад, не доезжая до Восемнадцатой. Отец снял шляпу, прикрыл глаза и наслаждался прохладным ветерком. Загрохотало так, что и вообразить невозможно: ножи, вилки, открывалки, сковородки, крышки, шинковки, половники и яйцебойки рухнули с одним протяжным громом.

   - Останови машину! - закричал отец.

   - Не могу, - ответил Рой, - у нее выпал мотор.

   - Боже правый! - выдохнул отец, который, конечно, не раз воображал, как такое случается, или, во всяком случае, как оно грохочет, когда случается.

   Увы, в конце концов, нам пришлось возвратиться и всё подобрать, и даже отец мог отличить детали мотора от кухонных штуковин. А моя мама не могла бы отличить, и мама ее мамы - тоже. Моя мама, например, думала, что опасно ездить на машине без бензина: от этого пригорали клапана или что-то в этом роде.

   - Не смейте ездить по городу без бензина! - кричала она нам вслед, когда мы выезжали из дому.

   Бензин, масло и вода были для нее примерно одним и тем же, а жизнь от этого становилась непонятной и полной опасностей. Больше всего она опасалась патефона "Виктролы" - у нас была одна из первых моделей, еще тех дней, когда напевали: "Садись, Джозефина, ко мне в самолет, я твой, Джозефина, отважный пилот..." Она воображала, что "Виктрола" может взорваться, а все объяснения, что в патефоне нет ни бензина, ни электричества, ее больше пугали, чем успокаивали. Она могла лишь предположить, что там внутри запрятан какой-то новоиспеченный непроверенный аппарат, готовый взорваться в любую минуту, из-за чего мы все станем жертвами и мучениками этого Эдисона с безумными глазами. С телефоном она еще кое-как уживалась, но только не во время грозы, когда почему-то всегда снимала трубку с рычага, и та болталась на проводе.

   Эти странные и безосновательные страхи пришли к ней вполне естественно, потому что ее мать прожила свои последние годы в ужасном подозрении, будто электричество капает невидимыми каплями по всему дому. Если выключатель включен, утверждала она, ток течет из пустых патронов. Она ходила по всему дому и вкручивала лампочки, а если они загорались, быстро и с опаской щелкала выключателем на стене и возвращалась к своему шитью, довольная тем, что ей удалось закрыть не только расточительную, но и опасную течь. И ничто на свете не могло разубедить ее в этом.

   А нашего бедного "Рео" ждал ужасный конец. Мы однажды оставили его на улице, где ходил трамвай, слишком далеко от тротуара. Дело было поздно ночью, и на улице было темно. Первый же трамвай, которому наша машина загородила путь, набросился на нее, как терьер на кролика. Он отъезжал и вновь набрасывался на нее немилосердно, отпускал и опять схватывал через мгновение. Шины хлопали и лопались, бамперы грюкали и хрякали, руль вылетел, как призрак, скрывшись, с печальным свистом, в направлении Франклин Авеню, болты и всякие ерундовины разлетались, как искры с огненного колеса. Что это было за зрелище! И сколь печальное для всех (кроме кондуктора трамвая, который был просто убит)! Кое-кто падал ниц и рыдал.

   Именно эти рыдания и расстроили нашего дедушку. Всё перепуталось у него в голове. Машин или чего-то такого он никогда и не видел, а по общей суматохе и рыданиям решил, что кто-то умер, и разубедить его было невозможно. Целую неделю мы пытались отвлечь его, но он упорно твердил, что грех, стыд и позор для семьи так долго откладывать похороны.

   - Да никто не умер, это нашу машину раздавили! - кричал ему мой отец, в тридцатый раз пытаясь объяснить старику, что случилось.

   - Он напился? - спросил дед сурово.

   - Кто напился? - переспросил отец.

   - Зенас, - ответил дед.

   Теперь он нашел имя для покойника: это был его брат Зенас, который и в самом деле помер, но не от того, что водил машину в состоянии опьянения. Зенас умер в 1866 году. Когда началась гражданская война, это был чувствительный поэтического склада юноша двадцати одного года, и он решил податься в Южную Америку - "просто, - как писал он оттуда, - пока всё это здесь не кончится". Вернувшись после войны он подхватил хворь, от которой в тот год сохли каштаны, и отдал Богу душу. Это был единственный случай в истории, когда к больному вызвали агронома для опрыскивания, и наша семья очень переживала: ведь больше ни один человек в Соединенных Штатах не заболел этим растительным недугом.

   Так вот теперь, когда дедушка, так сказать, понял, кто же умер, с ним стало очень трудно жить в одном доме, как будто ничего не случилось. Он бушевал и грозил пожаловаться в Комиссию по здравоохранению, если тотчас не устроят похорон. Мы понимали, что что-то нужно делать, и, наконец, уговорили приятеля отца Джорджа Мартина вырядиться в костюм восьмидесятых годов и назваться дядюшкой Зенасом, чтобы успокоить помутившийся разум дедушки. Самозванец был франтоват и внушителен, с бачками и высокой бобровой шапкой, будто сошел с дагерротипного снимка Зенаса в нашем альбоме. Никогда не забуду той ночи сразу после ужина, когда Зенас вошел в нашу гостиную. Дедушка топал взад и вперед, высокий и ястребоносый. Вошедший протянул навстречу старику обе руки.

   - Глем! - воскликнул он.

   Дедушка медленно обернулся, посмотрел на незваного гостя и фыркнул.

   - Ты кто такой? - спросил он глубоким раскатистым голосом.

   - Я - Зенас! - воскликнул Мартин. - Братишка твой Зенас, здоровый, как скрипочка, и веселый, как доллар!

   - Братишка ты, черта лысого! - прорычал дед. - Зенас помер от каштановой хвори еще в шестьдесят шестом.

   Дедушку иногда озаряли внезапные и совершенно неожиданные моменты кристального сознания, повергавшие нас в смущение пуще его чудачеств. В тот вечер, еще перед тем, как пойти спать, он понял, что у нас разбили машину и что именно из-за этого в доме весь переполох.

   - Папа, она вся рассыпалась на куски, сказала ему моя мама и очень выразительно изобразила происшествие.

   - Я так и знал, - проворчал он. - Я ведь говорил вам тогда: покупайте "Поп-Толедо".

На Обочине Неба

  Когда Чарли Дэшлер объявил, что собирается жениться на Дороти, друзья предупредили его: "Зайдёт у тебя ум за разум!", на что Чарли, любивший порой щегольнуть рифмочкой, заметил: "Не сразу, не сразу, а фраза за фразой". Странный, надо сказать, ответ, а всё потому, что Дороти еще с пяти лет привыкла кончать предложения, начатые другими. Иногда она кончала их неправильно, что раздражало говорившего, а иногда правильно, что раздражало его еще больше.

  Вот, например, гость их семейства начинал: "Когда Уильям Говард Тафт был..."

  - Президентом! - раздавался восторженный писк Дороти.

  Говоривший, может быть, действительно хотел сказать "Президентом", а, может быть, он хотел сказать "молод", а, может быть, "Председателем Верховного суда Соединенных Штатов". Как бы то ни было, гость спешил надеть шляпу и удалялся. Подобно большинству мам и пап, родители Дороти не сознавали, как досаждают другим манеры их доченьки. Скорее всего, они считали ее забавной или даже необыкновенной умницей. Быть может, еще в раннем детстве, когда мама позвала: "Давай, Дороти, поешь...", а та вставила: "шпинат, радость моя", мама тут же позвонила папе в контору и рассказала ему об этом, а он пересказал это в тот же день всем встречным-поперечным, и на другой день, и на другой день за другим днем.

  Дороти подросла и стала прехорошенькой, а потому еще опаснее. Молодых людей тянуло к ней, как мух на мед. Чувства в них бурлили, но ум тупел. Ей было уже почти восемнадцать, а она всё поучала: "Не "позжее", милый, а "позднее" - "позжее" ты меня большее не увидишь". Обожатели терпели, не в силах вырваться из пут ее чар, но время шло, а поскольку ее интересы оставались скорее ментальными, чем сентиментальными, путы потихоньку слабели, и они уплывали к не столь требовательным, пусть и не столь грамотным подругам.

  Чарли Дешлер был, однако, человеком стремительным, готовым сбить с ног любого, кто бы ни стал на его пути, так что он обручился с Дороти и женился на ней в мгновение ока, не слушая никаких отговоров и считая их лишь проявлениями ревности. Поэтому о Дороти он не знал почти ничего, кроме того, что она хороша и ясноглаза, и ему желанна.

  Став женой, Дороти обрела простор для применения своих талантов: она пристрастилась исправлять рассказы Чарли. Он много путешествовал, многое повидал и чудесно обо всём рассказывал. Дороти, пока была невестой, жадно слушала его истории, а поскольку ничего подобного в ее жизни не случалось, она не могла понять, когда он ошибался относительно времени или места, или лица. Поэтому изредка поправляя форму глагола, она особенно не докучала. Чарли говорил правильно и уж, конечно, "позжее" и "позднее" не путал: вот еще одна причина, почему он не раскусил Дороти сразу.

  После женитьбы я не заходил к ним довольно долго, потому что любил Чарли, и мне было бы горько увидеть, как он приходит в чувство от наркоза ее чар и начинает ощущать первую боль реальности. Когда же я, наконец, зашел к ним, то обнаружил всё, чего опасался. За обедом Чарли стал рассказывать об их совместной поездке на машине, но я так и не понял, куда они поехали и в каких городах побывали, потому что не успевал Чарли открыть рот и сказать: "На следующий день мы выехали рано и проехали двести миль до Фэрвью...", как Дороти поправляла его: "Я бы не сказала, что мы выехали рано, потому что мы выехали не так рано, как в первый день, когда мы встали около семи. И проехали мы сто восемьдесят миль, потому что я посмотрела на счетчик, когда мы отправились".

  - Ну, во всяком случае, когда мы добрались до Фэрвью, - пытался продолжить Чарли, но Дороти его останавливала: "Разве мы доехали в тот день до Фэрвью, милый?" Дороти никогда не говорила Чарли, что он не прав, а спрашивала, не могло ли быть иначе, но значило это одно и то же, потому что, если он отвечал: "Я совершенно уверен, что доехали", она возражала: "Нет, это был не Фэрвью, мой милый" (она называла "милыми" всех, с кем не соглашалась).

  Пару раз, когда я навещал их или когда они заходили ко мне, Дороти позволяла Чарли дойти до самого важного места какого-нибудь интересного происшествия и тогда, как подскочивший сзади игрок, лихо подсекала его у самой линии ворот. А для нервов и ума это ведь самое страшное.

  Некоторые мужья, когда жены перебивают их, выходят из игры благодушно и даже с гордостью и позволяют им закончить рассказ, но это мужья - уже потерпевшие поражение. А Чарли поражений не признавал, но от подножек жены утрачивал интерес к таким разговорам и начинал понимать, что с этим надо что-то делать.

  Тут он нашел совершенно замечательный выход: в конце второго года супружества, когда к ним приходили гости, Чарли вдруг начинал затейливый рассказ о сне, который он видел, зная, что Дороти не станет поправлять его собственные сны. Сны были единственной частью жизни, принадлежавшей только ему.

  - Мне казалось, что я веду самолет, - говорил он, - сделанный из кусков проводов и старой кожи. Взлетев в спальне, я хотел направить его к Луне, но на полпути к Луне мне встретился некто, похожий на Деда Мороза, только одет он было почему-то в форму таможенника. Он подал мне знак остановиться: он тоже летел в самолете из телефонных проводов. Поэтому я повернул к облаку.

  - Здесь, - сказал он мне, - вам запрещено пролетать к Луне, если вы тот самый человек, который придумал свадебный торт.

  Тут он показал мне торт в форме жениха и невесты в момент венчания: маленькие фигурки жениха, невесты и священника из крутого теста были прочно заделаны в вафельный круг с хрустящей корочкой. ...И так далее.

  Любой психиатр сказал бы вам, что Чарли на верном пути к безумию в форме мономании. Нельзя ведь жить в фантастическом мире снов ночь за ночью, день за днем и сохранить разум. Материальная сущность жизни Чарли потихоньку таяла, и он переселился в мир теней. А поскольку мономания такого рода часто приводит к повторению одного и того же рассказа, воображение Чарли скудело и, в конце концов, он стал повторять несчетное число раз один и тот же первый сон со странным полетом к Луне на аэроплане из телефонных проводов. Тяжело было смотреть на него, и мы все были глубоко опечалены.

  Месяца через два Чарли пришлось отправить в лечебницу для душевнобольных. Когда его увозили, меня в городе не было, но Джо Фульц, поехавший с ним, написал мне, как было дело. "Там ему, кажется, сразу понравилось, - писал Джо. - Он успокоился, и глаза стали лучше. (В последнее время они были у него дикие и загнанные). Конечно, - продолжал Джо, - он, в конце концов, избавился от этой женщины".

  Через пару недель я заехал в лечебницу навестить Чарли. Он лежал на койке, на большой остекленной веранде, изможденный и похудевший. На стуле у койки сидела она, ясноглазая и жаждущая победы. Я был огорчен, застав ее здесь, так как надеялся, что Чарли, наконец, удалось найти убежище от своей жены. Казалось, он совсем обезумел. Он тут же начал рассказывать о своем полете на Луну и дошел до места, где человек, похожий на Деда Мороза, велел ему остановиться. "Он тоже был в самолете из телефонных проводов, - рассказывал Чарли, - а поэтому я повернул к обочине..."

  - А вот и нет! Ты повернул не к обочине, а к облаку, - бросилась в атаку Дороти. - Там не могло быть никакой обочины, потому что это небо. Значит, ты повернул к облаку.

  Чарли вздохнул, чуть шевельнулся и посмотрел на меня.

  Дороти тоже посмотрела на меня с очаровательной улыбкой.

  - Вот видишь, какой он путаник. Вечно рассказывает эту историю неправильно!

НОЧЬ, КОГДА РУХНУЛА КРОВАТЬ

   Половодье моих ранних дней в Колумбусе, штат Огайо, достигло высшей точки, наверно, в ту ночь, когда у папы рухнула кровать. Об этом, конечно, легче рассказать (но не в пятый или в шестой раз, на что жаловался один мой приятель), чем написать, потому что невозможно передать в достоверности все краски той невероятной ночи, если не опрокидывать стулья, не хлопать дверьми и не лаять собакой.

   Вечером папа решил пойти спать в мансарду подальше ото всех нас, потому что в ней можно было спокойно думать, а мама была очень против. Старая кровать, говорила мама, там еле держится, и если она рухнет, папу может насмерть пришибить тяжелой спинкой. Но отговорить папу было невозможно, и в четверть одиннадцатого он закрыл за собой дверь и поднялся в мезонин по узкой винтовой лесенке. На той кровати обыкновенно спал дедушка, когда жил у нас, но несколько дней назад он куда-то пропал. Он имел привычку исчезать дней на шесть, после чего возвращался в дурном настроении и ворчал, что на федералистов напала целая прорва этих болванов, а у армии на Потомаке всё пойдет коту под хвост.

   Тогда гостил у меня мой нервный кузен Бриггс Билл. Он всё боялся, что вдруг во сне перестанет дышать. Ему втемяшилось, что если он не будет просыпаться ночью каждый час, то задохнется. Поэтому он ставил будильник, чтобы просыпаться каждый час до самого утра, но я уговорил его бросить эти штуки. Он ночевал со мной в одной комнате, и я сказал, что сплю очень чутко, и сразу проснусь, если он перестанет дышать. В первую ночь он устроил мне проверку (я так и знал), и когда по моему ровному дыханию решил, что я уже заснул, начинал надолго задерживать своё дыхание. Но я, конечно, не спал и тут же окликал его. Это немного развеяло его страх, но для верности он всё же поставил склянку с камфарным спиртом на столик у изголовья: если я не разбужу его, и он окажется при смерти, то вдохнет камфару, а камфара, известно, и мертвого поднимет. Бриггс у нас в семействе был не один с заскоком. Старая тетка Мелисса Билл (она умела свистеть, как мужчина, заложив два пальца в рот) жила с предчувствии, что ей суждено умереть на Южной Высокой, потому что она родилась на Южной Высокой, и замуж вышла на этой же улице. А ещё была тетя Сарра Шоф. Та ложилась в страхе, что ночью явится грабитель и зальет ей под дверь хлороформ трубочкой. Чтобы избегнуть такой беды - а она боялась больше хлороформа, чем потерять свои богатства - тетушка всегда укладывала деньги, серебряную посуду и всякие ценности аккуратной стопкой перед дверью своей спальни и оставляла записку: "Это всё что у меня есть. Берите, но, пожалуйста, не пускайте в спальню хлороформ, потому что это всё, что у меня есть." А тетя Грейс Шоф тоже свихнулась на грабителях, но готовилась ко встрече с ними с большей стойкостью. Она была уверена, что грабители забирались в ее дом сорок лет подряд, а то, что ничего в нем не пропало, совсем не доказывало обратного. Она всегда рассказывала, что спугнула их как раз в ту секунду, когда они собирались что-то цапнуть, и запустила им вслед туфлей. Укладываясь спать, она собирала туфли и шлепанцы по всему дому и складывала их в кучу, чтобы были под рукой. Она гасила свет но через пять минут уже вскакивала с криком: "Послушай! Там кто-то стоит!" Муж ее махнул на всё рукой еще в 1903 году и крепко спал или делал вид, что спит. Во всяком случае, он никак не реагировал на ее дерганье и ворчание. Тогда она вставала сама, шла на цыпочках к двери, чуть приоткрывала ее и запускала туфлей с одной ноги в сторону прихожей, а с другой ноги - в другую сторону. Иногда за ночь она разбрасывала всю обувь, а иногда - одну всего одну пару.

   Но я отклонился от замечательного случая той ночью, когда на папу рухнула кровать. К полуночи мы все уже были в постелях. Очень важно, чтобы вы представляли себе, как у нас располагались комнаты, а в них - домочадцы: потому что без этого вы дальше ровным счетом ничего не поймете. В верхней фасадной комнате (прямо под папиной мансардой) находились мама и мой брат Герман, который иногда напевал во сне, чаще всего: "Идем мы по Джорджии маршем" или "Христово воинство, вперед!" Бриггс Билл и я были в комнате рядом, в комнату брата Роя от нас надо было пройти через прихожую, а в прихожей ночевал наш бультерьер Рекс. Я же спал на армейской раскладушке: это была такая штука с ровной средней частью и двумя опускавшимися концами, как у раздвижного стола. Спящему лучше было не сползать на эти концы, когда они были подняты, потому что тогда раскладушка совсем опрокидывалась и захлопывалась со страшным грохотом. Вот это как раз и случилось часа в два ночи. Моя мама первая, вспоминая эту сцену, произнесла фразу: "В ту ночь, когда у папы рухнула кровать".

   Спал я мертвым сном, и разбудить меня было очень непросто (Бриггсу я, конечно, наврал). Поэтому я сообразил, что' случилось, только когда железная раскладушка вывалила меня на пол и сама улеглась на мне. Я, ничуть не пострадав, так и продолжал лежать калачиком, а раскладушка возвышалась надо мной, как балдахин. Я не проснулся - может быть, только чуть-чуть - и опять провалился в сон. Но грохот мгновенно разбудил мою маму в соседней комнате, которая тут же решила, что случилось самое страшное, и большая кровать наверху рухнула на папу. Поэтому она вскрикнула: "Поднимайтесь сейчас же к бедному папочке!" Вот от этого крика, скорее даже не от крика, а от грохота раскладушки, проснулся брат Герман, который спал с ней в комнате. Он подумал, что с мамой припадок и закричал, чтобы успокоить ее: "Мама, ты здорова!" Так они и перекликались несколько раз: "Идите наверх к бедному папочке!" "Мама, ты здорова!" Теперь уже проснулся Бриггс, и я стал смутно понимать, что стряслось, но еще не успел сообразить, что лежу под раскладушкой, а не на ней. Бриггс из испуганных криков понял только, что он задыхается, а мы все стараемся привести его в чувство. С тихим стоном он схватил склянку с камфарой, но вместо того, чтобы понюхать, вылил ее на себя. В комнате завоняло камфарой. Бриггс стал ловить воздух, как тонущий, потому что от едкой жидкости ему и впрямь перехватило дыхание. Он выскочил из кровати и стал пробираться к окну, но набрел на то окно, что было наглухо закрыто. Рукой он выбил стекло, грохнувшее со звоном на тротуар перед домом. Вот тут-то я попытался встать и испытал то невообразимое и жуткое чувство, которое только и может возникнуть, когда кровать оказывается не под, а над тобой!

   Еще не выбившись из сонного тумана, я, в свою очередь, решил, что весь шум от того, что меня отчаянно пытаются вызволить из этого невиданного и опасного положения.

   "Освободите меня, - заорал я - освободите!" Кажется, мной овладел кошмар, будто я похоронен в шахте. "У-ух!"- выдохнул Бриггс, раскачиваясь в парах камфары.

   В этот момент всё еще кричащая мама, за которой бежал всё еще кричащий Герман, пытались открыть дверь на мансарду, чтобы подняться и извлечь тело папы из под обломков. Но дверь была заперта и не поддавалась. Мама отчаянно дергала и колотила ее, отчего шуму и стука только прибавлялось. Рой и пёс тоже выскочили: один с вопросами, а другой с лаем.

   А папа был дальше всех, крепко спал и проснулся только теперь от стука в дверь. Он решил, что в доме пожар и крикнул: "Иду, иду!" медленным и сонным голосом - ему надо было немало времени, чтобы очнуться. Маме, всё еще считавшей его погребённым под кроватью, почудился в этих словах траурный и отрешенный голос человека, идущего на зов Создателя. "Он умирает!"- вскрикнула мама.