Рассказы

   "Со мной всё в порядке!"- завопил Бриггс, чтобы успокоить ее. Он решил, что беспокойство мамы вызвано его близостью к смерти. Я, наконец, отыскал выключатель, зажег свет, открыл дверь нашей комнаты и помчался с Бриггсом туда, где были все. Пес, всегда недолюбливавший Бриггса решил, что это Бриггс всему виной, и бросился на него, а Рою пришлось отшвырнуть и крепко держать Рекса. Мы слышали, как папа осторожно вылезает из кровати наверху. Рой могучим рывком распахнул дверь на мансарду, и папа спустился по лестнице, сонный и недовольный, но живой и здоровый. Мама, увидев его, расплакалась, а Рекс завыл. "Что тут, ради Бога, случилось?" - спросил папа. Наконец, мы всё разложили по клеточкам, как гигантскую головоломку. Папа простудился, потому что ходил босиком, но никаких более тяжких последствий не было. "Я рада, - сказала мама, - которая во всём стремилась отыскать светлую сторону, - что там не было твоего дедушки".

НОЧЬ, КОГДА ЯВИЛОСЬ ПРИВИДЕНИЕ

   Привидение появилось у нас в доме ночью 17 ноября 1915 года и вызвало такой переполох, что я до сих пор жалею, почему я не пошел спать и не дал ему вволю порезвиться. Из-за этого привидения мама зашвырнула туфлю в окно соседа напротив, а кончилось тем, что дедушка ранил полицейского. Я уже сказал, как мне жаль, что я вообще обратил внимание на те шаги.

   Они послышались примерно в четверть второго ночи - ритмичные частые шажки вокруг нашего обеденного стола. Мама спала в одной комнате наверху, а брат Герман - в другой. Дедушка был в мансарде, в той самой кровати орехового дерева, которая однажды, как вы помните, рухнула на моего папу. Я только что вышел из ванной и яростно растирался полотенцем, когда услышал эти шаги: шаги человека, быстро топающего вокруг обеденного стола. Свет из ванной падал на ступеньки лестницы, которая вела прямо в столовую на первом этаже.

   Тускло блестели тарелки на полках для посуды, но самого кухонного стола я не видел. Шаги всё двигались и двигались вокруг стола и ритмично поскрипывала доска, когда не нее наступали. Я сперва подумал, что это вернулся папа с братом Роем: они уехали в Индианополис, и мы их вот-вот ждали. Потом я решил, что это грабитель, и лишь после этого мне пришла мысль, что там - привидение.

   Послушав минуты три, я на цыпочках подошел к комнате Германа.

   - С-ссслу-шай, - прошипел я в темноте и потряс его.

   - Авв-ррр, - огрызнулся он безнадежно-унылым тоном сторожевого пса, ждущего каждую ночь, что его потревожат.

   Я объяснил ему, кто я такой.

   - Там внизу кто-то есть!

   Он встал и пошел со мной к лестнице. Мы прислушались. Ни звука. Шаги прекратились. Герман со страхом посмотрел на меня: я был в одном ванном полотенце вокруг пояса. Он повернулся, чтобы пойти спать дальше, но я сжал его руку с шепотом: "Там кто-то есть!"

   Вновь послышались шаги: будто вокруг обеденного стола бегал человек, а потом они устремились к нам наверх, тяжело ухая, по два сразу. Внизу лестницы всё еще горел бледный свет, но мы никого не видели: мы только слышали шаги. Герман бросился в свою комнату и захлопнул дверь. Я тоже захлопнул дверь на верху лестницы и подпер ее коленом, а, постояв так, опять медленно ее приоткрыл. Ничего и никого не было. Вообще ни звука. И никто из нас больше никогда не слышал привидения.

   От хлопанья дверей проснулась мама и выглянула из комнаты.

   - Мальчики, что вы там делаете? - строго спросила она.

   Герман с опаской высунулся из спальни.

   - Ничего, - хрипловато ответил он.

   Вид у него был зеленый.

   - Что это там внизу бегало? - спросила мама.

   Так значит она тоже слышала эти шаги! Мы просто остолбенели.

   - Грабители! - инстинктивно выкрикнула мама.

   Чтобы успокоить ее, я спустился на несколько ступенек.

   - Пойдем вниз! - позвал я Германа.

   - Я останусь с мамой, - ответил он. - Она очень взволнована!

   Я отступил на площадку.

   - Чтоб никто из вас ни шагу! - прикрикнула мама. - Сейчас вызовем полицию.

   Телефон у нас был внизу: я не понимал, как мы в таком случае сможем вызвать полицию, и мне совсем не хотелось, чтобы к нам явилась полиция. Тут мама приняла мгновенное и немыслимое решение: она распахнула окно своей спальни, выходившее на соседский дом, схватила туфлю и запустила ею в окно напротив через узенький проход между домами. Зазвенело стекло в спальне, где пенсионер-гравер Бодуэлл почивал со своей супругой. Здоровье Бодуэлла в последние годы несколько расстроилось, и на него порой "находило". Впрочем, что-нибудь находило почти на всех наших знакомых и соседей.

   Была безлунная ночь. Два часа. Низко стелились темные тучи. Мгновенно в окне появился Бодуэлл, что-то крича, брызгая слюной и грозя кулаком. "Надо продать дом и вернуться в Пеорию", - донесся голос миссис Бодуэлл. "Грабители, - кричала мама, - грабители в доме!" Ни Герман, ни я не решились объяснить ей, что это не грабители, а привидение, но ведь она испугалась бы привидения еще больше, чем грабителей. Бодуэлл сначала думал, что грабители оказались в его собственном доме, но потом успокоился и вызвал к нам полицию по спаренному телефону у своей кровати. Когда он отошел от окна, маме вдруг неудержимо захотелось зашвырнуть туда и вторую туфлю, не потому что в это было зачем-то нужно, а просто потому, что, как мама позже объяснила, только тогда она почувствовала, какая это радость запустить туфлей в соседское окно! Я ее удержал.

   Полиция появилась с достойной всяческих похвал быстротой: целый форд-седан с фараонами, два мотоциклиста и еще одна караульная машина с фараонами и репортерами. Они забарабанили в нашу парадную дверь. По стенам, по двору, по проходу между нашим домом и домом Бодуэллов заметались лучи фонариков. "Откройте! - потребовал грубый голос. - Мы из полиции!" Я хотел сойти вниз и впустить их, раз уж они приехали, но мама и слышать не об этом не могла. "Ты совсем голый! Тебя сразу убьют!" Я обмотался полотенцем еще раз.

   Наконец, полицейские приложились плечами к нашей тяжелой парадной двери с толстыми, со скошенной кромкой стеклами и проломили ее. Я слышал, как трещит дерево и звенит стекло на полу прихожей. Их фонарики плясали по прихожей, лучи нервно скрещивались в столовой, вонзались в коридоры, проносились вверх по парадной лестнице и сбегали по черной. Они выхватили и меня наверху в наряде из полотенца. Грузный полицейский скачками взлетел по лестнице.

   - Ты кто такой? - спросил он.

   - Я здесь живу, - ответил я.

   Старший офицер обратился к маме:

   - Здесь никого нет, леди, - сказал он. - Сбежали, наверно. Как они выглядели?

   - Их два или три было, - сказала мама. - Кричали что-то, таскали, дверями хлопали.

   - Забавное дело, леди, - заметил полицейский. - А вы окна и двери изнутри плотно закрыли?

   Внизу топали другие фараоны. Ходили по всему дому: рывком открывали двери, рывком высовывали ящики, окна хлопали, стулья падали с глухим стуком. Полдюжины полицейских показались во мраке верхнего коридора и стали что-то искать на полу: отодвигали кровати от стенок, срывали одежду с вешалок в шкафах, стаскивали чемоданы и коробки с полок. Один из них вытащил откуда-то старую цитру

   - Эй, погляди, Джо, - позвал он и провел широкой лапой по струнам.

   Фараон, которого назвали Джо, взял гитару и повертел в руках.

   - Что это? - спросил он у меня.

   - Это старая цитра, на которой спала наша морская свинка, - ответил я.

   Мы в самом деле завели когда-то морскую свинку, и она не хотела нигде спать, кроме как на цитре, но мне совсем не следовало этого говорить. Джо и другой фараон долго смотрели на меня, а потом положили цитру обратно на полку.

   - Никого здесь не было, - сказал полицейский, обратившись а маме. - Этот парень, - объяснил он другим, ткнув в мою сторону большим пальцем, - с вывихом, а леди, видать, истеричка.

   Они кивнули и, ничего не сказав, поглядели на меня. В краткую минуту тишины мы услышали скрип в мансарде: это дедушка ворочался в кровати.

   - Что там такое? - рявкнул Джо.

   С полдюжины фараонов рванулись к двери на мансарду, прежде чем я успел что-то объяснить. Я знал, что если они ворвутся к дедушке без предупреждения или даже с предупреждением, ничего хорошего не получится. Теперь он был в той фазе, когда думал, что отряды генерала Мида под непрерывными ударами Стоунолла Джексона дрогнули и даже начали разбегаться.

   Когда я добрался до мансарды, обстановка там уже сильно осложнилась. Дедушка решил, что полицейские были теми самыми дезертирами из армии Мида, попытавшимися спрятаться у него в мансарде. Он выскочил из постели в длинной фланелевой ночной рубахе поверх длинного шерстяного белья, в ночном колпаке и кожаной жакетке на груди. Фараоны, конечно, сразу поняли, что разъяренный седой старик здесь живет, но не успели и рта раскрыть.

   - Прочь, жалкие трусы! - гремел дедушка. - Назад в строй, заячьи души!

   С этими словами он с размаху влепил затрещину офицеру, нашедшему цитру, от чего тот растянулся на полу. Другие стали отступать, но недостаточно быстро. Тогда дедушка выхватил пистолет из кобуры поверженного и пальнул. От выстрела, казалось, затрещали балки чердака, а дым заполнил всю мансарду. Фараон выругался и схватил деда за плечо. В общем, все мы опять оказались внизу и заперли дверь от старика. Он пальнул в темноте еще пару раз и пошел спать.

   - Это - наш дедушка, - объяснил я Джо, едва переведя дыхание. - Он думает, что вы - дезертиры.

   - Ага, - согласился Джо.

   Фараонам не хотелось уходить, не приложившись еще к кому-нибудь, кроме дедушки: этой ночью они явно оказались в дураках. Кроме того, им очевидно не нравилась обстановка: чувствовался в ней - и я их хорошо понимаю - какой-то подвох. Они снова стали рыться в вещах. Ко мне подошел репортер с тонким осиным лицом. Я стоял в маминой блузке, потому что не смог найти ничего другого. Репортер посмотрел на меня со смесью подозрения и интереса.

   - Ну, расскажи, мальчик, что тут на самом деле стряслось? - спросил он.

   Я решил быть с ним откровенным.

   - У нас в доме привидение, - объяснил я.

   Он долго смотрел на меня, будто я был игральным автоматом, в который он напрасно бросил монету, а потом отошел. За ним ушли фараоны, а тот, в которого попал дедушка, шел с перевязанной рукой, изрыгая святотатственную брань.

   - Я у сейчас у этого хрыча пушку отберу!

   - Ты? А кто с тобой пойдет?

   Я сказал, что сам завтра принесу пистолет в отделение.

   - Что случилось с этим полицейским? - спросила мама.

   - Его дедушка ранил, - сказал я.

   - Почему? - удивилась мама.

   Я объяснил, что тот показался ему дезертиром.

   - Надо же! Такого милого молодого человека.

   На следующее утро за завтраком дедушка был свеж как огурчик и сыпал шутками. Мы сперва думали, что он всё забыл, но он всё помнил. За третьей чашкой кофе он глянул на Германа и на меня.

   - Чего это фараоны к нам ночью заявились и всё вверх дном перевернули?

   Мы так и сели.

ПЕС, КОТОРЫЙ ВСЕХ ПЕРЕКУСАЛ

   Никому в жизни не пожелаю иметь столько собак, сколько их было у меня, и всё же приносили они больше радости, чем огорчений, если только не считать случая с эрдельтерьером по кличке Маг. Мороки с ним было больше, чем с сорока четырьмя или сорока пятью другими вместе взятыми, хотя минуты острейшей неловкости были связаны не с ним, а с его мамашей из породы шотландских терьеров, которую звали Дженни.

   Эта дама подарила нам шесть щенков в платяном шкафу нью-йоркской квартиры на четвертом этаже, а кроме них, сверх всяких ожиданий, еще и последнего, седьмого, на углу Двенадцатой и Пятой авеню во время прогулки, на которую она неистово рвалась. Была у меня когда-то и француженка-пудель, получившая приз. Не какая-то маленькая, беленькая и тихая девочка, а здоровенная черная пуделиха. Ее стошнило на заднем сидении по дороге в Гринвич на собачью выставку. Вокруг шеи на ней был резиновый нагрудник. На полпути, когда мы ехали через Бронкс, разразилась гроза, и я раскрыл над ней легкий зонтик, скорее от солнца, чем от дождя. Дождь колотил яростно, и вдруг водитель завернул в гараж, где столпились механики. Заехали мы так быстро, что я забыл прикрыть собаку зонтиком, и до сих пор с омерзением ощущаю на себе их презрительно ненавидящие взгляды, особенно у одного жилистого работяги, когда он подошел узнать, что нам нужно, и увидел меня с пуделем. Все механики и прочие двуногие той же нетерпимой породы ненавидят пуделей за фасонную стрижку, особенно за помпончики, которые оставляют у них на ляжках, чтобы у животного был шанс получить награду.

   Но с эрдельтерьером, как я уже сказал, дело было хуже, чем с прочими моими собаками. Вообще-то, он и не был моей собакой: однажды летом я вернулся с каникул и обнаружил, что брат Рой купил его в мое отсутствие. Крупный, тучный, злобный пес вел себя так, будто считал меня в семье посторонним. Принадлежность к семье давала небольшое преимущество, потому что ее членов он кусал чуть реже, чем чужих. Тем не менее, за годы, что он был у нас, пес успел перекусать всех, кроме мамы. Впрочем, однажды он бросился и на нее, но промахнулся. Это случилось в тот месяц, когда у нас вдруг появились мыши, а Маг наотрез отказался с ними воевать. Ни у кого не было таких мышей, как тогда у нас. Они вели себя совсем как ручные, даже как дрессированные, и так подружились с нами, что когда мама однажды пригласила вечером друзей по клубу "Фриралирас", в котором состояла с отцом уже двадцать лет, она поставила на кухне блюдечки с едой, чтобы мыши там поели и не докучали нам в гостиной. Маг оставался на кухне с мышами. Он разлегся на полу и сам на себя рычал: злость у него была не на мышей, а на людей в соседней комнате, на которых он бы с радостью набросился. Мама один раз заглянула на кухню, посмотреть, как там дела. Дела шли отлично, но ее просто взбесило, что Маг растянулся на полу, не проявляя к мышам ни малейшего интереса. Мышки ринулись к маме гурьбой - и она шлепнула псину. Тогда он бросился на нее, но промахнулся. Мама утверждала, что он сразу же извинился. Она говорила, что Маг всегда сожалеет, когда покусает кого-то, только мы не могли понять, как она это узнала, потому что в поведении пса не было и намека на раскаяние.

   Каждый раз на Рождество мама посылала коробки конфет всем, кого покусал наш пес: в списке набралось уже больше сорока имен. Никто не мог понять, почему мы от него не избавимся. Я тоже этого не понимал, но мы от него не избавлялись. Подозреваю, что Мага пару раз пытались отравить: по крайней мере, вид у него иногда бывал отравленный, а старик майор Меберли еще и стрелял в него у отеля "Сенеки", но Маг дожил почти до одиннадцати лет, и даже когда уже почти не мог двигаться тяпнул одного конгрессмена, который зашел по делу к моему отцу. Мама не любила этого конгрессмена: она говорила, что, судя по гороскопу, доверять ему нельзя (он родился под знаком Сатурна, когда Луна была в созвездии Девы), но и ему она послала коробку конфет на Рождество. Конгрессмен эту коробку вернул, подозревая, вероятно, какой-то подвох. Мама убеждала себя, что если пес его покусал, то это к лучшему, хотя отец как раз из-за этого не смог стать членом одной важной деловой ассоциации. "А я ни за что не состояла бы с ним в одной ассоциации, - говорила мама - и Маг сразу его раскусил".

   Мы кормили Мага поочередно, чтобы он ко всем нам относился хорошо, но это не помогало, потому что настроение у него не улучшалось даже после еды. Никто не мог понять, в чем дело, но в чем бы дело ни было, пес, поев, раздражался пуще прежнего, особенно по утрам. Рой тоже часто бывал с утра не в духе, особенно до завтрака, и однажды, когда он сходя по лестнице увидел Мага, задумчиво жующего утреннюю газету, запустил ему в морду грейпфрутом и тут же вскочил на стол, раскидав миски, серебро и опрокинув кофейник. Маг в первом свободном прыжке перелетел через стол и ударил в медную сетку перед газовым камином, но тут же вскочил на лапы, настиг Роя и яростно куснул его за ногу. На том он счел свой долг исполненным: больше одного раза за один раз Маг никого не кусал. Мама всегда приводила этот довод в его пользу и доказывала, что пес вспыльчив, но не злопамятен. Она вечно защищала Мага и, я думаю, любила за то, что он был нездоров. "Он слабенький", - говорила мама жалостливо. Это было неправдой: пес, может быть, действительно был нездоров, но силен ужасно.

   Однажды мама сходила в отель "Читтенден" на сеанс целительницы, которая приехала в Колумбус читать лекции о "Гармонических вибрациях". Она решила выяснить, можно ли наделить гармоническими вибрациями пса. "Это крупный рыжевато-коричневый эрдель", - объяснила мама. Женщина сказала, что ей никогда не приходилось исцелять собак, но посоветовала маме проникнуться мыслью, что пес не кусачий и никого больше кусать не будет. Мама прониклась этой мыслью буквально со следующего утра, когда Маг тяпнул разносчика льда, но сочла, что виноват был сам разносчик. "Если бы вы думали, что пес вас не укусит, то он бы вас не укусил", - объяснила ему мама. Тот потопал из дому, яростно громыхая вибрациями.

   Раз утром, когда Маг без особого интереса и несильно укусил меня, я схватил его за короткий толстый хвост и поднял в воздух. Нельзя было сделать ничего глупее, и когда я в последний раз виделся с мамой месяцев шесть назад, она повторила, что так и не поняла, какой бес тогда вселился в меня. Я этого тоже не понял, но что черт меня дернул - это точно. Пока я держал пса на весу за хвост, он не мог меня достать, но извивался, дергался и рычал так, что долго таким образом мне его было не удержать. Я отнес его на кухню, бросил на пол и успел захлопнуть дверь как раз в тот миг, когда он всей силой ударил в нее. Но я забыл о черной лестнице, а Маг спустился по ней и бросился на меня из-за угла в гостиной. Мне удалось вскарабкаться на полку камина над топкой, полка со страшным треском рухнула, с нее полетели огромные мраморные часы, несколько ваз и я сам тяжело грохнулся на пол. Маг так перепугался от грохота, что пока я поднимался на ноги, успел куда-то исчезнуть. Мы не могли его нигде отыскать, хотя свистели и кричали повсюду, пока не наведалась к нам под вечер почтенная миссис Детуайлер. Магу уже случилось когда-то ее укусить, и она рискнула войти в гостиную лишь после клятвенных уверений, что пес сбежал. Не успела она усесться, как, грозно рыча и скребя пол когтями, из-под кушетки возник Маг, где он тихо прятался всё это время, и снова тяпнул ее. Мама осмотрела укус, приложила к нему листок бараньей травы и стала убеждать миссис Детуайлер, что это всего лишь небольшая ссадина. "Он просто ткнулся в вас мордой", - объяснила она. Миссис Детуайлер ушла, тем не менее, в очень скверном настроении.

   На Мага доносили много раз, но отец тогда был на должности в муниципалитете и в дружеских отношениях с полицией. Фараоны, однако, к нам заглядывали: один раз, когда Маг искусал миссис Руфус Стертевант, а в другой - лейтенанта-губернатора Маллоя, но мама объясняла им, что виноваты были не Маг, а сами покусанные. "Когда Маг к ним приближается, - объясняла мама, - они начинают кричать, и это выводит собаку из себя". Полицейские предположили, что не плохо бы пса привязать, но мама сказала, что для него - смертная мука сидеть на привязи, и когда его привязывают, он отказывается есть.

   На Мага за едой стоило посмотреть! Поскольку пытавшиеся протянуть к нему руку, когда он лежал на полу, сильно рисковали, миску с едой ставили на старый кухонный столик, рядом с которым была скамейка. Я помню, что Горацио, дядюшка моей мамы, считавший себя третьим человеком среди ветеранов "Мишинери Ридж", прямо плевался от возмущения, что мы подаем собаке еду на столе, потому что боимся поставить миску на пол. Он заявил, что не боится никаких псов на свете и, если мы дадим ему миску, поставит ее прямо на пол перед ним. Рой сказал, что если бы дядя покормил этого пса на земле перед битвой за Мишинери Ридж, то считался бы уже не третьим, а первым человеком в своем городе. Дядя Горацио пришел в ярость.

   - Приведите его! Приведите его ко мне сейчас же! - орал он, - и я покормлю его прямо на полу!

   Рой был целиком за то, чтобы дать дяде такую возможность, но мама и слышать об этом не хотела. Она сказала, что Мага уже покормили.

   - Я снова покормлю его! - кричал дядя, и мы очень долго его успокаивали.

   В последний год Маг почти всё время проводил на дворе. Ему почему-то не хотелось сидеть дома: наверно из-за множества связанных с домом неприятных воспоминаний. Во всяком случае, загнать его туда было не просто. В результате мусорщик, разносчик льда и посыльный из прачечной и близко к нашему дому не подходили. Нам приходилось таскать мусор на угол, самим носить белье в прачечную и встречать разносчика льда в квартале от дома. Через какое-то время мы придумали оригинальный способ загонять пса в дом, чтобы запереть его там, пока снимают показания газового счетчика и производят тому подобные нужные операции. Маг боялся только грозы. Гром и молния пугали его так, что он просто лишался чувств (думаю, что когда рухнул камин, ему показалось, что это была гроза). При звуках грома он мчался прямо в дом и прятался под кроватью или в одежном шкафу.

   Поэтому мы смастерили громовержную машину из узкого куска жести с деревянной ручкой на конце, и когда мама хотела загнать пса в дом, она яростно трясла этой штукой. Гром получался отличный, но думаю, что это было самое странное из изобретенных когда-либо бытовых устройств! Маме такие упражнения немалого стоили.

   За несколько месяцев до смерти Магу стали являться видения. Он вдруг медленно поднимался с пола, глухо рычал и с угрозой выступал негнущимися лапами навстречу неизвестно чему. Иногда Это появлялось чуть правее или левее от посетителя. С продавцом щеток однажды случилась истерика, потому что Маг вдруг забрел в комнату, подобно Гамлету, идущему за призраком отца. Взгляд его сосредоточился на чем-то чуть левее несчастного, который стоял как вкопанный, пока Маг не оказался в трех медленных, но неотвратимых шагах от него. Тогда он завопил. Маг, рыча непонятно на что, проследовал мимо него в прихожую, но продавец продолжал стоять и вопить. Мама, кажется, окатила его холодной водой из кастрюли, чтобы он замолк: так она усмиряла нас, когда мы затевали драку.

   Скончался пес внезапно однажды ночью. Мама хотела похоронить его на семейном участке под мраморной плитой с надписью вроде: "Пенье ангелов усладит твой покой", но нам удалось убедить ее, что это будет против закона. В конце концов мы просто закопали его у глухой дороги и прикрыли гладкой доской. На доске я написал на латыни несмываемым карандашом: "Cave Canem" - "Осторожно, злая собака".

   Мама была очень довольна классической простотой и достоинством этой эпитафии.

 ПРИЗЫВ

   Я покинул университет в июне 1918 года, но не мог попасть в армию из-за зрения так же, как мой дедушка не мог попасть из-за возраста. Он появлялся на призывном пункте несколько раз, снимал пальто и грозил спустить шкуру со всякого, кто осмелится сказать, что он слишком стар. От разочарования, что его не направляли в Германию (слать всех подряд во Францию, считал он, смысла нет), и от поисков по всему городу влиятельных заступников он слег. Ему хотелось командовать дивизией, и что его не брали даже рядовым, совсем его доконало. Когда он слег, его брат Джейк, лет на пятнадцать младше, просиживал с ним ночи, опасаясь что дедушка может уйти из дому, даже не одевшись. Дедушка считал этот присмотр дуростью, но Джейк не мог спать по ночам уже двадцать восемь лет и поэтому был самым подходящим человеком для такого бдения.

   Так он просидел две ночи. В третью дедушка постоянно просыпался, открывал глаза, смотрел на Джейка, снова закрывал их и хмурился. В четыре утра он увидел брата глубоко спящим в кожаном кресле у кровати. Если Джейку удавалось заснуть, сон его был непробуден, и поэтому дедушка смог встать, одеться и уложить Джейка в свою постель, так и не разбудив. Когда тетя Флоренс зашла в комнату в семь, она застала дедушку в кресле с мемуарами У.С. Гранта, а Джейка - спящим в его постели.

   - Он присматривал за мной, пока я спал, - сказал дедушка, - а теперь я присматриваю за ним, пока он спит.

   Это, наверно, было вполне справедливо.

   Нам не хотелось, чтобы дедушка блуждал по ночам, между прочим, и потому, что он пару раз проговорился, будто собирается в свой родной Ланкастер пожаловаться там старому товарищу, то есть самому генералу Уильяму Текумсеху Шерману. Мы понимали, что разыскать Шермана дедушка не в силах, а, кроме того, боялись, что он отправится туда на электрической коляске, которую мы купили моей бабушке. Она, ко всеобщему изумлению, научилась здорово с ней управляться и разъезжала по всему городу. Дедушка тоже был весьма удивлен и слегка возмущен, видя как она залезает в свою каталку и мчится с места в карьер. Это была ее первая триумфальная транспортная победа над дедушкой за пятьдесят лет супружеской жизни, и он твердо решил сам научиться водить эту штуковину. В молодости он был знаменитым наездником и приближался к машине, как к дикой кобылице. Лик его бледнел, а рот изрыгал проклятия. Он лихо вскакивал в коляску, будто она могла выпрыгнуть из-под него, если сразу надежно не усесться. Сперва он сделал несколько небольших кругов, заехал на бордюр тротуара и на газон. Мы все убеждали его бросить это занятие, но дух дедушки был неукротим.

   - А ну, двиньте ее под зад, чтоб она на дорогу выскочила! - грозно командовал он.

   Мы выталкивали коляску обратно на улицу, и дед делал новую попытку. Руль он сжимал с яростной силой - чтобы проучить электрическую мерзавку - и она начинала возить его кругами. Невозможно было его уговорить не выходить из себя и держать руль легко. Ему представлялось, что если не применять силу, зловредная машина выбросит его из сидения. А человек, который в пять лет (так он нам, во всяком случае, рассказывал) управлял четырехконной жнейкой мистера Мак-Кормика, не мог позволить, чтобы его выбросила на дорогу какая-то электробегалка.

   Отговорить деда было невозможно, и мы брали его в малолюдный парк Франклина с широкими аллеями и часами пытались втолковать разницу между управлением лошадью, телегой и электрической коляской. Он всё время ворчал и не мог избавиться от мысли, что стоит ему сесть за руль, как машина, так сказать, прядает на него ушами. Через несколько недель он всё же научился проезжать пару сот ярдов по прямой, но если надо было сделать поворот, он крутил руль слишком быстро или слишком сильно и наезжал на дерево или на клумбу. Мы его не оставляли одного и не позволяли выезжать на коляске из парка.

   Как-то утром, когда бабушка уже совсем собралась на базар и позвонила в гараж, чтобы ей подали коляску, оттуда ответили, что дедушка ее уже забрал. Вот появилось дел для всех! Позвонили другому дедушке Уиллу, он выкатил свой "Лозье", и мы стали охотиться за нашим дедом по всему городу. К счастью, еще не было семи, и машин было мало. Поехали мы сперва в парк Франклина, полагая, что он мог укатить туда, чтобы окончательно сломить непокорный дух коляски. Пара ранних прохожих видела длинного старика с белой бородой, сыпавшего проклятиями из крошечной электрокаляски. Мы пошли по извилистому следу и, наконец, обнаружили его в четырех милях на Нельсон Роад. Дедушка стоял посреди дороги и что-то кричал, задние колеса его транспортного средства намертво засели в колючей проволоке какого-то забора, а два рабочих и фермер пытались его вызволить. Дедушка извергал тирады возвышенного гнева на электричество. О, чего только он ему не желал и где только его не видал!

   Ладно, вернемся к войне. Призывная комиссия Колумбуса, к счастью для себя, никогда не вызывала дедушку, иначе ей пришлось бы записать его в армию. Рассказывают случаи, когда восьмидесятилетним, а то и девяностолетним старикам присылали по ошибке повестку, но с нашим дедушкой как-то обошлось. Каждый день он ждал призыва, но так и не дождался. Увы, мой собственный опыт оказался совсем иным. Повестки приходили мне чуть не каждую неделю, хотя от службы меня освободили в первый же раз, когда я предстал перед врачами. Может быть, они так и не убедились, что я - это я, или писарь что-то напутал и никто распутывать не стал. Как бы то ни было, чуть не каждый понедельник мне приходила повестка с приказом явиться для освидетельствования в среду в 9.00 в Мемориальный зал. Придя во второй раз, я попытался объяснить докторам, что они уже освободили меня от службы.

   - Вы в моих глазах - одно сплошное пятно, - объяснил я, снимая очки.

   - А ты для меня - вообще ничто! - отрезал доктор.