Помоги проекту - поделись книгой:
Вроде бы мистер Альбатрос стал однажды утром рыться в домашней аптечке и обнаружил в ней пузырек с патентованным средством, которое его жена принимала от живота. Так вот, мистер Альбатрос был человеком очень опасливым и страшно боялся всяких патентованных средств, впрочем, как и почти всего другого. А еще недели за две до того он вычитал в бюллетене для потребителей, что как раз это средство может навредить здоровью. Он тут же велел супруге выбросить остатки снадобья и больше никогда его не покупать. Она пообещала, но потом он обнаружил в аптечке другой пузырек с этим же средством. Человек он был вспыльчивый и, как рассказал мне об этом один приятель, заорал: "Я сейчас выбросил в окно всю эту гадость вместе с аптечкой!" Думаю, чтобы посмотреть на это зрелище, стоило приехать в Колумбус хоть с края света!
Нисколько не сомневаюсь, что добрая треть мужей с радостью открутила бы аптечку от стены и вышвырнула в окно, хотя бы потому что обычно туда понапихано столько таинственных бутылочек и штук непонятного назначения, что одно их число неизменно ошарашивает и повергает в гнев представителей сильного пола в Америке. И английская, и французская, и все прочие аптечки, вероятно, куда проще наших. Из-за американской привычки всё сохранять и никогда ничего не выбрасывать, даже пустых пузырьков, малые пространства наших аптечек столь же захламлены всякой всячиной, как и необъятные пространства наших чердаков. Я еще не встречал аптечки в этой стране, где было бы меньше ста пятидесяти, а то и двухсот предметов: от зубного эликсира до борной кислоты, от бритвенных лезвий до пербората натрия, от лейкопластыря до кокосового масла. Даже самая аккуратная хозяйка постоянно откладывает расчистку аптечки, оправдываясь тем, что всегда есть дела поважнее или поинтереснее. Как раз в квартире такой жены и такого мужа я недавно и влип в историю.
Эта пара пригласила меня на выходные, и загостился я так, что в понедельник утром не в силах был бодро вскочить и бежать на работу. Они встали и пошли на работу, а я, вот - нет. И провалялся чуть не до полтретьего. Лицо мое было в пышной мыльной пене, а раковина полна горячей воды, и тут я порезался. Ухо порезал. Редкий мужчина умудряется порезать себе ухо во время бритья, а мне это удается: наверно потому, что на чистописании в первом классе меня долго учили роскошному спенсеровскому росчерку пером, который производится вольным взмахом руки. Ухо находится в крайне неудобном месте и, если его порезать бритвой, истекает кровью очень обильно. Скорее от злости, чем от боли я дернул дверцу аптечки, чтобы посмотреть, нет ли в ней кровоостанавливающего карандаша, и оттуда с верхней полочки выпал черный пакетик с девятью иголками. Конечно, его туда положила супруга моего приятеля. Пакетик упал в мыльную воду в раковине, сразу раскрылся, и девять иголок закружились по воле вод. Я, как нетрудно понять, был не в той физической и умственной форме, когда можно пуститься на поиски девяти иголок в мыльной воде. Вообще, ни один джентльмен в мыльной пене и с порезанным ухом не в лучшей форме для каких бы то ни было занятий, даже если речь идет о девяти тупых предметах.
Просто выдернуть пробку в раковине и спустить эти иголки в слив мне показалось неразумным. Мысленному взору представился засор в системе и канализации, меня стал одолевать смутный страх короткого замыкания и других несчастий (я ровным счетом ничего не знаю об электричестве и, пожалуйста, оставьте меня в покое и не пытайтесь мне что-то объяснить). Я осторожно пошарил в раковине, и вот держал в правой горсти четыре иголки, а в левой - еще три. Но двух оставшихся иголок я не мог найти! Если бы я соображал быстро и ясно, я бы и пробовать не стал. Разве можно вообразить нечто более неуклюжее, чем намыленный мужчина с кровоточащим ухом, обремененный четырьмя мокрыми иголками в одной руке и еще тремя - в другой? Он может только стоять и смотреть. Я хотел переложить иголки из левой руки в правую, но не знал, как снять их с левой руки: иголки просто прилипли к ней. В конце концов, я стер иголки ванным полотенцем, которое висело на штанге над ванной: это было единственное полотенце, которое я смог обнаружить. Потом я вытер руки о ванный коврик и стал искать иголки в полотенце. Искать семь иголок в махровом полотенце занятие, скажу вам, преутомительнейшее, и удалось мне найти только пять из них. Считая те две, что остались в раковине, теперь недоставало уже четырех. Меня охватил ужал при мысли о том, что может случиться с человеком, если он станет вытираться этим полотенцем, или мыть лицо в этой раковине, или погрузится в эту ванну, если только я не найду пропавших иголок. Да-а, найти их так и не удалось. Я сел на край ванны и задумался. Наконец, я решил, что не осталось ничего другого, как завернуть полотенце в газету и забрать с собой. А также оставить друзьям записку и объяснил в ней как можно подробнее, что, в ванне, может быть, остались две иголки, и еще две, может быть, остались в раковине, и что им нужно проявить осторожность.
Я осмотрел всю квартиру, но не обнаружил в ней ни карандаша, ни ручки, ни пишущей машинки. Я нашел какие-то клочки бумаги, но ни одного орудия письма. Не знаю, откуда взялась у меня эта мысль: может, из кинофильма, а, может, вычитал ее в каком-то рассказе, но я решил, что послание можно написать губной помадой. Должна же в доме, где есть жена, быть и губная помада, и где ей быть, как не в аптечке? Я вернулся к аптечке и стал рыться в ней, ища губную помаду. Заметил я под кучей других предметов то, что показалось мне металлическим колпачком от губной помады, ухватил его двумя пальцами и осторожно потянул. Но тут все предметы в аптечке заскользили: бутылочки посыпались со звоном в раковину и на пол; брызнули красные, бурые и белые жидкости; запели, застучали и задребезжали маникюрные напильнички, ножнички, бритвенные лезвия и всё прочее. Я покрылся духами, перекисью водорода и холодным кремом.
Целых полчаса ушло на то, чтобы собрать обломки на полу посреди ванной. Я и не пытался положить хоть что-то обратно в аптечку: я верил, что рука и дух хозяйки дома окажутся тверже, чем у меня. Перед тем, как покинуть руины (так и не добрившись) я оставил записку, о том, что я боялся, что в ванну и раковину попали иголки, что я собрал их полотенцем, что я позвоню и всё им объясню - вывел я это йодом с помощью зубной щетки. Стыдно сознаться, но я до сих пор не позвонил: у меня не хватило ни духа, ни слов объяснить, что случилось. Боюсь, что друзья думают, будто я нарочно разгромил их ванную и украл полотенце. Впрочем, в точности этого не знаю, потому что они мне тоже больше не звонили.
День, когда прорвало плотину
Сколь охотно выбросил бы я из памяти всё, чего натерпелась наша семья, и я вместе с нею, во время наводнения в Огайо в 1913 году. Но никакие страхи, суматоха и смятение, которые нам довелось тогда пережить, не изменят моих чувств к родному штату и городу. Сейчас у меня всё устроилось, и как хотел бы я, чтобы Колумбус оказался здесь со мной! Но если кто-то желал ему провалиться в тартарары, то именно я в тот жуткий и грозный полдень в 1913 году, когда прорвало плотину, а точнее, когда все вдруг поверили, что ее прорвало. Событие породило столько благородства и столько низости!
Дедушка в моих глазах вдруг вознёсся до величественных высот, и на всю жизнь остался для меня в этом сиянии, хотя, как выяснилось потом, он просто ничего не понял: бесстрашие его, Натана Бедфорда Форреста, как раз и было для нас самой страшной опасностью, потому что спастись мы могли только немедленным бегством, но дедушка решительно отверг этот путь и, размахивая саблей, громовым голосом возвещал: "Пусть мерзавцы только подойдут!"
А сотни людей уже неслись мимо нашего дома в панике, вопя: "На восток! Бегите на восток!" Пришлось нам оглушить дедушку гладильной доской. С тяжелым и неподвижным телом старика на руках - росту он имел добрых шесть футов, а весил сто семьдесят фунтов - мы, не пройдя и полумили, оказались чуть ли не последними, и, когда бы дедушка вдруг не пришел в себя на каком-то углу, сгинуть бы нам в ревущих водах, конечно, если бы на самом деле гнались за нами ревущие воды.
Позже, когда паника улеглась, а народ с разбитым видом разбредался по домам и конторам, бессовестно преуменьшая расстояние, на которое от них удалился, и выдумывая самые неправдоподобные причины, побудившие к бегству, люди знающие объяснили, что, если бы плотину на самом деле прорвало, вода на западной стороне поднялась бы самое большее еще на два дюйма, а эта сторона и так уже ушла в воду на тридцать футов, как и прочие речные городки нашего штата во время страшного весеннего наводнения двадцать лет тому. На восточной же стороне, где жили мы и где случилось великое бегство, и вовсе никакой опасности не было. Вот если бы вода поднялась на девяносто пять футов, только тогда достигла бы она улицы Высокой - нашей главной дороги, отделявшей западную сторону от восточной, и затопила бы восточную сторону.
Опасности, в общем, было не больше, чем для котенка у теплой печки, но какое пронзительное отчаяние, какая беспредельная безнадежность охватили обитателей восточной стороны, когда, как огонь по траве, понёсся крик: "Плотину прорвало!"
Сколько самых достойных, почтенных, ироничных и трезвомыслящих мужей города бросили своих жен, стенографисток, домашние очаги и служебные кабинеты и ринулись что есть мочи на восток. Немного еще найдется таких пугающих кличей, как: "Плотину прорвало!" У кого хватит сил прислушаться к голосу разума, если прозвучит этот тревожный горн, хоть до плотины целых пятьдесят миль?
Слух о том, что плотину прорвало, разнёсся в Колумбусе в полдень 12 марта 1913 года. Улица Высокая, наша главная торговая улица, мирно гудела мирными голосами дельцов, что-то сбывавших, считавших, предлагавших, насупавших, и уступавших.
Дориан Коннигуэй - знатнейший адвокат на всем Среднем Западе - убеждал языком Юлия Цезаря комиссию по коммунальным службам, что если уж он принял решение, легче будет сдвинуть Полярную звезду с ее места на небосводе, чем его с занятой позиции.
Кто-то хвастал, кто-то разводил руками от удивления.
И тут вдруг один человек побежал. Он, может быть, просто вспомнил в тот миг, что обещал жене не опаздывать, и понял, что уж безнадежно опоздал. Что бы там его ни клюнуло, а бросился он со всех ног по улице Широкой прямо к ресторану "Мраморный", где мужья у нас встречаются с женами.
Потом еще кто-то побежал: может быть, мальчишка-газетчик от хорошего настроения. Тут поскакал трусцой плотный конторский джентльмен, и через десять минут уже всё на улице Высокой понеслось. Громкое бормотание постепенно приняло форму ужасного слова: "плотина". "Плотину прорвало!" Так кто же первый облёк этот страх в слово - старушка в котиковом пальто, регулировщик или мальчишка - как знать и какая разница? Две тысячи человек понеслись. "На восток!" - вздымался крик - "Прочь от реки! На восток, там безопасней! На восток! На восток! На восток!"
Черные людские ручьи понеслись по всем улицам, ведущим на восток; эти ручьи, вытекавшие из магазинчиков, контор, шорных лавок и кино, вбирали струйки домохозяек, детишек, калек, слуг, собак и кошек, выскакивавших из домов, мимо которых с воплем и ревом несся главный поток. Люди выбегали, оставив огонь в очагах, еду в кипящих кастрюлях и двери нараспашку. Я, правда, помню, что мама успела потушить огонь, взяла с собой дюжину яиц и две булки хлеба. Она решила добраться до Мемориального зала в двух кварталах от нас, подняться наверх, где в пыльной комнатке собирались ветераны и где были сложены боевые знамёна и декорации для спектаклей. Но наплывающие толпы с криками: "На восток!" увлекли и ее, и нас всех. Когда дедушка пришел в себя на Пасторской, он обратился к бегущей толпе с пылом пророка мстителя, взывая стать стройными рядами и дать отпор взбунтовавшимся псам. Но потом и до него дошло, что прорвало плотину, и он тоже заревел громовым голосом: "На восток!" Одной рукой он подхватил ребенка, другой - щуплого чиновничка лет сорока, и мы стали догонять тех, кто улепетывал впереди нас.
На гребне людской волны сверкали пожарные, полицейские и офицеры в парадной форме: у форта Хей как раз в тот день был парад. "На восток!" - пропищала, как дудочка, девчушка, пробегая мимо крыльца, на котором подрёмывал полковник инфантерии. Привыкший к мгновенным решениям, обученный беспрекословному подчинению, офицер соскочил с крыльца и, ринувшись во весь дух с трубным зовом: "На восток!", вмиг обогнал девчушку. Вдвоем они очень скоро опустошили все дома на улочке. "Что случилось? Что случилось?" - пытался уразуметь перехвативший полковника толстяк. Офицер сдал назад и спросил у девчушки: "Что случилось?" "Плотину прорвало!" - выдохнула малышка. "Плотину прорвало!" - проревел полковник. "На восток! На восток! На восток!" Вскоре он уже бежал впереди всех с выдохшейся девочкой на руках, а вокруг него собралась трехсотенная рота беглецов из квартир, лавок, гаражей, дворов и подвалов.
Никому так и не удалось подсчитать, сколько же человек увлекло великое бегство 1913 года, потому что паника, размахнувшаяся на шесть миль от завода в Винслоу до южной окраины Клинтонвилля, утихла столь же мгновенно, как и взметнулась, а расхристанная орава рассыпалась на группки и быстро растеклась по домам, оставив за собой тихие и мирные улицы. Ревущее, рыдающее, суматошное бегство длилось-то всего часа два. Кое кое-кому удалось рвануть до самого Рейнольдсбурга в двенадцати милях, человек пятьдесят добежали до сельского клуба в восьми милях, а большинство, выбившись из сил, махнуло рукой или стало карабкаться на деревья во Франклиновском парке в четырех милях. Восстановили порядок и окончательно развеяли страх военные, которые гудели в рупора с грузовиков: "Плотина цела!" Сперва смятение и паника от этого только усилились, потому что многим в страхе слышалось: "Плотина сдала!" - значит сама официальная власть подтверждала реальность катастрофы.
А солнышко всё это время спокойно светило, и нигде не было ни малейшего признака вторжения вод. Случайный визитёр на аэроплане, глядя вниз на мечущиеся массы народа, едва ли сумел бы сообразить, что там стряслось. Такого наблюдателя мог бы охватить особенный ужас, как при созерцании "Марии Селесты", брошенной экипажем среди спокойного моря с мирно горящим в камбузе огнем и палубами в тихом солнечном свете.
Моя тетушка, Эдит Тэйлор, как раз была в кино на Высокой, когда звуки пианино в оркестровой яме (показывали У.С. Харта) потонули в нарастающем топоте ног, а над топотом вздымался несмолкаемый крик. Пожилой мужчина рядом с ней что-то забормотал, выскочил из кресла и припустил рысцой к выходу. Это спугнуло всех: через мгновенье зрители столпились в проходах. "Пожар!" - завопила дама, которая весь век прожила в ожидании, что сгорит в театре - но голоса снаружи были громче и яснее: "Плотину прорвало!" - закричал кто-то. "На восток!" - взвизгнула низенькая женщина перед моей тетушкой. И они рванулись на восток - толкая, давя, хватая друг друга, сбивая женщин и детей, выкатывались, истрепанные, из зала и разбегались по улице. А в кино Билл Харт продолжал нести с экрана какой-то отчаянный вздор, а храбрая пианистка наяривала: "Греби! Греби! Греби!", а потом: "В моём гареме". На улице бурлил поток, проносясь мимо мэрии: кое-кто карабкался на деревья, а одна женщина даже забралась на статую "Мои сокровища", откуда бронзовые фигуры Шермана, Стэнтона, Гранта и Шеридана взирали с холодным безразличием на ошалевший город.
"Я побежала по Штатной на восток до Третьей, а по Третьей до Городской, а по Городской - на восток, - писала мне тетушка Эдит. - Посередине улицы меня обогнала поджарая дама с суровым взглядом и решительным подбородком. Несмотря на крики, я еще толком не сообразила, в чем дело. Я старалась держаться наравне с той дамой, а это стоило мне немалых усилий, потому что, хотя даме было под шестьдесят, она оказалась прекрасной бегуньей в отличной форме. "Что случилось? - спросила я, задыхаясь. Она быстро глянула на меня, а потом опять вперед и прибавила ходу. "Не спрашивайте у меня, спросите у Господа!" - ответила она.
Я так выдохлась, пока добежала до авеню Гранта, что доктор Мэллори - ты помнишь доктора Мэллори, похожего на Роберта Браунинга? - да, доктор Мэллори, которого я обогнала на углу Пятой и Городской, теперь обогнал меня. "Настигла!" - крикнул он, и я была уверена, что она (а кто "она", я понятия не имела) нас действительно настигла, потому что слова Мэллори всегда так убедительны. Я не понимала, что он имел в виду - только потом узнала: за ним бежал мальчик на роликах, и шум роликов казался ему шипением настигающей воды. Мы, наконец, добежали до женской школы на углу Пасторской и Городской, и тут он рухнул в предощущении, что холодные пенные волны Сайото сейчас окатят его и унесут в небытие. Мальчишка на коньках прошуршал мимо, и тут доктор Мэллори, наконец, сообразил, от чего он всё время убегал. Глянув назад на улицу и не обнаружив ни малейших признаков воды, он, тем не менее, передохнув, вскочил через пару минут и снова затрусил на восток. Он догнал меня на авеню Огайо, где мы оба перевели дыхание. Мимо нас пробежало человек, пожалуй, семьсот. Смешно сказать, но все были пешие: ни у одного не хватило смелости задержаться хоть на минуту и завести свою машину.
Тогда, кажется, все машины надо было еще заводить ручкой, так, наверно, поэтому".
Наследующий день город занимался своими обычными делами, будто ничего не случилось, но на счет шуточек - Боже упаси! Только года через два с лишком можно было обиняком упомянуть плотину в разговоре. И даже теперь, двадцать лет спустя, еще много тех, кто вроде доктора Мэллори, хранят каменное молчание, если кто-то ненароком намекнет в разговоре на тот День Великого Дёра.
И ЕЩЕ НОЧНЫЕ УЖАСЫ
Одно из происшествий, которое прежде других приходит мне на ум, когда я обращаю взор вспять к своей юности, это то, что случилось в ночь, "когда папа стал Биллом". Вы скоро поймете, почему я и другие члены нашего семейства вспоминаем о происшествии только этими словами. Жили мы тогда в Колумбусе, штат Огайо, по Лексингтон авеню, 77. В первые годы девятнадцатого века Колумбус победил Ланкастер в борьбе за положение столицы штата большинством всего в один голос, и с той поры ему вечно чудится, что кто-то дышит в затылок: такое вот странное состояние муниципальных умов, как, впрочем, и умов рядовых граждан. Колумбус - это такой город, где может случиться что угодно, и где что угодно действительно случалось.
Папа спал в комнате на втором этаже рядом с комнатой моего брата Роя, которому тогда было около шестнадцати. Папа обычно ложился в полдесятого, а вставал в пол-одиннадцатого в знак протеста против патефона "Виктрола", на котором мы, трое мальчишек, гоняли до обалдения Нэта Уиллса: "Кто мрачную тайну откроет, как умер наш преданный пёс...". Мы крутили эту пластинку столько раз, что иголка заездила ее чуть не насквозь, застревала в бороздке и без конца повторяла: "жрал мясо подохшей коняки, жрал мясо подохшей коняки, жрал мясо подохшей коняки". Эти неотвязные повторы и поднимали папу с кровати.
Впрочем, в ту именно ночь мы пошли спать с ним примерно в один час и не устраивали большого шума. Рой, кстати, вообще в тот день из постели не вылезал по причине озноба. Недуг не был столь серьезен, чтобы довести до бреда, а мой брат, не тронулся бы умом и в смертельной горячке. Впрочем, еще перед тем, как лечь, он предупредил папу, что "на него может найти".
Сон у Роя был легкий, и пробудившись часа в три ночи, он решил изобразить (как он объяснил позднее "для баловства"), что на него "нашло". Он встал, прокрался в комнату к отцу и тронул его за плечо: "Вставай, о Билл, твой час пробил!" - изрек он гробовым голосом. Папу звали не Билл, а Чарли. Был он высоким, в меру нервным, добродушным джентльменом, предававшимся тихим радостям и любившим, чтобы всё шло мирно да гладко. "Ммм?" промычал он в сонном недоумении. "О Билл, о Билл, твой час пробил, вставай!" - холодно повторил брат, блестя глазами. Папа вскочил с кровати по другую сторону от сына, бросился прочь из комнаты, закрыл за собой дверь и завопил, чтобы мы все к нему бежали.
Нам как-то не хотелось верить, что спокойный и благоразумный Рой напугал отца таким вздором. Мой старший брат Герман пошел обратно спать, никак не отозвавшись о случившемся. "У тебя был дурной сон", - сказала мама отцу. Это вывело его из себя. "А я говорю тебе, что он назвал меня Биллом и сказал, что мой час пробил!" Мы пошли к комнате Роя, открыли дверь и на цыпочках подошли к кровати. Рой спал сном праведника: сразу было ясно, что никакой безумной горячки у него нет.
Мама пристально посмотрела на отца.
- А я говорю, что это он сделал! - прошептал отец.
От нашего присутствия в комнате Рой, наконец, вроде бы проснулся и (как мы узнали гораздо позднее) был удивлен и потрясен.
- Что случилось? - спросил он.
- Ничего, - ответила мама, - просто папе приснился кошмар.
- У меня не было никакого кошмара, - сказал отец медленно и твердо.
Стоял он в старомодной ночной рубахе с разрезом на боку, странно висевшей на его высокой худощавой фигуре. Ситуация, прежде чем мы махнули на нее рукой и разошлись по спальням, скорее не разъяснилась, а, как это часто бывало у нас в семье, обострилась. Рой потребовал объяснить ему в чем дело, и мама невнятно пересказала то, что сказал ей отец. Тут глаза Роя засветились.
- Папа всё перепутал: было как раз наоборот! - сказал он. - Это я услышал, как папа встал с постели, и тогда спросил его, в чем дело. "Я всё устрою, - якобы ответил папа. - Билл внизу".
- Кто такой Билл? - спросила мама у отца.
- Не знаю я никакого Билла и ничего подобного не говорил! - раздраженно возразил он.
Никто из нас (кроме Роя, конечно) ему не поверил.
- Тебе приснилось, - сказала мама, - иногда бывают такие сны.
- Ничего мне не приснилось, - сказал отец.
Он уже был на взводе и стоял перед зеркалом на комоде, расчесывая свои волосы парой щеток: кажется, причесывание его всегда успокаивало. Мама рассерженно заметила, что стыд и срам взрослому человеку вскакивать среди ночи и будить больного ребенка только потому, что он (взрослый мужчина и отец) дрыхнул и увидел дурной сон. А надо сказать, что у отца действительно бывали иногда кошмарные сны, и снилось ему обычно, что гонятся за ним Лилиан Рассел с Президентом Кливлендом. Мы повздорили еще с полчаса, после чего мама постелила папе в своей комнате. "Все в порядке, мальчики", - сказала она твердо и закрыла дверь. Я еще долго слышал папино ворчание, прерываемое время от времени односложными сомнениями мамы.
Месяцев через шесть нечто подобное случилось уже между моим отцом и мной. Тогда он спал в соседней со мной комнате. Полдня после обеда я тщетно пытался вспомнить название города Перт-Амбой. Вроде бы, ничего сложного, но я перебрал в памяти все другие города, и даже слова и фразы вроде терракота, Валла-Валла, коносамент, вадемекум, хоки-поки, преамбула и Шуман-Хайнк, но Перт-Амбой оставался неуловим. Ближе всего к нему была, пожалуй, терракота, но и та - не слишком уж близко.
Даже в кровати, я всё еще мучился этой головоломкой и, лежа в темноте, позволил разгуляться нелепейшим фантазиям, будто такого города вовсе нет, как нет и самого штата Нью-Джерси. Я всё повторял и повторял слово "Джерси", пока оно не стало казаться совсем идиотским. Если вам когда-то случалось лежать ночью без сна и повторять одно и тоже слово тысячи, миллионы и сотни тысяч миллионов раз, вы поймете мое состояние. Я стал думать, что в мире нет ничего, кроме меня, и множество других столь же диких мыслей лезло в голову.
Постепенно от этой несусветности мной овладела тревога. Я стал подозревать, что можно свихнуться и от такого пустейшего дерганья ума, как бесплодный поиск терра-фирмы Пиггли-Виггли Горгонзола у Триумфальной Жанны д'Арк Святого Моисея в Пенатах. Мне вдруг неудержимо захотелось хоть с кем-то перемолвиться словом. Я чувствовал, что дурацкое и опасное смешение мыслей и фантазий зашло уже слишком далеко, и если я тотчас не найду названия этого городка и не засну, то и впрямь могу свихнуться. Поэтому я встал с кровати, пошел в комнату, где спал отец и потряс его. "Уг-мм?", - промычал он. Я потряс сильней, и папа, наконец, проснулся с отблеском сна и настороженностью в глазах.
- В чем дело? - хрипло спросил он.
Взгляд у меня, видно, и вправду был дикий, а волосы, всегда непослушные, ночью торчали, как у монстра.
- Что там? - спросил отец, приподнимаясь и готовясь соскочить с другой стороны кровати.
У него, наверно, мелькнула мысль, что все его сыновья рехнулись или вот-вот рехнутся. Теперь я вижу, как всё было похоже на ту ночь, когда Рой сказал, что папа Билл, и час его пробил. Но тогда я вовсе об этом не помнил.
- Слушай, - сказал я, - назови мне несколько городов в штате Нью-Джерси. Быстро!
Время было около трех ночи. Папа встал так, чтобы кровать оставалась между ним и мной, и стал натягивать штаны.
- Можешь не одеваться, - сказал я. - Просто назови несколько городов в штате Нью-Джерси.
Быстро одеваясь - я заметил, что он надел башмаки без носков прямо на босу ногу - отец стал перечислять дрожащим голосом разные города в Нью-Джерси. Как сейчас вижу, как он тянется за пальто, не сводя с меня глаз.
- Ньюарк, - произносил он, - Джерси-сити, Атлантик-сити, Элизабет, Патерсон, Пассаик, Трентон, Джерси-сити, Трентон, Патерсон...
- Это из двух слов, - перебил я.
- Элизабет и Патерсон, - сказал он.
- Нет, нет! - настаивал я раздраженно. - Это город с одним названием из двух слов, как "вверх тормашками".
- "Вверх тормашками?", - переспросил отец, медленно двигаясь к двери и улыбаясь слабой натянутой улыбкой, которая - как я понимаю теперь, но не понимал тогда - должна была меня успокоить.
В двух шагах от двери он вдруг прыгнул к ней и ринулся в холл так, что фалды пальто и шнурки на башмаках полетели за ним. Это бегство меня ошарашило. Я понятия не имел, что ему показалось, будто я не в себе; я только понял, что это он сам не в себе: может быть не совсем проснулся, и сейчас за чем-то гонится во сне. Я бросился за ним и схватил у двери в мамину комнату. Я слегка встряхнул его, чтобы совсем разбудить и как-то объясниться.
- "Мери! Рой! Герман!" - вопил отец.
Я тоже стал призывать братьев и маму. Мама рывком распахнула дверь своей спальни, и тут мы сбились в кучу и что-то кричали разом в полчетвертого утра: папа был полуодет, без носков и рубашки, а я - в пижаме.
- Что тут у вас на этот раз? - мрачно спросила мама, растаскивая нас в стороны.
Она, к счастью, всегда запросто управлялась что с отцом, что со мной, и никакие наши слова и поступки ее никогда не пугали.
- Посмотри на Джемми! - кричал отец. (В волнении он всегда называл меня Джемми).
Мама посмотрела на меня.
- Что случилось с отцом? - потребовала она ответа.
Я сказал, что не знаю, что он вдруг встал, оделся и выбежал из комнаты.
- Куда ты собрался идти? - холодно спросила его мама.
Она посмотрела на меня. Мы посмотрели друг на друга, тяжело дыша, но уже спокойнее.
- Он что-то болтал о Нью-Джерси среди ночи. Он пришел ко мне в комнату и попросил назвать города штата Нью-Джерси.
Мама посмотрела на меня.
- Это был обычный вопрос, - объяснил я. - Я хотел вспомнить название одного города и не мог заснуть.
- Вот видишь! - торжествующе сказал отец.
Мама на него не посмотрела.
- Идите оба спать, - велела она. - Не желаю вас больше сейчас слушать. Только не хватало одеваться и бегать по дому среди ночи!
Она вернулась в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Папа и я отправились обратно спать.
- С тобой всё в порядке? - спросил он.
- А с тобой?
- Ладно, спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Герман спросил за завтраком, что там у нас стряслось, но мама не позволила продолжить обсуждение.
- Поговорим о чем-то более разумном, - предложила она.
КОШКА ПТАШКУ СТОРОЖИТ...
В понедельник вечером мистер Мартин купил пачку сигарет "Кэмел" в самой людной табачной лавке на Бродвее. Был как раз театральный час, и в лавке столпилось человек восемь. Продавец даже не поднял на него глаз. Мартин быстро опустил пачку в карман плаща и вышел на улицу. Если б кто-то из служащих "Ф и Ш" увидел, что он покупает сигареты, у того глаза полезли бы на лоб от удивления, так как всем было доподлинно известно, что мистер Мартин не курит и никогда не курил. Но никто его не заметил.
Ровно неделю назад Мартин принял решение, что миссис Улгайну Бэрроуз нужно стереть. Слово "стереть" ему очень понравилось, потому что означало не более, чем исправление ошибки - в данном случае ошибки мистера Фитуайлера. Все вечера прошлой недели Мартин работал над планом, изучая его во всех аспектах. Вот и сейчас по дороге к дому он снова продумывал свой план. В сотый раз он пытался выявить и устранить любую неточность или неясность. Разработанный проект был прост и отважен, но сопряжен с немалым риском, и подвести могло любое звено цепочки. А ведь в том и была вся хитрость замысла, чтобы никому и в голову не пришло предположить в этом осторожную и аккуратную руку Эрвина Мартина, начальника канцелярии "Ф и Ш", о котором сам мистер Фитуайлер сказал однажды: "Человеку свойственно ошибаться, но мистеру Мартину - нет". Никто не должен был предположить его руку, если он, конечно, не попадется на горячем.
Попивая дома молоко из стакана, Мартин опять, как и все семь предшествующих вечеров, рассматривал свое дело против миссис Улгайны Бэрроуз. Начал он с самого начала. Ее квакающий голос и ослиный регот впервые осквернили кабинеты "Ф и Ш" 7 марта 1941 года (у Мартина была железная память на даты). Старый Робертс, начальник отдела кадров, представил ее как вновь назначенного советника по специальным вопросам при президенте фирмы мистере Фитуайлере. Эта женщина сразу же вселила в Мартина ужас, но он и виду не подал, протянул ей свою сухую руку, смерил сосредоточенным изучающим взглядом и одарил подобием улыбки.
- Что, - спросила она, бросив взгляд на его стол с бумагами, - волокём быка из болота?
Вспоминая этот момент за стаканом молока, он поёжился. Надо сосредоточиться на ее преступлениях в качестве советника по специальным вопросам, а не на мелких странностях характера. Сделать это ему, однако, было очень трудно, хотя он выслушал собственное возражение и согласился с ним. Изъяны этой женщины беспорядочно толпились и шумели в его уме, словно самочинно явившиеся свидетели. Уже почти два года она просто изводила его. В вестибюле, в лифте, даже в его собственном кабинете, куда она заскакивала, как цирковая лошадь, постоянно разносились обращенные к нему дурацкие вопросы: "Волокём быка из болота? Скубём горох? Катим бочку - ждем грозу? Огурчики засолили? Кошка пташку сторожит?"
Джо Харт, один из помощников мистера Мартина, объяснил ему, что значил весь этот вздор: "Она, наверно, болеет за бейсбольную команду Доджеров, а их комментатор "Рыжий Цирюльник" любит вставлять по радио такие фразочки - нахватался их где-то на юге. Джо попытался объяснить одну-две: "Скубём горох"- значит что-то вроде "Зададим им жару!", "Кошка пташку сторожит" - "У нас порядок!" Мистер Мартин не без труда выбросил всё это из головы. Это страшно раздражало, иногда сбивало с мысли, но он был слишком основательным человеком, чтобы решиться на убийство из-за такого детского вздора. К счастью, думал он, перебирая основные пункты обвинения миссис Бэрроуз, он сдержал себя и ни разу не сорвался.
Поделиться книгой: