Рассказы

- Будь здоров!

... Что-то ударило по плечу.

- Я ищу тебя по всей гостинице, - сказала миссис Митти. - Почему ты спрятался в этом старом кресле? Ты подумал, как я тебя найду?

- Всё сходится, - неопределенно сказал Митти.

- Что? Ты купил это как-оно-называется - бисквиты для щенят? Что у тебя в коробке?

- Калоши.

- Почему ты не надел их в магазине?

- Задумался, - ответил Митти. - Ты можешь себе представить, что я иногда думаю?

Жена взглянула:

- Когда вернемся домой, смерю тебе температуру.

Они вышли через дверь-вертушку - дверь насмешливо скрипнула. До автостоянки было два квартала. У магазина на углу жена сказала:

- Я что-то забыла купить. Сейчас вернусь, подожди минутку.

Минутка тянулась и тянулась. Пошел дождь с мокрым снегом. Уолтер Митти зажег сигарету. Он стоял у стены магазина и курил... Потом он распрямился и свел пятки вместе.

... - Не надо повязки на глаза, - сказал он с презрением, сделал последнюю затяжку и щелчком отбросил окурок. Чуть заметная улыбка играла на его губах. Он стоял лицом к направленным на него ружьям, прямо, не шелохнувшись, вызывающе гордый и надменный, не сломленный и не разгаданный до самого конца.

Интервью с леммингом

Усталый ученый, пешком путешествующий по горам Северной Европы, тяжело бросил рюкзак и собирался сесть на камень.

- Поосторожней, приятель, - произнес голос.

- Простите, - пробормотал ученый, с интересом отмечая, что к нему обратился лемминг. - Должен признаться, - добавил ученый, садясь рядом, что меня несколько удивляет ваша способность разговаривать.

- Вы, люди, - сказал лемминг, - всегда поражаетесь, когда другие животные могут то же, что и вы. В то же время животные могут многое из того, что вам недоступно. Ведь даже для того, чтобы застрекотать, подобно последнему сверчку, вам нужны жилы быка или лошадиный волос.

- Да, мы животные несамостоятельные, - признал ученый.

- Вы удивительные животные, - сказал лемминг.

- Мы, в свою очередь, всегда считали вас весьма удивительными. Буквально таинственными.

- Ну уж если мы занялись определениями на букву "т", - резко заявил лемминг, - то позволь мне приложить несколько к твоему виду - тупые, тщеславные, трусливые...

- Вы находите наше поведение малопонятным?

- Воистину да. Вы убиваете, мучаете, морите голодом и унижаете себе подобных. Вы уничтожаете природу, губите животных, заливаете землю бетоном, вы...

- Эй, - прервал ученый, - так ты всю ночь можешь перечислять наши грехи и ошибки.

- Всю ночь и весь день до четырех часов, - поправил лемминг. - Всю свою жизнь я посвятил изучению высших животных и знаю почти все, что стоит знать о вас.

- Так, значит, ты изучаешь мой вид, - начал ученый.

- Я знаю, что вы глупые, гадкие, грубые, - сказал лемминг, - хитрые, хищные, хвастливые, коварные, кровожадные...

- Постой, отдохни, - перебил ученый. - Да будет тебе известно, что я долгие годы изучаю жизнь леммингов. И мне ясно все, кроме одного.

- Чего именно?

- Не могу понять, - признался ученый, - почему вы, лемминги, вдруг срываетесь с места и топитесь в море.

- Забавно, - сказал лемминг. - А мне как раз не ясно, почему вы, люди, этого не делаете.

А ДОМА ЛУЧШЕ!

   Если вас вдруг потянуло в чужие страны, и вы не хотите, чтобы страсть к путешествиям погасла в вас насовсем ещё до всяких путешествий, не заглядывайте, ради Бога, в книжицу под названием "Карманный переводчик - Франция. Издательство Коллинз". Меня угораздило купить её в Лондоне. Книжку написали, чтобы научить англичан изъясняться по-французски в поезде, в гостинице, в недоумении, в разлуке и где хотите. Думаю, что приобретение это столь же похвально - я бы, увы, добавил, сколь и печально - и для американцев. Мне подобные помощники в поездках уже встречались, но ни один не навёл такого беспросветного, безнадёжного и безысходного уныния, как "ваш друг Коллинз".

   Здесь на каждой странице вы найдёте список английских выражений, расставленных одно под другим лесенкой, словно стих. А рядышком скачет по ступенькам французский перевод. Откроем первую страницу: "Порт прибытия". Начало, вроде, вполне сдержанное: "Носильщик, здесь мой багаж!" - "Porteur, voici mes bagages!" Но с этой минуты несчастья посыплются на вашу голову дождём и градом и будут длиться до самого конца, где разверзнется ад. Фраз, относящихся ко всяким горестям, в книжке в три раза больше, чем повествующих о приятных обстоятельствах. Вообще-то, мой жизненный опыт показал, что такая пропорция вполне справедлива, но избави меня Бог от терний, воспетых в сумрачной поэме Коллинза. Я опущу здесь французский перевод, хотя бы потому, что у людей, попавших в такие неудобные и нелепые обстоятельства, все иностранные языки мгновенно улетучиваются из головы, и они начинают взывать на родном английском. Выражения, как я упомянул, расположены в книжечке одно под другим, но здесь я поставлю их рядом (если хотите, можете переставить как вам угодно).

   Настоящие беды начинаются с канцоны, озаглавленной: "Таможня". Здесь вам предстоит выучить: "Я не могу открыть чемодан" "Я потерял ключ" "Пожалуйста, помогите мне закрыть чемодан" "Я не знал, что за это нужно платить" "У меня нет таких денег" "Я не могу найти носильщика" "Вы не видели носильщика с номером 153?"

   Последний вопрос кажется мне литературным шедевром, потому что скупыми средствами в нём зримо изображён турист, затерявшийся среди горы сумок и дюжины таможенников и ищущий отчаявшимся взором того единственного из, по меньшей мере, ста пятидесяти трёх носильщиков. Мы чувствуем, что носильщика с номером 153 ему не найти, и этот мотив печали кладёт последний трагический штрих.

   Наш турист, потеряв ключи и не найдя носильщика (но сопровождаемый, я полагаю, своей женой), садится, наконец, в поезд до Парижа, и приходит время идти в вагон-ресторан, хотя от воспоминания, во что таможенники превратили его чемодан, вскрывая без ключа, он должен был потерять всякий аппетит. Теперь до меня доносится ворчливый голос его супруги. "Кто-то занял моё место" "Простите, сэр, но это место - моё!" "Я не могу найти билет" "Я оставила билет в купе" "Я схожу за ним" "Я забыла перчатки (кошелёк) в вагоне-ресторане". Здесь звучит горькая нота обречённости, так знакомая всем путешествующим за рубежом.

   Потом следует глава: "Спальный вагон", начинающаяся не предвещающим ничего хорошего вопросом: "Что случилось?" и заканчивающаяся мольбой: "Можно мне открыть окно?" "Откройте, пожалуйста, это окно!" Мы понимаем, что никто, конечно, не сумеет открыть окна и турист со своей супругой задохнутся. В таком состоянии они прибывают в Париж, и сцена на запруженном перроне написана с восхитительной экономией средств: "Я что-то забыл(а) в поезде" "Свёрток, пальто" "Палку, плащ" "Зонтик, фотоаппарат" "Манто, чемодан". Растеряхи в полной растерянности.

   Теперь приходит очередь энергичной интерлюдии о путешествии в самолёте, и это одно из моих любимейших мест в сей быстролётной и грустной драме: "Пожалуйста, забронируйте мне место в самолёте, который вылетает завтра утром". "Будет ли в самолете какая-то еда?" "Прилетим ли мы вовремя?" "Воздушная яма" "Эта болтанка когда-нибудь кончится?" "Меня тошнит". "У вас есть бумажные мешки?" "Шум просто ужасный" "У вас есть вата?" "Когда же приземление?" Прочитав столь выразительный пассаж, я немедленно отказался от самолёта и облегчил себе жизнь, направившись в Париж через Ла-Манш.

   Теперь мы открываем главу "Гостиница", где всё идёт от плохого к хуже некуда: "Разве вы не получили моего письма?" "Я отправил его вам три недели назад" "Я просил номер на нижнем этаже" "Если вы не сможете предложить мне ничего лучшего, я поищу другую гостиницу" "Горничная никогда не приходит на звонок" "Я совершенно не мог заснуть из-за шума" "Я получил телеграмму. Я должен срочно выехать". Начинается паника, которую не успокаивает даже появление горничной: "Вы - горничная?" "Здесь нет полотенца" "Простыни сырые" "В номере не прибрано" "Я здесь видел(а) мышь" "Вы должны поставить мышеловку". (Я уверен, что мои отважные читатели, всё еще не отказавшиеся от поездки во Францию, просто сгорают от любопытства узнать, как же всё-таки будет по-французски "мышеловка"? Не стану вас томить: это "souriciХre" - но всё же лучше захватите её с собой). Теперь адские колокола слышны громче: "Эти туфли не мои" "Лампочка перегорела" "Радиатор слишком горячий" "В номере холодно" "Здесь сквозняк" "Вы принесли грязное бельё. Замените!" "Мне это не нравится" "Это несъедобно. Унесите назад!".

   Вижу, как жена туриста рассерженно шагает (без туфель) прочь от гостиницы и, вполне резонно, книжица следует за ней, сперва к "Гидам и переводчикам": "Вы задаёте слишком много вопросов" "Я вам больше ничего не дам" "Я вызову полицию" "Он может уладить дело".

   Она поднимает глаза на "Вывески": "Вход" "Вход бесплатный" (вдруг бальзам на душу, но не очень-то обольщайтесь!) "По траве не ходить" "Купаться воспрещается" "Кататься на велосипеде запрещено" "Остерегайтесь карманных воров" "Остерегайтесь шулеров" "Осторожно, злая собака!" "Сторож", "Швейцар" "Закрыто" "Закрыто от... до..." "Закрыто по воскресеньям и праздничным дням" "Только для сотрудников" "Занято" "Посторонним вход воспрещён".

   Потом в разделе "Как пройти": "Я заблудился" "Я ищу..." "Меня обокрали" "Этот человек меня ограбил" "Этот человек преследует меня по пятам". Теперь она спешит в "Дамскую парикмахерскую", где, для разнообразия, сперва всё идёт как по маслу, пока вдруг: "У вас вода, как кипяток. Вы меня обварите!"

   Она отправляется по магазинам, но и здесь нет покоя: "Вы меня обсчитали" "Я купила эту штуку два дня назад, но она уже не работает" "Здесь поломано" "Здесь порвано" "Это не мой размер". Теперь - в ресторан перекусить и взбодриться чашкой чая: "Салат несвежий" "Сплошной жир" "Запах какой-то странный" "Не взяли ли вы с меня слишком много?" "Пока я ела, кто-то стащил мой кошелёк" "Я забыла в уборной очки (часы, кольцо)".

   Разъяренная, она выбегает на улицу, а её муж, я думаю, опрометью бросился за ней из гостиницы, не глядя по сторонам. Поэтому, естественно, произошёл "Несчастный случай". Чтение этой скорбных стансов должно удержать слабодушного - о, нет, даже человека с отважным сердцем - у домашнего камина, в милом уюте: "Произошёл несчастный случай!" "Немедленно вызовите полицию" "Здесь есть врач?" "Вызовите скорую помощь" "У него серьёзная травма" "Её переехала машина" "Его сбили с ног" "Спина, позвоночник" "Лицо, палец" "Нога, голова" "Колено, бедро" "Ссадина, синяк" "Шея, нос" "Плечо, запястье" "У него перелом руки" "Он сломал ногу" "Растяжение связок" "Вывих кисти" "Большая потеря крови" "Обморок" "Он(она) без сознания" "У него обгорело лицо" "Опухоль" "Принесите холодную воду" "Помогите мне его перенести" (Пока заботятся о нём, о ней, кажется, совсем забыли - но ведь её всего лишь переехала машина).

   Теперь мы застаём мужа и жену в номере их жуткой гостиницы, обоих в постели, оба близки к истерике. Эта сцена озаглавлена "Болезнь": "Мне плохо, мне очень плохо, вызовите врача" "У меня болит..." "У меня всё болит" "Спина, грудь" "Ухо, голова" "Суставы, почки" "Лёгкие, живот" "Горло, язык" "Покажите язык" "Сердце пошаливает" "У меня сильная боль в этом месте" "Он плохо спит" "Он не может ничего есть" "У меня расстройство желудка" "У неё жар" "Я простудился" "У меня насморк" "У него высокая температура" "У меня кашель" "Вы сможете выписать мне рецепт?" "Что мне делать?" "Мне нужно соблюдать постельный режим?" "Мне уже лучше" "Когда вы придёте навестить меня?" "Желтуха, ревматизм" "Бессонница, солнечный удар" "Обморок, припадок" "Хрипота, ангина" "Лекарства, микстура" "Припарки, тёплое питьё" "Столовая ложка, чайная ложка" "Лейкопластырь, сенна" "Йод". Последний убийственный мазок йода, по моему - мастерский мазок.

   Наша чета, наконец, опять на ногах, потому что путешественники, волей не волей, должны быть люди крепкие - и мы встречаем их (в состоянии крайней замороченности и разбитости) в следующем разделе "Общеупотребительные слова и выражения": "Вам нужно помочь?" "Нужно, не нужно" "Хватит, продолжайте!" "Посмотрите сюда" "Посмотрите туда" "Посмотрите вверх" "Посмотрите вниз" "Почему, как?" "Потому что" "Вот это" "Где, когда?" "Здесь, там, никогда, иногда, всегда" "Этого слишком много", "Этого слишком мало" "Это дорого" "Это дёшево" "Кто, что, чей?"

   Можно представить себе, как вокруг, над и под несчастными супругами мечутся Валькирии. "Я вызову полицию" "Позовите полицейского!" "Я останусь здесь" "Помогите! Пожар!" "Вы мне поможете?" "Кто вы?" "Не знаю" "Я не желаю с вами разговаривать" "Оставьте меня в покое" "Хватит" "Вы ошибаетесь" "Сейчас же убирайтесь вон!" "Я тут ни при чём" "Это был не я" "Что я делал?" "Что я должен был делать?" "Я ничего не делал" "Позвольте мне пройти!" Книга несётся к безумному концу трагедии: вступают в полный голос все струнные и духовые: "Куда мы идём?" "Куда вы идёте?" "Куда они идут?" "Подойдите и посмотрите".

   "Где Британское консульство?"

   Гобои издают последний отчаянный крик, и занавес опускается.

   Ну, что - поехали во Францию?

ВЕЛИЧАЙШИЙ ЧЕЛОВЕК МИРА

    Оглядываясь с высоты нынешнего 1950 года на всё, что случилось тогда, остается лишь удивляться, как это не произошло гораздо раньше: ведь еще со времен Китти Хок Соединенные Штаты Америки слепо расставляли себе замысловатый силок, в котором должны были раньше или позже запутаться. Да и как было избежать, что в один прекрасный день не спустится с небес на ревущей машине национальный герой малого ума, низкого происхождения и без достаточных душевных качеств, чтобы выстоять перед неудержимыми валами славы, готовыми обрушиться на любого авиатора, пробывшего в небе дольше и улетевшего дальше других. И Линдберг, и Берд, к счастью для благопристойного облика нации в глазах восхищенного мира, были джентльменами, и другие наши знаменитые авиаторы - тоже. Они пронесли свои лавры с достоинством, выдержали сокрушительные шторма известности, взяли себе прелестных жен, обычно из хороших семейств, и незаметно удалились в частную жизнь и радости, которые могло принести их большое или не столь уж большое состояние. Ни одно недостойное происшествие не запятнало в глазах мира тех совершенств, которые он видел в своих героях, им же вознесенных на коварные вершины славы. Но исключение из правил, конечно же, должно было случиться, и случилось оно в июле 1937 года, когда Джек Смурч (по кличке "Кореш"), работавший когда-то помощником механика в гараже в Уэстфильде, штат Айова, вдруг совершил беспосадочный кругосветный перелет на потрепанном одномоторном моноплане "Брестхавенская Стрекоза III".

   Никто до Смурча в истории авиации и не помышлял о таком полете. Никто и не думал всерьез, что тут можно использовать нелепый вспомогательный плавающий бак для бензина, изобретение полоумного учителя астрономии из Нью-Гемпшира, доктора Чарльза Льюиса Грэшема, к которому Смурч отнесся с полным доверием. Когда этот малосимпатичный, тощий и хмурый двадцатидвухлетний парень из гаража впервые объявился в начале 1937 года на Рузвельтовском аэродроме и, медленно пережевывая кусок прессованного табака, заявил: "Я этих пилотов тыканых всех уделаю", газеты упомянули о планах полета на двадцать пять тысяч миль немногословно и не без иронии. Специалисты по аэронавтике и механическим транспортным средствам отвергли идею с порога, намекая, что это - шутка и насмешка над обществом. Ржавый, побитый и отлетавший свое самолетик просто не оторвется от земли, а вспомогательные баки Грэшема ни на что не пригодны, и вообще всё похоже на дешевый розыгрыш.

   Смурч, однако, навестив свою подружку в Бруклине, коробочницу с картонажной фабрики, о которой он впоследствии отзывался "моя пупочка", на рассвете памятного дня 7 июля 1937 года беззаботно забрался в свой чудной самолетик и взлетел, взяв с собой лишь галлон самогонного джина и шесть фунтов салями.

   Когда парень из гаража затарахтел над океаном, газеты вынуждены были сообщить уже вполне серьезно, что неизвестный молодой человек - его фамилию печатали с самыми нелепыми ошибками - действительно предпринял самоуверенную попытку облететь мир на разболтанной одномоторной штуковине, доверившись дозаправочному устройству спятившего учителя, но когда через девять дней крохотный самолетик появился, без единой посадки, над заливом Сан-Франциско и, чадя и чихая, но чудесным и непостижимым образом оставаясь в воздухе, взял курс на Нью-Йорк, аршинные заголовки, уже давно потеснившие с первых страниц все другие новости - даже сообщение об убийстве губернатора Иллинойса - разрослись до невиданных размеров, а материалы растеклись на двадцать пять, а то и тридцать колонок. Впрочем, можно было заметить, что в отчетах об эпохальном полете почти ничего не говорилось о самом авиаторе. И совсем не из-за недостатка фактических сведений о герое - скорее из-за их избытка.

   Репортеры, ринувшиеся в Айову, чтобы раскопать всю подноготную великого человека, едва только Смурча заметили с французского берега у городка Серли-ле-Мер, тут же обнаружили, что его жизненная история совсем не для печати. Мать Смурча, угрюмая кухарка в летнем ресторанчике туристского лагеря в окрестностях Уэстфилда, на все расспросы о сыне сердито отвечала: "Туда и дорога, чтоб ему потонуть!" Отец отсиживал где-то за кражу подфарников и пледов из автомобилей туристов, а слабоумного братца, недавно сбежавшего из заведения для малолетних правонарушителей в Престоне, штат Айова, уже разыскивали в западных городах за кражу бланков почтовых переводов. Эти ошеломительные открытия всё еще всплывали на поверхность, когда "Кореш" Смурч, величайший герой двадцатого века, с помутневшими глазами, подыхающий без сна и оголодавший, вел свою дурацкую тарахтелку над теми самыми местами, где сейчас раскапывали неприглядную историю его частной жизни, и направлял свой путь к Нью-Йорку, в объятия славы, равной которой не удостаивался ни один человек его времени. Газетам надо было сообщить хоть что-то о достижениях и жизненном пути юноши, но что они могли рассказать? Разумеется, не подлинные факты, потому что великая народная любовь к юному герою распространилась подобно огню по траве, еще когда он был над Европой, на полпути вокруг земного шара. Поэтому писали только, что он скромный, молчаливый и светловолосый парень, что его любят друзья и любят девушки. Единственный снимок Смурча, на котором он стоял у макета автомобиля в дешевой фотографии увеселительного парка, отретушировали так, что хамоватый коротышка стал выглядеть вполне пристойно, а его кривую ухмылку разровняли в приятную улыбку. Таким образом правду убрали подальше с глаз его восторженных соотечественников, которые и не догадывались, что семейство Смурчей наводило страх и ужас на своих соседей в захолустном городке Айовы и что от самого героя, благодаря его прошлым подвигам, в Уэстфильде не чаяли избавиться. Репортеры разузнали, что однажды он пырнул ножом директора школы, не до смерти, правда, но пырнул, а в другой раз его сцапали с напрестольной пеленой, которую он спёр в церкви, стукнув ризничего горшком пасхальных лилий. И за каждое из этих дел он исправно отсиживал.

   Большие власти в Вашингтоне и в Нью-Йорке тайно молились, как бы кощунственно это ни казалось, чтобы милостивое провидение припасло беду для ржавого истрепанного самолетика и его блистательного пилота, неслыханный перелет которого поверг весь мир в истерические восклицания осанны. Власти понимали, что лучи славы немедленно высветят прирожденное нутро хулигана, совершенно неспособного выстоять перед таким излиянием чувств. "Я надеюсь, - сказал государственный секретарь на одном из многих заседаний кабинета при закрытых дверях, где обсуждался этот национальный кризис, - я надеюсь, что молитва его матери будет услышана", - имея в виду слова миссис Эммы Смурч: "Чтоб ему потонуть!" Увы, было уже поздно: Смурч перепрыгнул через Атлантику, а затем через Тихий океан, как через мельничные пруды, и 17 июля 1937 года в 15 часов 3 минуты мальчишка из гаража блестяще посадил на три точки свой дурацкий самолетик прямо на Рузвельтовском аэродроме. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы чествования величайшего пилота в истории авиации ограничились немноголюдным скромным приемом. На Рузвельтовском аэродроме его встречала такая изысканная и пышная церемония, что она повергла в изумление весь мир. К счастью, однако, измотанный и обессилевший герой лишился чувств. Его вытащили из самолетика и тайком уволокли с поля, так что он не успел и рта раскрыть. Таким образом, ему не удалось смутить торжественность первой встречи, отмеченной высоким присутствием министров внутренних дел и флота, мэра Нью-Йорка Майкла Дж. Мориарти, премьера Канады, губернаторов Фаннимана, Гроувса и Критчфилда, а также целого ряда высокопоставленных европейских дипломатов. Смурч не успел очухаться и до грандиозного собрания в городской ратуше на следующий день. Его поспешно доставили в уединенную лечебницу и положили в постель. Между тем, величайшие умы страны постановили собрать тайную конференцию официальных лиц города, штата и правительства, на которую надлежало пригласить Смурча и там внушить ему, как подобает вести себя герою.

   В тот день, когда малорослому механику разрешили, наконец, встать и одеться, и когда он впервые за две недели смог набить рот табаком, ему позволили принять газетчиков, чтобы, так сказать, устроить проверку. Но Смурч не стал дожидаться вопросов.

   - Мужики, - сказал он, и корреспондента "Таймса" передернуло, - мужики, можете сказать своим чудакам из разных стран, что я натянул Линдберга, ага? И, да, я вставил этим двум лягушкам!

   Под "двумя лягушками" он имел в виду двух доблестных французских летчиков, которые месяцем раньше попытались совершить перелет всего через половину земного шара, но, к несчастью, пропали без вести над океаном. Представитель "Таймса" набрался смелости вкратце объяснить Смурчу приемлемые формулы ответов на вопросы в таких ситуациях. Он объяснил, что не следует произносить заносчивых фраз, принижающих достижения других героев, в особенности, героев других стран.

   - Кончай, парень! - оборвал его Смурч. - Я их уделал, да? Я им всем воткнул! Так и скажу об этом. Так он об этом и сказал. Ни слова из столь потрясающего интервью не было, конечно, напечатано. Напротив, газеты, послушные тайному директорату, который был учрежден для этого случая из государственных мужей и редакторов, сообщили задыхающемуся в нетерпении миру, что "Джеки", как его вдруг стали называть, согласился лишь сказать, что он чрезвычайно счастлив и что любой смог бы сделать то же самое. Корреспондент "Таймса" написал, что Джеки со скромной улыбкой возразил: "Боюсь, что мое достижение несколько преувеличивают". Этих газетных статей герою, конечно, не показывали, и такое ограничение отнюдь не умерило растущей зловредности его характера. Ситуация и в самом деле принимала серьезный оборот, потому что Смурч бурчал: "пора отсюда сматывать", и его нельзя было более скрывать от нации, жаждавшей узреть своего идола. Да, это был самый отчаянный кризис, вставший перед Соединенными Штатами со времен гибели "Лузитании".

   И вот во второй половине дня двадцать седьмого июля Смурч, как по мановению волшебной палочки, оказался в конференц-зале, где собрались мэры, губернаторы, правительственные чиновники, психологи-бихевиористы и редакторы. Он одарил каждого рукопожатием своей вялой влажной лапки и короткой нелюбезной ухмылкой.

   - Порядок, ага? - сказал он

   Когда Смурч уселся, встал мэр Нью-Йорка и с очевидным пессимизмом попытался объяснить, что следует говорить и как себя вести, когда его представят всему миру, а закончил свою речь высокой похвалой доблести и целеустремленности героя. За мэром выступил губернатор Нью-Йорка Фанниман и, трогательно объяснившись в преданности, представил Кеймерона Споттисвуда, второго секретаря американского посольства в Париже, которому поручили обучить Смурча этикету официальных церемоний.

   А небритый герой сидел в кресле, расстегнув рубашку, мял рукой свой замызганный желтый галстук, посасывал самокрутку и слушал с ухмылкой.

   - Я усёк, - вдруг заговорил он. - Хочешь, чтобы я там стоял, как пацан, да? Хочешь, чтобы хрюкал перед ними как поросенок на задних ножках, как ваш Линдберг, да? А фиг тебе!

   У всех перехватило дыхание, пронесся вздох и сдавленный шепот.

   - Мистер Линдберг, - начал сенатор Соединенных Штатов, побагровев от гнева, - и мистер Берд...

   Смурч, чистивший ногти складным ножиком, опять подал голос:

   - Берд? Этот дурдон пузатый?

   В комнату вошел еще один человек. Все встали, кроме Смурча, который продолжал возиться с ногтями и даже не поднял глаз.

   - Мистер Смурч, - строго произнес чей-то голос, - Президент Соединенных Штатов!

   Кое-кто полагал, что присутствие высшего представителя исполнительной власти несколько укротит нрав юного героя, и Президента, благодаря немалому содействию прессы, удалось тайно доставить в неприметный зал.

   Воцарилась тяжелая и мучительная тишина. Смурч поднял глаза и сделал Президенту ручкой.

   - Порядок, дядя? - спросил он и начал скручивать новую сигаретку.

   Тишина сгущалась. Кто-то сдержанно покашлял.

   - Чего мы тут потеем, мужики! - сказал Смурч и расстегнул еще две пуговицы, открыв волосатую грудь со словом "Сади" в татуированном сердце.

   Высокие и важные персоны в комнате, вставшие перед лицом самого серьезного кризиса в новейшей американской истории, обменялись обеспокоенными взглядами. Никто не знал, что делать дальше.

   - Кончай, мужики, волынить, - сказал Смурч. - Когда я там должен потрепаться на вашей ассамблее? А навар будет, да? - и он недвусмысленно потер большим и указательным пальцем.

   - Деньги! - воскликнул, побледнев, потрясенный сенатор штата.

   - А ты за так хотел? - спросил Кореш и пустил щелчком окурок за окно. - За так не обломится. Большие доллары надо! - И он стал сворачивать новую сигаретку.

   - Большие доллары! - повторил он, хмуро разглядывая рисовую бумагу.

   Он откинулся в кресле и одарил каждого из государственных мужей по отдельности кривой ухмылкой, насмешкой зверя, знающего свою силу, улыбкой леопарда, спущенного с поводка в зоомагазине.

   - Давай, мужики, пошли где прохладнее, - сказал он. - Парите меня тут, как в курятнике.

   Смурч встал, подошел к открытому окну и стал разглядывать улицу с высоты девятого этажа. До него долетали слабые крики мальчишек-газетчиков, и он расслышал свое имя.

   - Эй, пацаны! - заорал он и с хохотом перегнулся через подоконник. - Слушайте меня! Вы им там скажите... - кричал он вниз.

   Плотную группу мужчин, напряженно сгрудившихся за ним, вдруг словно пронзила безумная искра. Казалось, прозвучал безмолвный приказ. Но ни единый звук не нарушил мертвую тишину. Чарльз К.Л. Брандт, секретарь мэра Нью-Йорка, оказался к Смурчу ближе всех. Он вопросительно взглянул на Президента Соединенных Штатов, а побледневший и мрачный Президент коротко кивнул. Брандт был высок, крепок и когда-то играл полузащитником за "Ратгерсов". Он шагнул вперед, схватил величайшего человека мира за штаны и левое плечо и выбросил в окно.

   - Боже, он выпал из окна! - воскликнул какой-то остряк-редактор.

   - Пойдемте отсюда, - сказал Президент.

   Несколько человек подскочили к нему, и он быстрым шагом удалился в их сопровождении к боковому выходу. Издатель "Ассошиэйтед пресс", привыкший к таким ситуациям, взял руководство на себя. Он резко приказал части присутствовавших уйти, а другим - остаться, быстро изложил версию случившегося, которой надлежало появиться в газетах, послал двух человек на улицу, чтобы они проследили, чем кончится трагедия, велел сенатору разрыдаться, а двум конгрессменам - изобразить нервный приступ. Одним словом, он умело подготовил сцену к гигантскому действию, которое должно было последовать. Предстояло сообщить потрясенному горем миру печальную историю о безвременной случайной смерти, постигшей исключительно выдающуюся и ослепительную личность.

   Похороны были, как вы помните, самыми изысканными, церемонными и торжественными из состоявшихся когда-либо в Соединенных Штатах Америки. Монумент на Арлингтонском кладбище с чистой беломраморной стелой и вырезанным на постаменте простеньким самолетиком до сих пор притягивает к себе исполненных глубокого почтения паломников. Все нации мира воздали возвышенную хвалу маленькому Джеки Смурчу, величайшему герою Америки. В назначенный час вся страна проводила его двумя минутами молчания, и эту трогательную церемонию соблюли даже ошарашенные обитатели Уэстфилда в штате Айова - об этом позаботились агенты Департамента юстиции. Одному из них специально поручили стоять с печальным видом в дверях летнего ресторанчика в лагере для туристов сразу же за городом. Здесь, под его строгим взглядом, миссис Эмма Смурч склонила голову над двумя шипящими на сковороде бифштексами - склонила голову и отвернулась, чтобы тип из секретной службы не заметил на ее губах кривой и странно знакомой ухмылки.

ДЕВЯТЬ ИГОЛОК

   В Колумбусе, штат Огайо, где есть у меня пара друзей-приятелей, случилось три года назад одно забавное происшествие. Жаль, что меня при этом не было!