Ангелы над Москвой

— Ты неправильно понял, — мягко произнес архангел, положив руку на плечо Димы. — Хамдиэль дарит тебе не любовь небесного создания по имени Оля, а дружбу вполне земного существа. Смотри! — и он указал куда-то назад.

Дима оглянулся. В начавшей сереть тьме виднелся силуэт чего-то большого, черного… Силуэт задвигался, приблизился, завилял хвостом и подсунул лобастую голову под Димину руку. Дима машинально погладил пса. Тот обрадовался, мигом вскочил на задние лапы и, немножечко даже наклонившись — так громаден был этот зверь — шлепнул мокрым языком по Диминому лицу.

Не зная, что и сказать, Дима повернулся к ангелам, но… Рядом стояла только Оля. По щекам девушки катились две слезинки, а еще две искрились на цветке орхидеи в ее руке.

Хозяева!

Вездесущий степной ветер заполнил воздух тонкой взвесью пыли, и зарево разгорелось в полнеба. Бескрайние просторы открывались на востоке, и в безбрежную даль убегала тьма на запад… Весенняя степь просыпалась. На глазах у изумленного Димы распускались тюльпаны — красные, желтые, белые; высвобождали лепестки алые и розовые маки; голубели лазурными вкраплениями цветки льна и цикория.

Головатый пес, в жизни не видевший подобного великолепия, жался к Диминому колену и тянул носом по ветру. Ничего опасного запахи не сулили, но цветы, шевелящиеся как живые, доверия не внушали.

— Оля! — опомнился Дима. — Это твои фокусы? Не цветут же тюльпаны одновременно с маками! И синий лен — не из этих мест…

— Ничего, — ответила девушка. — Организуем маленький климато-биологический катаклизм в честь нашего возвращения. Тебе разве не нравится?

— Нравится. И собаке, похоже, нравится. Хотя он и боится немного… Как мы его назовем?

— Не знаю. Пусть живет рядом без имени пока что, а там сам подскажет. Дима, — помолчав, добавила Оля, — знаешь, мне страшно хочется домой, в Москву. Но я боюсь увидеть, что с ней стало…

— Но ведь хочется? Значит, поселимся в Москве! А город… построим заново. Потом. Когда будет, для кого…

Оля посмотрела на Диму пристально и влюбленно, притянула его к себе, нежно и сильно поцеловала. Оторвалась от поцелуя уже со смехом, задыхаясь то ли от нехватки воздуха, то ли от счастья.

Пес сидел и одобрительно смотрел, как люди скачут, схватив друг друга за руки, в дикарском танце, изображющем полную свободу, радость и счастье. Наконец они расцепили руки, стали целоваться, и собака запрыгала вокруг своих хозяев, стараясь достать по-жирафьи длинным языком обоих сразу.

— А я знаю, как мы его назовем, ага! — вскричала Оля, оторвавшись от любимого. — Ты видел, Дима, как у него уши по морде плюхают, когда он скачет?

Дима видел.

— Тогда он будет Плюх! Слышишь, псина, — Оля повернулась к огромной собачьей морде и заглянула в умные глаза, — ты теперь Плюх! Слышишь? Ты Плюх! Плюх!

Пес остановился, присел, повернул голову, вслушиваясь в слова, потом серьезно кивнул и прорычал, старательно выговаривая слоги:

— Хо-ро-фо…

У Оли отвисла челюсть, а Дима сел прямо там, где стоял.

Новая Москва

Отыскать город, когда-то большой, величественный, оказалось не так просто. То есть точка с нужными географическими координатами никуда не исчезла, но гордого мегаполиса уже не было. На его месте, и южнее, и западнее, плескалось самое настоящее море, сообщающееся с мировым океаном и на севере, и на юге.

— Надо же, Оля! — говорил Дима. — Люди опасались, что парниковый эффект растопит ледники, и вот их нет тысячу лет, а потепление только произошло…

— Море здесь было задолго до появления людей, — возразила Оля. — Иначе откуда бы столица строилась белокаменной? Просто все вернулось на круги своя… Только на месте Воробьевых гор — остров. Тут и поселимся?

— Идет, — согласился Дима. — Руины жилого комплекса превратим в скалы, а между ними поставим свой домик…

— А рядом, — требовательно заявила Оля, — чтоб лужок зелененький был. И прудик с ивами.

— Ведь ты и сама в силах переделать все так, как тебе угодно. Получше меня умеешь.

— Ну-у, — капризно протянула девушка. — Я хочу, чтобы ты-ы…

* * *

Островок совсем уж маленьким назвать было трудно. Пешком его за день, пожалуй, не обойти. И даже не оббежать. Хотя Плюх и пытался несколько раз…

Но после нескольких часов ровной трусцы у него начинали болеть лапы, и он бросался в воду — отдохнуть, поплавать — а после выскакивал на берег, отряхивался, восстанавливал дыхание и ложился вздремнуть минут на десять.

Похрапывая естественно и беззаботно, Плюх спал сколько получалось, и просыпался уже к ночи. Такой собаке нечего бояться и ночью, и путь можно было бы продолжить, но там, позади, оставались неохраняемые хозяева! И пусть сторожить их как будто не от кого, отсутствовать ночью все равно не годилось. Как-то не уживалась в голове Плюха эта мысль. Поэтому он разворачивался и вскачь пускался назад.

На острове Плюху нравилось. В дом, который хозяева возвели для себя, он заходил не часто — просто не видел нужды. Ну, вкусненьким поманят, а так… В зарослях всегда можно изловить какую-нибудь живность. А если нырнуть поглубже, то и рыбу ухватить не проблема. Рыбы же не верят, что бывают под водой плавающие и до дна ныряющие собаки? Вот и приходится им доказывать, что собака — она и в море собака.

Только когда дельфины приплывают, рыбы не поймать. Вся сбегает на глубину. И Плюху дельфины досаждать пытались. То носом под брюхо ткнут, то хвостом по морде съездят. Пришлось одного за длинное рыло хватануть — ох, и орал он! Дельфин, конечно, животное крупное, но и Плюх — отнюдь не малыш. Так схватит, что не вырвешься, как не крутись здоровенным глянцевитым телом…

Другому весельчаку довелось улепетывать с понадкусанным хвостом. Все, не балуют больше. Но рыба, как дельфинов услышит, сама удирает. Тогда Нюша, кошка здешняя, остается без обеда.

Нюша откуда взялась, Плюх не знал. Появилась — и все. Сразу стала порядки свои наводить… Дескать, не то, что внимательно обнюхать, но и ближе чем на метр приблизиться — не смей, а то спина горбом, шипение змеиное и когтистые лапы — как мельница.

Глупая какая! Плюх, если б захотел, мог бы ее проглотить в один присест вместе с лапами и когтями, но он — совсем не такой, чтоб обижать маленьких. Ему просто интересно… И скучно: хозяев вечно нет, и день, и два, и три — с такими не поиграешь и не поговоришь. Иногда только вечером выберутся из дому как ни в чем не бывало, и давай Плюха тормошить да расспрашивать. Редко очень… Дима говорит — заняты сильно. А Оля улыбается и гладит, и говорит только, что Плюх — хорошая собака… Хорошая, да, но скучно ему.

В общем, это Оля Нюшу принесла. Откуда-то с другого острова. Из какой-то Москвы… Нюша — она тоже хорошая. Бояться Плюха быстро перестала. И даже предпочла исследовать местность, держась поближе к черному гиганту. О-о-очень удивилась, когда увидела, как Плюх уплыл далеко в море, а потом еще и нырнул. Не могла поверить, когда пес ей подарил улов: макрель величиной с саму кошку.

Плюх тогда вылез из воды с рыбиной в зубах, положил ее перед Нюшиным носом, а сам отошел в сторонку, вроде как пучки водорослей на берегу обнюхать, да ракушку блестящую лапой потрогать. У Нюши глаза аж загорелись, когда она макрель возле себя обнаружила, и стоило рыбине хлопнуть хвостом, как кошка изо всей силы хватила ее лапой и тут же вцепилась зубами в загривок.

Плюх улегся тогда на берегу, так, чтоб прибой доставал до брюха, и зажмурился на солнышке. Скоро к нему совсем близко подошла сытая и довольная Нюша, потерлась тихонько и сказала: «Плюх хороший…» Говорила она почти так же, как и Оля, только тоньше. И выговор — очень правильный, Плюху так ни в жизнь не научиться.

Они, конечно же, подружились. Плюх познакомил Нюшу со всеми — и с нелюдимым конем Моргенштерном, жившим на дальнем конце острова, но иногда приносившемся на зов хозяев. И с мудрым вороном Кроу, понимавшим все с полувзгляда и дававшим время от времени такие советы, что даже Оля качала головой, соглашаясь. И с веселыми хулиганистыми дельфинами, с которыми кошка поладила неожиданно быстро…

Дельфины, как увидали ее на берегу, тут же стали высовываться, драть глотки, свистеть, брызгаться. А Нюша — ноль внимания. Прошагала на причал, села и умывается, капли с себя соленые слизывает, чтоб шерстка блестела.

Дельфины, конечно, тут как тут. Из воды высовываются, соловьями заливаются, чирикают, щелкают, в общем — привлекают внимание. Нюша — нет, даже не смотрит. Умывается. Тогда один из них положил голову на край причала, и говорит: «Плюх — собака, я — дельфин, а ты кто?» Нюша у него и спрашивает, как будто не слышала вопроса: «У тебя имя есть?»

Этот в ответ что-то прочирикал и прощелкал — наверное, представился на своем дельфиньем языке. А Нюша и говорит: «Мы будем звать тебя Булькой. Это — твое земное имя. Запомни его!» И потрогала лапкой мокрую дельфинью голову, тихонько так…

Запомнить? С этим у дельфинов проблем никаких. Любой дельфин может хоть три часа подряд рассказывать, каким путем он добирается от океанского берега до этой вот бухточки, и ни разу не собьется.

В общем, вся дельфинья стая вмиг окружила причал, повыставляла морды и зачирикала: «И меня! И меня назови! И мне дай земное имя!»

Нюша каждого трогала лапкой, и каждому давала имя. Так что теперь они — не просто безымянные морские гуляки, а уважаемые члены общества. Даже самой маленькой имя досталось — Колибри.

После этого дельфины исчезли почти на месяц: Кроу рассказал Бульке, кто такие колибри, и стая уплыла посмотреть на этих птичек своими глазами.

В тот же вечер Дима поинтересовался у Плюха, как идут дела на острове, и Плюх ему подробно рассказал обо всем происшедшем. Не без ревности рассказал: ведь не кошки должны имена раздавать, в самом деле…

Но Дима только погладил пса и успокоил: это хорошо, что он, Плюх, следит за порядком. И что кошка инициативу проявляет — тоже хорошо и вполне разумно. Давно нужно было ввести дельфинов в общество, да все как-то руки не доходили… И к мудрому ворону Дима велел прислушиваться, потому что они с Олей очень часто отсутствуют, а без умного руководителя даже на таком крохотном островке сложно.

Плюх, конечно, согласился с каждым Диминым словом. Во-первых, он хозяин: как сказал, так и будет. А во-вторых, и в самом деле Кроу очень умный. Такой же умный, как сам Плюх сильный, а то даже еще умнее.

А Нюша — она просто всегда знает, что нужно делать. И ворону, между прочим, тоже никогда не перечит. Раз такое дело, надо будет завтра Кроу позвать на рыбалку, угостить свежей скумбрией.

Кто живет в Москве?

Оля обшарила развалины Москвы, возвышавшиеся над водой, и отыскала в них самую обычную кошечку. Она рассказывала Диме, как, одевшись в свое человеческое тело, и даже украсив его удобной для прогулок одеждой, ходила по уцелевшим кварталам бывшей столицы, пытаясь узнавать и вспоминать улицы без применения ангельской проницательности.

На душе было горько, и сердце билось часто. Дома на не затопленных морем участках давно превратились в груды осыпей, заросших дикой зеленью. Асфальт широких улиц исчез, рассыпавшись в простой щебень, на котором росло все, что только могло вырасти на каменистой почве.

На акации, кое-как выросшей на солоноватых водах морского побережья, уже старой, треснувшей надвое и склонившейся к холму из древних стройматериалов, Оля увидела кошку. Совершенно обычную кошку, очень молодую, не слишком крупную, сплошь изукрашенную рыжими, серыми, черными и белыми пятнами. Кошка с удивлением застыла, разглядывая необычное создание, но не убегала, хотя и страшилась пошевельнуться.

Оля оставила под деревом плошечку с молоком, немного сырого мяса и кусочек ароматного свежесваренного кальмара. И удалилась…

К молоку кошка осталась равнодушна. Мясо съела с удовольствием, хотя говядина вряд ли была привычной едой для мелкого хищника, живущего на городских руинах. Зато бело-розовая плоть кальмара кошку пленила…

Оля с улыбкой смотрела, с какой опаской кошка обнюхивала новую для себя пищу, как осторожно попробовала ее, как отошла в сторонку и прилегла, прислушиваясь к собственным ощущениям — и не умаляя внимания к окрестностям. А после решительно и смело съела остаток.

На третий день кормлений кошка встречала Олю, картинно вышагивая навстречу, мурлыкая, помякивая, и изгибая хвост вопросительным знаком. В тот день Оля ее впервые погладила, а через неделю, уже совсем ручную, взяла на руки.

Всем своим существом Оля тогда ощутила, как тревожилась кошка, поднимаемая к плечу, и как быстро оценила выгоды от своего нового положения: во-первых, тепло, высоко и безопасно. Во-вторых, сытно и спокойно. В-третьих, можно не опасаться завистников и конкурентов, которые затаились там и сям, но напасть боятся, так как чувствуют, что на сей раз сила — на стороне кошки, вооруженной теперь не только когтями, но и необычной защитницей, наверняка опасной по-настоящему…

Оля поняла, что выбор, причем обоюдный, сделан. И тогда она сосредоточилась, тщательно перестроила структуру нейронных связей в нервной системе зверька, увеличила электрический потенциал нервных клеток, активизировала дыхание и питание клеток кошачьего мозга, а после в один миг вложила в это существо толику разума и знаний.

Так на свете появилась новая живая душа, разумная, думающая и чувствующая.

Пережив перемены, кошка вдруг спрыгнула с рук, мигом вскарабкалась на дерево и вгляделась вдаль, принюхиваясь.

— Что с тобой? — спросила ее Оля.

— Волкособаки. Крупные — не достанут, и не станут ждать, когда я слезу, уйдут, — ответила кошка. — Но месяц назад приходила другая стая. Там были мелкие волкособаки. Их много. Они лазят по деревьям почти хорошо. Ловят мышей и крыс, душат, и отдают их крупным. Крупные защищают мелких. И возят их на спине, когда плавают. Нам надо бежать!

Кошка округлила глаза и спустилась под ноги к Оле.

— Бежим отсюда! — просительно заворковала она, увиваясь вокруг ног девушки.

— Нет, — сказала ей Оля. Никуда мы не побежим. Мне волкособаки, даже самые страшные, не опасны. А тебя я им не отдам. Так что не бойся…

До вечера Оля просидела с кошкой, рассказывая и объясняя ей, что не все так ужасно в этом мире. А к ночи поняла, что привязалась к животному, и оставить ее среди гор щебня и зарослей амброзии уже не сможет.

Основоположницей, праматерью разумного кошачьего племени придется, наверное, стать какой-нибудь другой кошке. А эту она заберет с собой, на остров.

Степи, небо, океан…

Дима, когда выслушал всю эту историю, только улыбнулся. То же самое он пережил в степных краях к северо-востоку от города, где отыскал табун диких лошадей. Гордые, сильные, быстрые, они спасались от волкособак бегством — а иногда и хищники спасались от них бегством… Дима присмотрел самого резвого и симпатичного жеребенка, подружился с ним, и однажды наделил того разумом…

Молодой конь сразу затосковал. Ему стало скучно в стаде себе подобных. Поначалу он с радостью носился с другими лошадьми, но скоро бездумные игры стали ему надоедать. А безмозглые подруги, только и падкие, что на мощь да на стать, начали раздражать.

Моргенштерн (Дима и сам не знал, почему назвал молодого жеребца темной масти Утренней Звездой), не находил себе места. Ему удалось отличиться: однажды на пути табуна встала стая волкособак. Силы были равными, и вожаки двух сообществ выжидали, решая, что делать…

Не дожидаясь команд и особенно ни на кого не глядя, Моргенштерн бросился в самую середину стаи, схватил зубами поджавшего хвост и не успевшего отскочить зверя, вскинулся на дыбы и со всего размаха ударил хищника о землю. Отбежал… Стая оторопело обнюхала труп соплеменника. Так еще никогда не поступал ни один конь! Копыта — вот оружие лошади! Зубами пользуются только волки! Правила были нарушены. Обескураженные волки поспешили скрыться…

Моргенштерн ждал признания. Но вместо этого его стали сторониться свои же. Они смутно осознавали, что непредсказуемое поведение одного может навлечь опасность на всех, и им захотелось от этого одиночки избавиться. Моргенштерн к этому моменту уже превратился в мускулистого и полного сил самца. Стоило ему захотеть, и он без труда отбил бы себе несколько самок, и ушел бы хозяином собственного табуна. Этого, собственно, от него и ждали. Ждал вожак табуна, крупный и тяжелый, уже не такой быстроногий, но все еще очень сильный конь. Ждали и стройные кобылицы, в предвкушении супружеского счастья раздувающие ноздри и трясущие шелковистыми гривами. Ждал этого и Дима, в глубине души поверивший в быстрое и успешное начало рода разумных травоядных.

Вот только сам Моргенштерн все ожидания обманул.

— Ты один? — удивленно спрашивал Дима.

— Один, — уныло вздохнул конь.

— А кобылицы как же? — интересовался Дима.

— Скотобаза… — презрительно фыркнул конь и добавил, выдержав уничижительную паузу: — Ж-животные… Забери меня отсюда! Или приходи почаще…

Почаще не получалось. Земля, такая крохотная из космоса, на две трети покрытая водой, оказалась очень немаленькой планетой с огромным количеством потаенных уголков, в каждом из которых обосновались свои обитатели, царили свои порядки, правили свои короли. Господнему велению не воспротивишься: приказано создать разумную жизнь без людей — будь любезен, ангел, старайся.

Получилось у тебя вразумить животное? Пожалуй в Место Силы, вносить разумное существо в реестр. Только судьбы им, первым, выдумывать не нужно: впиши в Книгу Судьбы хотя бы имя, а там уж как сложится…

Нужно еще заниматься и океаном… С многочисленным семейством китов Дима нашел общий язык быстро. Он отыскал в океане кита, отдыхавшего на поверхности, опустился ему на спину, походил, прислушиваясь к зарождающемуся в мозгу сонного гиганта интересу: для птицы бродящий по спине великоват, а чтобы представлять опасность — мелковат…

Тогда Дима спрыгнул в воду, чтобы кит увидал его воочию. Удивление, которое испытало это огромное млекопитающее, Дима ощутил сразу. И тут же в ангельском сознании прозвучал вопрос:

— Ты — человек?

— Я ангел, — ответил Дима, — в облике человека.

— Про человека, — медленно продолжил мысль кит, — у нас ходят предания. Об ангелах неизвестно ничего…

— Я пришел дать вам разум, — избегая многословных объяснений, сообщил киту Дима.

— Разум — это то, что отличает нас от рыб? — осмыслив Димины слова, подумал кит.

— Да.

— Тогда ты опоздал, — мысленно улыбнулся, как показалось Диме, кит. — Мы всегда были разумны. Мы всегда умели говорить между собой. Мы даже отличаем звезды от планет…

Месяц, или полтора, или все два ушли на общение с пернатыми. Попугаи к появлению разума отнеслись благосклонно. Они и раньше отличались недюжинной сообразительностью, а теперь и вовсе стали завоевывать — где умом, где силой, где лестью и хитростью — главенствующие позиции в птичьем царстве. Процесс шел медленно, без эксцессов и катаклизмов, и Дима решил, что невмешательство — и здесь лучший способ регулировки отношений внутри птичьего общества.

Правда, населяют попугаи только экваториальную область, а в высоких широтах их роль досталась врановым. Вот тут-то и Диму, и Олю ждало подлинное открытие.

В обучение к Диме первым попал молодой ворон, живший на кронах роскошной дубравы, заполнившей долину в предгорьях Татр. Ворон оказался на редкость способным учеником и благодарным слушателем. Больше года он не отлетал от Димы дальше, чем на несколько шагов, и, наконец, ему было объявлено, что он может приступать к выполнению своего предназначения…

С энтузиазмом и решительностью Кроу (он сам придумал себе имя) взялся за дело. Дима встречал его в небе Приуралья, а Оля видела его кувыркающимся в брачном танце над Шотландией. Его птенцы подрастали на Пиренеях, и он учил их всему, чему сам научился от Димы, а потом заповедывал плодиться и размножаться — и улетал в неосвоенные районы. Время от времени он просил Диму или Олю перенести его на Американский континент, и после этого исчезал в тамошних гаремах лет на пять-шесть.

Не менее напряженно трудились и его потомки. Не уставали вороны заботиться и о своих собратьях: серых воронах, грачах, галках, скворцах, сороках. Обширное воронье племя скоро стало сколь жизнеспособным, столь же и неуязвимым, и каждая птица считала своим долгом поведать птенцам о подвигах уже полумифического Кроу…

Так складывалась религия, и сам Кроу этому не мешал. Более того, кое-где, пребывая инкогнито, он прослыл несравненным знатоком легенд о себе самом, и на все вопросы слушателей, обращенные к себе, отвечал одно: «Кроу — улетел в лучший мир, и ждет вас там…»

Когда ему начали молиться, он понял, что дело сделано. Вот тогда он вернулся на остров к Диме и Оле, после чего улетать больше не желал.

Миры Хамдиэля