Ангелы над Москвой

— Ты в курсе? — спросил Ксор Хамдиэля.

— Нет, а что?

— У нас нет ни миллиардов, ни даже миллионов лет на эволюцию и отбор. Уверен, Силы и Господства так рассчитали моменты вращения, что взаимопроникновение Туманности Андромеды и Млечного Пути начнется с областей нашего обитания. Солнечная система и мы окажемся в пределах непосредственной досягаемости друг друга наипервейшим образом.

— Естественно, — кивнул Хамдиэль. — Но отсутствие времени на создание жизни — это плохо. Это значит, — проговорил он, вздохнув, — что действовать придется хирургическими методами. Давай-ка вот что: состав атмосферы первым делом отрегулируем. Причем высвободившийся углерод, Ксор, заскладируй в одном месте. Как закончишь, я примусь за синтез одноклеточных, а ты, будь добр, приведи кругооборот воды в местной природе к жизнерадостному знаменателю.

— Надеюсь, земного многообразия видов ты создавать не станешь?

— Да какое тут многообразие?.. Самые необходимые для людей растения и животные чтоб закрепились, и ладно…

Работа закипела. На планете, получившей имя Амдиэль, задули ураганные ветры невозможной силы, заволновались океаны безумными штормами, задвигалась твердь. Все, что должно было произойти с неживой материей за сотни миллионов лет, неспешно и постепенно, шло в темпе, убыстренном многократно.

Как в ускоренном кино вырастали, одновременно разрушаясь, горы. Огромные водные массы конденсировались над сушей и выпадали сплошными колоннами ливней, наполняя водой озера, впитываясь в почву, собираясь в ручьи и реки.

Триллионы одноклеточных водорослей волею Хамдиэля наполнили верхние слои океанов, положив начало всепланетной пищевой цепочке. Водоросли продуцировали кислород и служили источником существования планктона. Планктон усваивался и мелкой рыбешкой, и крупным морским зверем.

Человечество, пришедшее ниоткуда и произошедшее ни от кого, расселялось по морским побережьям. У него имелось достаточное время на осуществление нескольких попыток цивилизоваться, локально самоуничтожиться, возродиться и достичь технических вершин.

Для экономии времени и упрощения развития, лук, колесо и топор людям были дарованы с самого начала, и тратить драгоценные тысячелетия на их изобретение и освоение не пришлось. Не понадобилось и подсказывать начавшим крепнуть племенам и родам, что грабительство куда более прибыльно, чем производство. И что чужие самки всегда интереснее своих — по крайней мере, первоначально.

Как только у населения планеты появлялась традиция воровать женщин, Ксор и Хамдиэль делались спокойны за будущее народонаселения: начиная с этого момента опасность вырождения исчезала. Но заняты они были так, что не раз возблагодарили Господа за безмерность ангельского терпения и неисчерпаемость духовных сил. Забот хватало бы и с одним миром, с десятком обитаемых планет их возникло не в десять, а в сто раз больше.

Сколько тел сменили ангелы, пока собственным примером вдохновили подопечных на рискованную, но такую выигрышную охоту на зверя величиной с мамонта! Растительноядным собирателям некогда было бы развивать науку, технику и производство, и они до скончания времен с удовольствием паслись бы в джунглях. У ангелов же имелось совершенно конкретное задание: подготовить цивилизации к нападению на Землю!

Память о Земле, оставленная душам, не давала им покоя ни днем, ни ночью. Едва научившись растирать и смешивать краски, мыслящие существа большинства созданных миров начинали рисовать невиданные картины. На их полотнах возникали пейзажи с зеленью лесов и голубизной неба (даже при том, что родная планета могла иметь в естественных своих красках лишь оттенки красного). Повинуясь неясным посылам, самодеятельные скульпторы высекали фантастических животных с рогами, растущими изо рта, или шеями, куда более длинными, чем самые разросшиеся хвосты. Мечтателям грезились звезды, складывавшиеся в россыпи созвездий — и ничего, что за сплошной облачностью никто из людей ни разу в истории не видел ни единой звезды. Вера жила в памяти новых людей, и вера вдохновляла их. Миролюбивостью они не отличались — уж такими их создал Хамдиэль. Разрушать любили до самозабвения — это Ксор постарался.

Зачем все это? Кто знает… Ксор не знал, и спросить было не у кого. Хамдиэль же в подобном знании и не нуждался: духу созидания чужды сомнения. Приказано — нужно исполнять!

Решение Ксора

Пригубив янтарно-коричневый состав, искрившийся в сполохах костра, сложенного из ароматного сандала и медово пахнущей вишни, Ксор поставил рюмку на столик. На густо-бордовой плотной скатерти поблескивали серебряные приборы, тарелки тонкого фарфора, высокие либо пузатенькие графинчики с разноцветным содержимым.

Ужин подходил к концу.

— Спасибо, Хамдиэль, — проговорил Ксор, с интересом рассматривая толстую сигару в своей руке. — Где ты научился потреблять столько ядов одновременно?

— В Москве, в ресторанах на Тверской… Текила понравилась?

— Не сказать, чтобы очень вкусно. Но действие необычное, согласен.

— Не вкусно ему!.. — проворчал Хамдиэль. — Тут на триста парсеков голубой агавы и следов не сыскать, а он текилы захотел натуральной…

— Ну, не сердись! Зато утка в мандариновом соусе с зеленым рисом — верх совершенства! Знаешь, если б не эта утка, я б уже три часа назад улетел! А так — сижу вот с тобой, ем, пью… К сигаре принюхиваюсь, — и Ксор потянулся к костру, чтобы выудить пылающую деревяшку для розжига табачных листьев.

— Учти, сигару в затяжку не курят, — предостерег Хамдиэль. — Я чувствовал, Ксор, что ты что-то задумал, но не знал что. Вот и устроил пиршество на закате: закат-то тебе хоть нравится? Так что сделано все это чтоб ты сам рассказал…

— А что тут рассказывать, Хамдиэль… Чем дальше смотрю я на наши десять колоний, тем больше мне хочется прихлопнуть их всех одним махом.

Ксор покрутил в руке разожженную сигару, затянулся еще раз, поморщился, отмахнулся от клубящегося у лица дыма и швырнул табачный сверток в огонь.

— Ты ж только посмотри, каких уродов мы с тобою понасоздавали!

Хамдиэль пожал плечами и скривил недовольную физиономию.

— Почему уродов… На Амдиэле они крепкие и сильные, как буйволы — сила тяжести велит. Диэль — планета холодная, там они все в мехах, пушистые. Самые настоящие белые медведи, только маленькие, быстрые и разумные. А чем тебе плохи обитатели Миэля? Видят плохо, это да — глазки у них невыразительные — зато зубы блестят и плавники светятся: планетка — сплошной океан.

— Ну, да, — подтвердил Ксор. — На жарком Эляме люди тоже получились неплохие: смуглые, тонкие, кареглазые. Вот только не люди они, Хамдиэль, а звери. Даже хуже, чем звери.

Хамдиэль снова пожал плечами.

— Нам так задано… Наше дело — выполнять волю господню как можно лучше. Но разве наши с тобой творения не совершенны? Особенно с учетом дефицита времени на их выведение и вскармливание?

— В том-то и дело, Хамдиэль, что совершенством эти создания я назвать не могу. Они — злобные хищники.

— Даже сверхзлобные, — согласился Хамдиэль. — Что из того? Их ждет война, а не фестиваль народного творчества, и они должны победить, а не просто поучаствовать ради получения памятного знака.

— Должны? — удивился Ксор, — с чего ты взял? Быть может, обойтись без кровопролитного завоевания вполне даже получится?

— Ну, как же, — терпеливо стал разъяснять чернокожий ангел, поудобней устроившись на толстом ковре с подушечками, и время от времени подбрасывая в костер деревяшки. — У нас с тобой в распоряжении не просто души. У нас — тоскующие по Земле изгнанники. Они должны вырасти, пройти кузницу межвидового отбора и во всеоружии вернуться на Землю. Где и утвердиться.

— Хамдиэль! — заговорил Ксор после непродолжительного молчания. — Я хочу создать свой мир. Не такой, как мы тут с тобой десятикратно наваяли… Я хочу, чтобы мои люди были добрыми, умными и справедливыми.

Хамдиэль кивнул, соглашаясь с желанием друга.

— Ну, — усмехнулся Хамдиэль, — будь готов. Точнее, народы твои пусть будут готовы. Как только эти наши десять миров начнут захват Земли, твой мир тоже окажется в зоне оккупации.

— Искренне надеюсь, — саркастично улыбнулся Ксор, — что за грядущие тысячелетия от этих твоих десяти миров мало что останется.

— Увидим, — примирительно сказал Хамдиэль.

Но никто не отозвался. Ксора уже не было. Ни возле догоревшего костра. Ни на планете, половину которой окутала ночь. Ни даже во всей галактике по имени Туманность Андромеды.

Мир Ксора. Охотник

Почти голый человек, часто дыша и напряженно озираясь, стоял недвижимо. Перед ним простиралось не слишком ровное пространство горного луга, ограниченное скалами, осыпями и речушкой, огибавшей этот луг, и срывавшейся искрящимся водопадом в бездонную пропасть узкого ущелья.

Пропасть эта зияла прямо за спиной человека. Она была бы непреодолима и для зверя, однако несколько десятилетий назад на самом краю лужка укоренилось семечко горной сосны. Поначалу слабый, росток благодарно отозвался на распыленную влагу и яркое солнце, и вскоре вырос в крепкое дерево. Обычно горные сосны не растут слишком большими: прохладно в горах, почва бедновата, да и полив не постоянен. Но этой сосне повезло: луговая земля оказалась питательной, влажной и рыхлой, и укорениться ей повезло на припеке.

Дерево вытянулось и вскоре зашумело раскидистой кроной. Оно росло и крепло несколько десятилетий, но вот однажды край ущелья, подмытый водным потоком, осыпался, корни дерева обнажились, и первый же серьезный порыв ветра опрокинул его, стремясь унести вниз, изломать, раздробить, расщепить.

Дерево, вопреки злой судьбе, удержалось. Верхушка его легла на противоположный край ущелья; частично уцелевшие, корни продолжали подавать в ствол и крону живительную влагу. Вечно так продолжаться не могло, но… продолжалось.

Сначала звери, а потом и люди отыскали этот мостик. На лугу возникла хорошо заметная тропа, протоптанная горными львами, вечно рыщущими в поисках добычи, и расширенная людьми, странствовавшими неизвестно куда и бог весть зачем. Львы этих странников старались обходить: люди бродили группами, носили с собой копья и топоры, разжигали костры и с вожделением поглядывали на мелькающие вдалеке плотные львиные шкуры. Этих взглядов звери предпочитали избегать, ибо слабые, на первый взгляд, двуногие таки умудрялись обряжаться в одежды из шкур сильных львов, хитрых гиен и даже могучих, непобедимых медведей. Люди чаще всего тоже старались обойтись без встреч с клыкастыми хозяевами круч и вершин. Но не всегда этих встреч избежать было легко…

Вот и сейчас человек стоял спиной к мостику, лицом к лугу и напряженно ждал, когда же зашевелятся пучки густой травы, выдавая подбирающихся хищников. В руке он сжимал ясеневое древко копья, острие которого оснастил рогом убитого буйвола. Грозное даже на вид оружие могло сослужить человеку прекрасную службу, если б ему противостоял лев или медведь, но опасность на сей раз исходила от стаи шакалов. Обитающие обычно в долинах, они увязались, почуяв добычу, за человеком, шедшим вместе с женщиной и двумя детьми. Они бы, наверное, отстали, когда человек убил днем одного, а вечером еще одного зверя; но ночью им удалось украсть ребенка. И стая почувствовала: человек не всесилен…

Конечно, стае шакалов забираться во владения горных львов рискованно и даже безрассудно, но человек, его самка и оставшийся детеныш были так близки и так аппетитны, что удержаться от преследования не удалось. И вот теперь человек стоял, озираясь; шакалы лежали где-то в траве, не шевелясь и выжидая команды осторожного вожака; женщина с ребенком, перебравшись по дереву через ущелье, с волнением ожидала своего мужа; а горный лев, заслышав шум и почуяв запах, затаился в стороне, желая, чтоб человек с копьем поскорее исчез, а шакалы… Куда деваться шакалам? Это в долине им есть куда бежать и где прятаться, здесь же их участь предрешена — раз уж лев положил на них глаз.

Ксор спустился за спиной стоявшего и тихонько потрогал того по плечу. Охотник бросил быстрый взгляд назад, увидел высокого светловолосого человека и вновь застыл, вглядываясь в заросли. Однако взгляд его стал мягче, и в выражении лица появилась надежда: вдвоем легче справляться с опасностями.

— Кто ты? — коротко спросил охотник.

— Твой создатель, — спокойно ответил Ксор. — Львы, шакалы, эта трава и дерево у тебя за спиной — тоже моих рук дело.

Охотник молчал. Тогда Ксор добавил:

— Пока я рядом, ничего не произойдет. Даже это копье не упадет на землю.

Он выхватил из напряженной руки человека копье, поднял его на уровень глаз, и отпустил. Копье осталось висеть в воздухе.

Охотник недоверчиво покосился на высокую, но абсолютно неподвижную траву, посмотрел на копье и перевел взгляд на Ксора.

— Создатель? Чего ты хочешь, создатель шакалов, которые украли вчера у меня дочь?

— Вон ту? — Ксор показал рукой на другую сторону ущелья. Охотник повернулся, вытянулся и закрылся рукой от солнца, чтоб получше видеть.

На другой стороне пропасти, прячась за ветвями сосновой кроны, женщина прижимала к себе малютку-девочку, а рядом стоял, насупившись и озираясь, мальчик постарше.

— Девочку украли шакалы, а я отнял ее у шакалов. Чтобы вернуть тебе. Чтобы ты мне верил. Ты слышишь меня? — сказал Ксор громко, потому что охотник рассматривал свое семейство и никак не реагировал на слова.

— Да, слышу.

— Тогда скажи: чего ты ждешь? Почему стоишь тут, когда твоя жена уже давно на другой стороне? А лев не хочет попадаться тебе на глаза, собравшись пообедать шакалами?

— Я чувствую, что на другой стороне — избавление. Но не могу пройти…

— Я знаю, почему ты боишься ступить на ствол дерева, — мягко сказал Ксор. — В своей прошлой жизни ты испытал страх: за спиной у тебя был огонь, и никакой возможности спастись, а перед тобой — окно, из которого в погожий денек можно было увидеть не только Гудзон и Манхэттен, но и корабли на океанском рейде…

— Ты говоришь непонятными словами, создатель.

— Неважно… В общем, ты в прошлой жизни шагнул с большой высоты, испугавшись пожара. Поэтому теперь тебе страшно ступить на этот мостик.

— Огня я тоже боюсь, так что ты, наверное, говоришь правду. Но что из того, создатель?

— А вот что… Ты можешь смело ступать на ствол этой сосны и идти к жене. Упасть я тебе не дам. Удержу, вот как удерживаю твое копье.

Охотник бросил торопливый взгляд в сторону. Копье покоилось в воздухе.

— Но страха твоего я перебороть не могу. Ты должен сам его пересилить.

Охотник с ужасом взглянул в провал, судорожно сглотнул и спросил:

— Там… На той стороне ущелья… с нами будет все хорошо?

— Некоторое время, — кивнул Ксор. — Лев, хозяин здешних мест, после того, как вы удалитесь, изловит вожака шакальей стаи, а потом и всех его сородичей. Сыт он будет несколько дней. После пойдет по вашим следам. Тебя он опасается, так как уже имел дело с охотниками. Но еще больше опасается остаться голодным.

— Он нападет?

— Он — нет. Вы успеете уйти за границы его территории. Там дальше, ниже, ближе к долине, живет пещерный медведь, и лев не сунется в те края.

— Я никогда не видел пещерного медведя…

— Постарайся и дальше его не встречать. Потому что твое копье ему понравится. Мясо из зубов выковыривать…

Охотник улыбнулся. Потом вскочил на толстый ствол поваленной сосны и медленно пошел, не оглядываясь и не глядя под ноги. Его взгляд был устремлен вперед, руки разведены в стороны. Копье плыло рядом.

Завоеватель

Разозленный донельзя царь не вошел, а ворвался в шатер, шуганул склонившихся в поклоне дев, угостил затрещиной мальчика, расставлявшего свечи, и бухнулся на трон так, что прочное дерево заскрипело, а иссиня-черные доспехи лязгнули.

Мыслимое ли дело! Три месяца войско в походе, сколько чужих земель захвачено, народов пленено, городов повержено — а казна как была пуста, так пуста и осталась!

Он еще наследным принцем понимал, что простым его царствование не будет. Венценосный папаша к концу жизни подувлекся роскошествами, а о наполнении казны забыл. Да и раньше об этом не слишком-то заботился… Советники, понятно, не стали перечить монарху, жадно вбирающему радости последних мгновений жизни, и позволили истратить заемные средства на оплату пурпурных шелков; тонкокожих заморских плодов, истекающих сладостным и ароматным соком; диковинных рыб, которых как ни готовь — невозможно испортить! А жрицы храма богини сладострастия? Это ж сколько пришлось отцу пожертвовать настоятелям, чтоб три десятка искуснейших дев поселились при дворе? Причем каждую неделю две или три новых приезжали, и столько же уже обжившихся, познанных, признанных — уезжали, не взирая на мольбы и не слушая протестов…

Наследный принц и сам попал под чары одной из иноземных красавиц — вон она, стоит смиренно! — но одно дело утехи плоти, другое — существование всего государства. Незадолго до смерти отца советники докладывали, что общая сумма задолженности не превышает полуторасот возов серебра, что очень немало для такой страны, как Кассор! Немало, но посильно: царскому двору принадлежат огромные площади горных пастбищ, на которых потомственные пастухи, истинные кассорцы, испокон веку разводят тонкорунных коз и овец. Два-три года торговли драгоценными шерстяными тканями и пушистой пряжей, твердым соленым сыром — первой закуской во всех кабаках Кассора — и долг покрыт!

Не хватит поступлений от шерсти и сыра — не беда, скалистые берега страны — излюбленное место обитания моллюсков, которые способны ничтожную песчинку за те же два-три года превратить в полновесную жемчужину. И делать-то ничего для этого особенно не нужно: достаточно возле колонии ракушек, прилепившихся к подводным скалам, насыпать песку. Песок, правда, приходится возить издалека — ну, да что это за расходы? Один тюк некупленного пурпура позволил бы завалить песком весь берег…

Но когда престарелый отец наконец скончался, взору коронованного наследника предстало государственное хранилище ценностей, в котором серебра, золота и самоцветных каменьев едва набралось — в пересчете на имевшую хождение монету — возов пятьдесят. Зато расписок, подписанных и запечатанных главой казначейства вместе с сиятельным монархом, было предъявлено аж на шестьсот возов! Чтоб вернуть одни только проценты по этим шкуродерным займам, и пастухам, и собирателям жемчуга пришлось бы трудиться до конца жизни.

В общем, юный Алаксор нашел выход. Сам, без помощников и подсказчиков! Он понял, что нужна победоносная война. Не маленькая, междуусобная, которая частенько опустошала просторы Кассора или сопредельных ему государств (не затрагивая, впрочем, больших городов), а большая, долгая и серьезная. Алаксор, когда объявил свою волю подданным, не был обескуражен гулом недовольных голосов. Во-первых, война для любого кассорца, а равно и любого иноземца — это что-то вроде шахматной партии. Жизнь человеческая священна, и никто не станет сводить на поле боя солдат, вооруженных орудиями убийства и намерениями раскроить череп ближнему. Достаточно выставить на стратегически верные позиции свое войско, дать противнику убедиться в бесплодности его тактических ухищрений — и победа признана. С наложением контрибуции и взятием дани, а как же иначе… Но без бессмысленного уничтожения самых ценных ресурсов любого государства — людей. А во-вторых, предложив соотечественникам дальний военный поход, Алаксор был по-царски щедр и не по-царски мудр. Всех, абсолютно всех своих сторонников и противников, обязанных по роду, должности и положению принимать участие в царских затеях, он наделил поместьями, имениями и даже целыми деревнями. Не оставив себе почти ничего… Кроме дворца и парка, в котором когда-то играл ребенком. Когда ошеломленные подданные спросили, что же будет питать царскую семью, Алаксор ответил: «Надежды».

Тогда самые благородные и преданные заявили, что их родам исстари позволено делить трапезу с царем. И уж если царь решил питаться надеждами, они не променяют участия в царских обедах на банальную недвижимость и устаревшие средства производства. Тем самым от щедрых подарков отказываясь…

Вслед за ними потянулись сомневающиеся, и им Алаксором было тут же даровано право разделять трапезу с царем, а также сидеть в его присутствии.

Самые твердолобые и жадные смолчали, и придворные ожидали, что царь найдет способ воздействия на них. Но нет: Алаксор подчеркнуто ровно общался со всеми, не делая разницы между теми, чье участие в походе было куплено, и теми, чей патриотизм и преданность оказались неразменными.

Вот тогда-то к царю повалил простой люд, челом бия о своем желании отправиться на ратные подвиги со столь мудрым, добрым и справедливым царем.

Войско собралось и оснастилось (на средства самих воинов) за полтора месяца. Уже три месяца длился сам поход. Собранных с поверженного противника денег едва хватало, чтоб расплатиться с армией: дневной заработок солдата царь положил куда более высоким, чем дневной заработок ремесленника.

Другого Алаксор, в общем-то, и не ожидал: положение дел у небогатых соседей общеизвестно, и рассчитывать на богатую добычу в сопредельных странах было бы смешно. Однако неделю назад они вошли в пределы государства Астар, а эта страна на весь мир славилась неоглядностью своих земель и несметностью своих богатств. Семь дней шло войско по дорогам Астара, и правители городов даже не попытались помериться силами с Алаксором. Их подношения, не скупые, но и не особенно щедрые, позволили содержать армию, но что толку в этом содержании?

И вот сегодня, наконец, Алаксор увидел в туманной дымке пики башен Рокса, столицы Астара. И еще увидел, что все пространство в поле зрения — а взгляд, брошенный с холма, охватывал громадную территорию — усеяно шатрами вражеского войска.

В лагерях кипела жизнь: сновали баталеры и маркитанты, суетились кашевары, дымили походные кузницы — словом, несчитаный люд, хоть боком касающийся военного дела, жил полнокровно и весело.

И не было никакой другой возможности справиться с этой силой, кроме как дать ей бой. Сходу, с марша, без отдыха и раскачки. Алаксор остался стоять на холме. Войско Кассора, тоже немаленькое и неслабое, спешно разворачивалось в боевом порядке, занимая максимально выгодные позиции на оставленной ему территории, укрепляя фланги кавалерией и наращивая мощь ударной группы тяжеловооруженной гвардией.

Но даже если бы поле битвы выбирал сам Алаксор, даже если бы он смог выставить не только действующие наземные, но и еще не созданные воздушные, и даже мифические подземные подразделения, победа — из-за огромного численного преимущества — оставалась за Астаром.

С тяжелым сердцем вышел Алаксор на встречу с главнокомандующим противника, императором Астара. Признать поражение немыслимо, не признать поражения невозможно тем более. Признать — значит согласиться на бесспорную выплату сумм, назначенных победителем. Конечно, Алаксору пойдет в зачет его доброе отношение к захваченным городам, но все равно: требования Астара многократно превысят всю добычу Кассора в этой трехмесячной войне. Не признать их — значит, оказаться окруженным кольцом вражеского войска. Выйти из осажденного лагеря позволят только тем, кто присягнет на верность правителю Астара. Выпустят, тут же примут на службу, и без промедления командируют в самые отдаленные от родного Кассора районы, на границы, за которыми живут дикие и жестокие племена, не стесняющиеся воевать, убивая… Еще и семью позволят из Кассора выписать, и с транспортировкой ее помогут.

Алаксор разглядывал позиции войск вместе с правителем Астара, и не находил ни единой возможности для оспаривания своего поражения.

Отчаяние захлестнуло его душу. Преисполненный горечи, он выхватил из ножен меч и изо всей силы ударил императора, улыбавшегося столь явной победе. И, похоже, убил его. А после почти бегом вернулся в свой шатер, упал в кресло и застыл, не зная, что делать.